Текст книги "Ставка на мертвого жокея (сборник рассказов)"

Автор книги: Ирвин Шоу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

– Ну и как отреагировал на это отец?

– Да он только рот открыл, как в прихожую вплывает эта женщина и рот ему ладошкой закрывает. "Фредерик,– говорит,– уже поздно, нас ждут внизу". И они ушли, правда, поблагодарили меня за чай,– бесстыдная троица, понятия не имеют о порядочности.

Клэрис, женщина разумная, нашла слова, чтобы восстановить обычный порядок и семейную гармонию:

– Мне кажется, мама, тебе больше не о чем беспокоиться,– уверена, он правильно тебя понял.

– Могу только это ему посоветовать! – горячо отозвалась миссис Малл.– Или я захлопну дверь у него перед носом.

В течение недели или даже больше, по сообщениям миссис Малл, все шло хорошо. Мистер Малл посетил ее трижды, один, был довольно спокоен и несколько рассеян. Она проявляла терпимость, тактично не поднимала тему рыжеволосой и ее ребенка – вылитой копии ее мужа.

Но вот в него вновь вселился бес – ночью, в субботу, раздался звонок в дверь. Открывает и видит: стоит он со своей обычной наглой ухмылкой на губах, а рядом, под ручку с ним,– рыжеволосая в прозрачном, узком крепдешиновом платье – из-под него ясно, как при дневном свете, видна каждая складка корсета,– и этот увалень, ее парнишка, с точно такой же субботней наглой ухмылкой, как у его отца...

– Стоит он в коридоре,– миссис Малл рассказывала это Клэрис утром в понедельник,– широко улыбается,– получает, видно, большое удовольствие от чувства собственной вины,– и говорит: "Мы случайно проходили мимо и подумали: может, тебе одиноко и ты не прочь немного побыть в нашей компании".

Миссис Малл пришлось ждать до понедельника, чтобы все рассказать дочери, так как на уик-энд Клэрис уехала в Провиденс, навестить семью мужа, мистера Смолли. Такая вынужденная задержка помогла ей запечатлеть в памяти с мельчайшими деталями виденное, и она торопливо все это стала излагать, не сняв даже шляпки, в гостиной Клэрис:

– На него я бросила лишь один мимолетный взгляд, зато долго, со значением разглядывала эту рыжеволосую и ее зачатого в преступном грехе сынка. Это, конечно, не могло остаться без внимания твоего отца, держался он довольно развязно: "Разве ты не собираешься пригласить нас, Берта, хотя бы на минутку?" Стоял между нами как бык-победитель на ярмарке. "Ведь предупреждала тебя, Фредерик,– вежливо, но твердо подвожу я черту.– А теперь уходи и не смей больше никогда подниматься ко мне по этой лестнице!" "Да что ты, Берта?" – уговаривает меня так медоточиво, умасливает – всегда это умело использует, едва речь заходит о женщине. Ну, быстренько его осадила, повторила строго: "Уходи! Не желаю больше иметь с тобой ничего общего! Долго все выносила. Не трать зря время на уговоры! Дверь закрывается!" И закрыла у него перед носом, но не захлопнула, чтобы не доставить удовольствия этой его рыжей – пусть не думает, что я разозлилась. Но закрыла резко. Через дверь слышу минуту-две их горестные перешептывания, а потом ногами зашаркали вниз по лестнице, а я спать легла.

Через час звонит в дверь, кричит: "Я теперь один, Берта, впусти меня ради бога!" Но я лежу, не двигаюсь: ни звука не издаю. Всю ночь в дверь названивал, возился возле двери; только я бесповоротное решение приняла, ничем себя не выдала, ни единым шорохом не дала ему понять, что слышу его звонки и возню.

В конце концов, когда взошло солнце, дал он последний, отчаянный звонок, в последний раз крикнул: "Я ухожу, Берта, прощаюсь с тобой навек!" Хоть обида от этих слов легла мне на сердце,– не ответила: давно пора преподать ему урок. Вот и все, так я положила конец всему, что связано с твоим отцом.

Клэрис попыталась было убедить мать – дай, мол, отцу еще один шанс,-но отказалась от своей затеи: уж очень у нее выражение лица грозное, и челюсти так плотно сдвинуты... Принесла ей чашку чаю, постаралась, как могла, утешить. Внимательно следила, как она надевает шляпу – точно солдат перед боем шлем, и долго прислушивалась к ее шагам на лестнице. Пошла делать свои ежедневные покупки – такая беспощадная и одинокая...

Целый день думала Клэрис о матери, о том, как сильно жгла ей сердце любовь к отцу все эти сорок лет,– нашла ведь в себе силы дать ему от ворот поворот, пусть даже теперь, когда его так долго нет в живых, и все только из-за какого-то поцелуя на крыльце отеля у Кротонского водопада в 1921 году.

А когда пришел домой с работы мистер Смолли, жена холодно глядела, как он снимает ботинки, спокойно садится на стул, надевает очки, чтобы почитать вечернюю газету, и размышляла: вот этот человек не способен вызвать такую всепоглощающую страсть ни у одной женщины на свете; через десять дней после того, как гроб с его телом опустят в могилу, ей не удастся вспомнить о нем ничего, даже как отвратительно, на публику он манерничает.

– Ах,– муж устало уселся поудобнее и развернул газету.– Какой ужасный день! Все время занят, ни минуты отдыха...

Клэрис снова окинула его долгим, горьким взглядом.

– Чем же? Надуванием бедняков и этих несчастных погорельцев – из-за пожара лишились всего,– только чтобы не платить им положенной компенсации за понесенные убытки?

– Клэрис...– Мистер Смолли, оторвав глаза от газеты, укоризненно посмотрел на жену; удивленный и напуганный, почувствовав новую, страстную, тревожащую нотку в ее голосе, он осознал наконец, что в этом браке никогда ничего хорошего для себя не добьется.– Что я такого сделал?

Но Клэрис ничего не ответила: молча надела пальто и вышла. Направилась она в бар на Третьей авеню, неподалеку от угла улицы Блумингдейл.

ТОГДА НАС БЫЛО ТРОЕ

Мунни Брукс проснулся от двух прогремевших за окном выстрелов; открыв глаза, он уставился в потолок. Если судить по слабому свету в комнате,-окна зашторены,– ясно, что на улице солнечно и тепло. Он повернул голову: на соседней кровати спит Берт – тихо, не издавая никаких звуков; аккуратно наброшенное на голову одеяло стережет все его сны. Мунни вылез из кровати и, прошлепав босыми ногами к окну, раздвинул шторы.

Последние остатки утреннего тумана поднимались, словно завитки, от полей, а далеко внизу глянцевая гладь моря сияла под лучами октябрьского солнца. Еще дальше, там, где побережье делало большой изгиб, Пиренеи своими зелеными острыми грядами тянулись к мягкому, как пух, небу. Из-за стога сена, в сотне ярдов от террасы отеля, вышел охотник с собакой – не торопился, на ходу перезаряжал ружье. Глядя на него, Мунни с удовольствием вспомнил, что накануне вечером любитель поесть лакомился только что убитой, разжиревшей после обильного летнего сезона куропаткой.

Старик охотник, в голубоватой робе рыбака и рыбацких резиновых высоких сапогах, солидно, осторожно ступал за своей собакой, пробираясь через срезанное жнивье. "Стану стариком,– невольно пришло в голову Мунни, в его двадцать два,– вот точно как он буду в такое октябрьское утро".

Пошире раскрыл шторы, взглянул на часы: уже начало одиннадцатого; вчера допоздна засиделись в казино в Биаррице. В начале лета, когда отдыхали на Лазурном берегу, один лейтенант-парашютист продемонстрировал им надежную систему выигрыша в рулетку; с тех пор старались почаще посещать казино. Система влетела им в копеечку; никогда еще не удавалось выиграть за один раз более восьми тысяч франков, что порой заставляло их сидеть, наблюдая за вращающимся колесом, до трех утра. Но нужно отдать ей и должное: с того времени, как они встретили лейтенанта, ни разу не проигрывали. Все это делало их путешествие довольно приятным, даже не лишенным определенной роскоши, особенно когда оказывались в таких местах, где работало казино. На номера фишек в системе не обращалось никакого внимания, все сосредоточивалось на цвете – красном или черном – и предусматривалось ритмичное удвоение ставок.

Этой ночью они выиграли только четыре с половиной тысячи франков и ради них проторчали в казино до двух ночи. Но все же сейчас, когда он проснулся так поздно в ясную осеннюю погоду от того, что охотник стрелял прямо у них за окном по дичи, вид четырех тысячных банкнот на шкафу придавал оттенок везения и удовлетворенности приятному утру.

Стоя у окна, чувствуя, как теплые солнечные лучи нагревают босые ноги, вдыхая солоноватый морской воздух и прислушиваясь к далекому, спокойному прибою, вспоминая жирную куропатку и азарт, охвативший его во время игры, и все, что произошло этим уже ушедшим летом, Мунни осознавал, что ему не хочется возвращаться домой сегодня утром, как запланировано. Пристально глядел вслед охотнику, ведущему собаку по жухлому коричневому полю у самой кромки моря, думал, как все же было хорошо, когда он был молод.

Именно его способность наслаждаться любым моментом жизни с непосредственностью молодости и рассудительной, меланхоличной зрелостью старости одновременно позволила Берту как-то заметить полушутя-полусерьезно: "Завидую я тебе, Мунни. У тебя редкий дар мимолетной ностальгии. Ты дважды получаешь дивиденды на свой вложенный капитал".

Но у такого дара есть и свои недостатки. Мунни с большим трудом и неохотой покидал понравившиеся ему места,– при расставании с ними, когда все заканчивалось, его переполняли эмоции, а старик, который всегда путешествовал вместе с ним где-то внутри него, грустно, по-осеннему нашептывал ему: "Все это больше никогда не повторится..."

Завершение этого долгого, растянувшегося до октября лета оказалось куда болезненнее для Мунни, чем все прочие отъезды и прощания. Он чувствовал, что расстается с последними деньками своих последних настоящих каникул в жизни. Его путешествие в Европу – подарок родителей по случаю окончания колледжа.

Вернувшись домой, он увидит на пристани знакомые, доброжелательные, радушные, но и строгие лица, и все эти люди, ожидая, чем он намерен заняться, станут расспрашивать, предлагать ему работу и свои добрые советы, любовно, но неумолимо направляя его на привычную колею взрослого, ответственного, перебесившегося в молодости человека. Все его каникулы будут носить отныне временный характер – торопливые, наскоро проглоченные летние антракты, от конца одного рабочего цикла до начала другого. "Последние веселые деньки твоей юности,– нашептывал внутри него старичок.– Через семь дней – знакомая пристань дома..."

Мунни, повернувшись, посмотрел на спящего друга: по-прежнему спит тихо-тихо, удобно растянувшись под одеялом с простыней, торчит только геометрически прямой, длинный, загорелый нос. "И здесь меня подстерегает перемена",– понимал Мунни. Пароход причалит к пристани, и между ними уже не возникнет прежней тесной дружбы.

Никогда они уже не будут так близки, как на морских скалах Сицилии, или карабкаясь по облитым солнцем развалинам в Пестуме1, или преследуя двух девушек – англичанок, гоняясь за ними по римским ночным клубам.

Как в тот дождливый день во Флоренции – впервые вместе разговорились с Мартой. Как во время длинного, головокружительного путешествия втроем по серпантину горных дорог в крошечном автомобиле с открытым верхом: мчались от Лигурийского побережья к границе, останавливаясь, где хотели выпить белого вина или искупаться и отдохнуть в пляжных павильончиках, украшенных маленькими, яркими разноцветными вымпелами, трепещущими на ветру на жарком средиземноморском солнцепеке.

Или когда, как заговорщики, пили пиво с парашютистом в баре казино в Жюан-ле-Пэн, усваивая с его помощью беспроигрышную систему.

На светлой, радостной заре, пахнущей лавандой, гнали на машине назад в отель, ликуя по поводу выигрыша, а Марта дремала, сидя между ними.

Сидели в Барселоне на солнечной трибуне, обливаясь потом, прикрывая ладонями глаза, восторженно приветствуя матадора: тот ходил по арене с зажатыми в руках высоко поднятыми над головой отсеченными бычьими ушами, а к его ногам со всех сторон летели букеты цветов и кожаные фляжки с вином.

В Саламанке и Мадриде ехали по дороге почти через всю эту соломенного цвета, жаркую, обнаженную страну во Францию, попивая сладкое, неразбавленное испанское бренди, пытаясь запомнить чудесную музыку, под которую танцевали в пещерах цыганки.

И никогда не будут так близки, наконец, как сейчас, в этом маленьком, аккуратно побеленном номере баскского отеля: Берт спит; он, Мунни, стоит у окна, наблюдая за стариком, все дальше уходящим от террасы со своей собакой и ружьем; а наверху спокойно, как всегда, свернувшись калачиком, словно ребенок, спит Марта – пока они, оба словно не доверяя друг другу, не войдут к ней, чтобы разбудить ее и рассказать, какой наметили план на сегодня.

Мунни еще шире раздвинул шторы, и солнечные лучи, стремительно ворвавшись, заполонили всю комнату. Если и есть такой пароход на свете, пропустить который он имеет право хотя бы раз в жизни,– это, несомненно, тот, что выходит из Гавра послезавтра.

Подошел к кровати Берта, осторожно переступая через разбросанную на полу мятую одежду; толкнул его в голое плечо пальцем, позвал:

– Мастер, солнце уже давно встало!

Между ними уговор: кто проигрывает в теннис, называет своего победителя в течение суток не иначе как Мастер. Берт накануне выиграл у него со счетом 6:3, 2:6, 7:5.

– Уже начало одиннадцатого,– ткнул его Мунни еще раз твердым пальцем.

Берт, открыв глаза, тоже равнодушно устремил взор в потолок.

– У меня похмелье, как ты думаешь? – поинтересовался он.

– С чего бы это? – удивился Мунни.– Выпили на двоих бутылку вина за обедом да по паре пива потом.

– Ладно, пусть похмелья у меня нет,– согласился Берт, словно такая весть сильно его огорчила.– Но ведь, по-моему, идет дождь.

– Что ты, яркое, солнечное, жаркое утро! – разуверил его Мунни.

– Все меня постоянно уверяли, что в стране басков на побережье вечно идет дождь,– пожаловался Берт, видимо и не собираясь вставать.

– Все лгали,– успокоил его Мунни.– Да вылезай же ты, черт тебя побери, из постели!

Берт медленно выпростал ноги из-под одеяла, свесил с края кровати и сел – худой, костистый, голый по пояс. Из коротких для него пижамных брюк высовывались, болтаясь, его большие ступни.

– Знаешь ли ты, почему американские женщины живут дольше, чем американские мужчины, толстяк?

– Нет, не знаю,– не скрыл Мунни.

– Потому что подолгу спят по утрам. Моя цель в жизни,– Берт снова улегся на кровать, но все еще свешивая ноги с края,– прожить так же долго, как американские женщины.

Мунни зажег сигарету, другую бросил Берту. Тот ухитрился прикурить ее, не поднимая головы с подушки.

– Послушай,– заговорил Мунни,– пока ты здесь дрых, растрачивая зря драгоценное время юности, мне в голову пришла одна блестящая идея...

– Напиши на бумажке и опусти в ящик для предложений.– Берт, зевнув, закрыл глаза.– Администрация подарит седло из буйволовой кожи каждому служащему, выдавшему нам заманчивую идею, которую сразу можно применить на практике...

– Послушай,– нетерпеливо перебил его Мунни,– мне кажется, нам нужно пропустить этот проклятый пароход.

Берт лежал и молча курил, сощурив глаза и задрав нос к потолку.

– Некоторые люди,– задумчиво начал он,– рождены только для того, чтобы пропустить пароход, поезд или самолет. Вот взять, к примеру, мою мать. Однажды ей удалось избежать преждевременной смерти только потому, что она заказала себе второй десерт. Самолет взмыл в ту минуту, когда она вышла на взлетное поле, но через тридцать пять минут взорвался. Ни одного оставшегося в живых – все всмятку... Знаешь, что подавали на десерт? Мороженое с размятой свежей клубникой.

– Да ладно тебе, Берт.– Иногда Мунни действовала на нервы привычка Берта высказываться не по делу, особенно когда он, Мунни, размышлял над чем-то серьезным.– Знаю я все о твоей матери.

– Весной,– продолжал Берт, не обращая никакого внимания на нетерпение друга,– она просто с ума сходит по клубнике. Скажи-ка мне, Мунни, ты что-нибудь пропускал в жизни?

– По-моему, нет.

– Неужели ты считаешь, что поступаешь мудро, занимаясь на таком позднем этапе пустяками, пытаясь выяснить, как сложится жизнь?

Мунни вошел в ванную комнату, налил из-под крана стакан воды. Когда он вернулся в спальню, Берт все лежал в той же позе, болтая ногами и покуривая. Мунни подошел поближе и стал медленной струйкой лить воду ему на голую, загорелую грудь. Вода тонкими ручейками растеклась между ребер и оттуда -прямо на простыню.

– Ах,– Берт продолжал покуривать,– как приятно освежает!

Оба засмеялись, и Берт сел в постели, заявив:

– Ладно, толстяк, не думаю, что ты это серьезно.

– Моя идея такова,– объяснил Мунни,– остаться здесь, подождать, пока погода ухудшится. Грех уезжать в такие славные, солнечные деньки.

– Ну а что с билетами?

– Пошлем телеграмму пароходному начальству, сообщим, что воспользуемся их услугами позже. У них там список желающих длиной с милю – будут просто в восторге.

Берт рассудительно кивнул.

– Ну а как насчет Марты? Если она захочет сегодня же быть в Париже?

– Марта никуда не хочет ехать. И никогда. Ты сам прекрасно знаешь.

Берт снова кивнул.

– По-моему, она самая счастливая девушка в мире.

За окном раздался выстрел. Берт, повернув голову, прислушался: прогремел второй.

– Вот это да! – воскликнул Берт, облизывая губы.– Никогда не забуду эту замечательную куропатку, которой мы угощались вначале!

Встал, озираясь, в своих хлопающих по ногам пижамных штанах: просто мальчишка, с неплохими перспективами попасть в сборную колледжа,– если усиленно кормить в течение года. Когда призывался в армию, выглядел неплохо,– круглолицый, щеки полные,– а демобилизовался в мае -превратился в длинного, худущего парня, с круто выпирающими ребрами. Если Марте хотелось его подразнить – сравнивала с английским поэтом в плавках. Берт подошел к окну, стал смотреть на горы, море, щурился на солнце. Мунни стал рядом.

– Ты прав,– признал Берт.– Только идиоту может прийти в голову дурацкая идея возвращаться домой в такой славный денек. Пошли к Марте, скажем, что путешествие продолжается.

Друзья быстро облачились в хлопчатобумажные штаны и теннисные рубашки, надели легкие испанские туфли и поднялись наверх, к Марте. Вот они уже в ее комнате – не стали утруждать себя стуком. Под порывами ветра одна из ставен громко хлопает по окну, но на Марту это, по-видимому, не действует – спит себе спокойно, свернувшись калачиком, из-под одеяла виднеется одна макушка, с темными, коротко стриженными, спутанными волосами... Подушка валяется рядом, на полу...

Мунни и Берт молча стояли, глядя на эту свернувшуюся под одеялом фигуру, оба в эту минуту убежденные, что другому невдомек, о чем он сейчас думает.

– Ну-ка, просыпайся! – тихонько произнес Берт.– Тебя ждут слава и величие! – наклонился, постучал пальцем по выглядывающей макушке.

Мунни почувствовал, что кончики его собственных пальцев задергались, словно от электрического заряда.

– Оставьте, прошу вас! – Марта не открывала глаз.– Охота вам меня беспокоить, когда еще глубокая ночь...

– Что ты? Уже почти полдень! – Мунни прибавил часика два.– К тому же нам нужно сообщить тебе нечто важное.

– Сообщайте,– сонно разрешила Марта,– и отчаливайте.

– Видишь ли, у толстяка,– начал объяснять Берт, стоя у ее изголовья,– возникла одна идея. Чтобы мы все остались здесь, покуда не зарядят дожди. Ну, что скажешь?

– Само собой,– сразу согласилась Марта.

Берт и Мунни улыбнулись друг другу – как все же хорошо они ее знают!

– Марта,– провозгласил Берт,– ты единственная на свете оставшаяся в живых замечательная девушка – само совершенство!

И они вышли из комнаты, чтобы не смущать ее,– пусть одевается.

Встретили они Марту Хольм во Флоренции. Судя по всему, у нее представления о том, какие музеи и церкви нужно обязательно посетить, точно как у них – они постоянно сталкивались с ней в этих местах. Бродит одна; вероятно, американка; как выразился Берт, "еще не видел такой красоты"; в конце концов они с ней заговорили. Хотя впервые такая идея, наверно, пришла в голову Мунни в галерее Уффици, в зале, где были выставлены картины Боттичелли. Несмотря на коротко, довольно небрежно подстриженные черные волосы, он сразу нашел ее похожей на "Весну" Боттичелли: высокая, стройная, молоденькая, словно девчонка, с изящным, узким носом и глубокими, умными глазами, подернутыми пленкой грусти,– весьма опасными. Его здорово смущало, что в голове у него бродят такие мысли об этой совершеннолетней американке, которая год проучилась в престижной школе Смита и носит брючки в обтяжку. Но поделать с собой ничего не мог и никогда в этом не признавался самой Марте и, конечно, не говорил ни слова Берту.

Марта знала массу людей и в самой Флоренции, и в округе (позже выяснилось – знала многих практически в любом месте); пригласила их на чай в Фьезоле, на одну виллу с бассейном, потом на прием, где Мунни даже станцевал с графиней. В Европе Марта провела уже два года, отлично знала, какие места непременно нужно посетить, а какие просто пустые приманки, свободно говорила на итальянском и французском и, если ее просили, была готова через минуту; не канючила и не жаловалась, когда нужно пройти на своих двоих несколько кварталов; весело смеялась шуткам Берта и Мунни, да и своим тоже; не хихикала, не плакала, не надувала сердито губки, и потому Мунни совершенно справедливо, по его мнению, ставил ее на голову выше всех других знакомых девушек.

Молодые люди провели вместе три дня во Флоренции, собирались после этого ехать в Портофино, а потом во Францию, и двум друзьям казалась непереносимой сама мысль бросить ее, оставить одну.

Насколько Мунни и Берт понимали, никаких своих планов у нее не было. "Скажу матери,– объясняла им Марта,– что занимаюсь на курсах в Сорбонне"; это, собственно, очень близко к истине, по крайней мере зимой. Мать ее жила в Филадельфии, трижды в своей жизни разводилась и время от времени, по словам Марты, присылала ей свою фотографию, чтобы она, когда окончательно вернется домой, не испытывала растерянности, если вдруг не узнает родную мать.

Мунни с Бертом все серьезно и детально обсудили. А теперь все трое сидели за столиком в кафе на Пьяцца дель Синьория и, заказав по чашке кофе, делились с ней своими планами.

– Вот что мы решили,– взял на себя инициативу Берт, а сидевший рядом с ним Мунни только кивал головой в знак согласия с товарищем.– Компания "Брук карбой", которая занимается организацией туров по Европе по выбору клиентов, может воспользоваться твоими услугами в качестве переводчика, агента, предлагающего хорошие отели, и главного дегустатора чужеземных блюд. Не говоря уже о твоем женском обаянии, столь необходимом в мужской компании. Как тебе такая перспектива?

– Да, почему бы и нет? – ответила Марта.

– Мы хотели прежде удостовериться, не нарушит ли в какой-то мере наша идея твоих планов или расписания? – добавил Мунни.

– У меня расписание одно – плыть по течению. Ты разве этого не знал? – улыбнулась она.

– Означают ли твои слова,– продолжал Мунни, который не любил недомолвок (все должно быть начистоту),– что ты едешь с нами?

– Это означает, что я очень хочу поехать вместе с вами и в душе надеялась, что вы меня об этом попросите.– Посмотрела на одного, потом на другого, задерживая на каждом взгляд ровно на столько секунд, чтобы никого не обидеть,– такая веселая, в приподнятом настроении, благодарная им за такое предложение, готовая на все.

– Ну а теперь, когда мы с Мунни обо всем договорились,– подхватил Берт,– я намерен сейчас все тебе ясно изложить. Кое-что нужно спланировать заранее, иначе может наступить темная, отвратительная ночь – провозвестница катастрофы. Мы составили свод практических правил; если ты согласна с ними – отправляемся в путь завтра же; если нет – ничего страшного,– пожелаем тебе приятно провести лето.

– Переходи ты к делу! – Мунни начал терять терпение.– Нечего читать преамбулу к конституции.

– Правило номер один,– торжественно произнес Берт.

Марта сидела с самым серьезным видом, слушала его, кивая головой.

– Правило основное и первое – никаких увлечений! Это только все осложняет, запутывает. Мы с Мунни старые друзья, мы готовились к этому лету годами, неплохо развлеклись и не желаем вызывать друг друга на дуэль или что-нибудь в этом роде. Так вот, я знаю женщин...– И сделал паузу, ожидая, кто из них улыбнется; но лица обоих оставались серьезными.

– До армии,– вмешался Мунни,– он этого не говорил.

– Что же ты знаешь о женщинах? – поинтересовалась Марта, по-прежнему очень серьезная.

– А то, что женщины всегда кого-то выбирают. Стоит одной женщине войти в комнату, где пятеро мужчин, мозг ее начинает лихорадочно работать – ну как электрическое сверло, продырявливающее стену. Первый класс, второй, вполне подходящий... а это – не может быть и речи! Степень выбора.

– Ну, ты даешь! – рассмеялась Марта и, спохватившись, прикрыла ладошкой рот, торопясь вновь посерьезнеть.– Прости меня. Мунни... ты веришь этому?

– Не знаю,– ответил тот смущенно.– У меня нет таких преимуществ, как у Берта: я не служил в армии.

– Могу даже сказать тебе заранее, кого ты выберешь – меня или Мунни,– назидательно продолжал Берт,– чтобы ты зря не тратила время и не мучилась.

– Интересно... ну скажи.

– Вначале – явная тенденция в мою пользу,– о причинах как-нибудь в другой раз. Но спустя некоторое время нажмешь на переключатель, примешь окончательное решение и выберешь Мунни.

– Бедняжка Берт! – весело фыркнула Марта.– Какая ужасная несправедливость по отношению к тебе! Все время только открывать спортивный сезон в первой игре. Зачем ты мне все это излагаешь?

– Ты должна дать нам твердое обещание, что не станешь выбирать никого из нас – ни меня, ни Мунни. Ну а если не сумеешь совладать с собой -унесешь свою тайну с собой в могилу, ясно? – объяснил Берт.

– Ага, в могилу! – повторила Марта мрачно и торжественно.

– До отплытия парохода мы будем относиться друг к другу как братья и сестра, не больше. D'accord?1

– Ну разумеется!

– Вот и хорошо.

Берт и Мунни кивнули друг другу, довольные тем, какое здравомыслие проявил каждый из них.

– Правило второе,– не унимался Берт.– Если по прошествии определенного периода ты станешь доставать нас, превратишься в обузу -прощаемся и ты уезжаешь. Никаких слез, взаимных обвинений, семейных сцен. Просто дружеское рукопожатие – и марш на ближайший вокзал! D'accord?

– Согласна вдвойне!

– Правило третье: каждый несет треть расходов.

– Само собой.

– Правило четвертое,– Берт уже напоминал директора компании, объясняющего на совете план предстоящих действий,– каждый идет куда хочет, встречается с кем пожелает, и никто не имеет права задавать никаких вопросов в этой связи. Мы ведь не неразлучная троица, ибо такие неразделимые объединения людей только нагоняют скуку. О'кей?

– То есть свободная конфедерация суверенных государств,– подтвердила Марта.– Идею поняла.

Все трое торжественно пожали друг другу руки в окружении маячащих за спинами громадных статуй и решили выехать завтра же, рано утром. Кое-как удалось втиснуть Марту в крошечный автомобиль, привязать сзади ее багаж.

За все лето у них не возникло не единой ссоры, хотя свободно, постоянно обсуждали такие важные темы, как секс, религия, политика, брак, выбор карьеры, положение женщин в современном обществе; театры в Нью-Йорке и Париже и каким должен быть приличный размер купальников у молодых девушек на пляжах Италии, Франции и Испании. Когда Берт подцепил в Сен-Тропезе пышную блондинку-американку и гулял с ней с неделю, это, казалось, нисколько не волновало Марту, даже тогда, когда эта девица переехала в их отель и остановилась в соседнем с комнатой Мунни и Берта номере.

Честно говоря, ничто не могло, судя по всему, расстроить Марту, радостно воспринимавшую события каждого дня с какой-то странной, почти сонной безмятежностью. Сама она, по-видимому, не принимала никаких решений и всегда соглашалась с решениями других независимо от того, к каким последствиям это могло привести,– охотно, доброжелательно, с улыбкой, с каким-то бесстрастным одобрением. Такое ее приятное женское безволие Мунни увязывал с одним поразительным ее талантом – умением спать сколько угодно. Если ее никто не будил по утрам, могла проспать до полудня, до двух дня, даже если накануне очень рано улеглась. Это не объяснялось каким-то ее физическим изъяном,– ей вообще, казалось, сон совсем не нужен: никогда об этом не говорила, не напоминала, что пора спать, несмотря на то, что иногда все засиживались допоздна, забывая, когда Марта встала сегодня утром.

Никогда она не писала писем, да и сама редко их получала и постоянно забывала оставлять свой будущий адрес, когда переезжали на другое место. Требовались деньги – звонила в Парижский банк, где на счету хранилось ее денежное пособие; когда деньги поступали, щедро, не задумываясь их транжирила. Ее совсем не интересовали тряпки, и, как сама призналась Берту с Мунни, она сделала такую короткую стрижку только потому, что лень каждый день причесываться.

Когда заходил разговор о том, как они собираются распорядиться своей жизнью, оказывалось, что об этом у нее весьма смутные представления.

– Не знаю,– Марта пожимала плечами, улыбалась, и чувствовалось, что она в самом деле этим слегка озадачена.– Буду вот так слоняться повсюду; поживем – увидим. В данный момент я придерживаюсь политики свободного дрейфа. Что-то не вижу, чтобы хоть один из наших сверстников занимался чем-то полезным, достойным внимания. Жду, когда снизойдет откровение и направит меня по верной стезе. Не тороплюсь брать на себя никаких обязательств и вообще никуда не спешу...

Как ни странно, но такая бесцельность Марты, не желающей выбрать для себя четкий жизненный маршрут, делала ее куда более интересной личностью в глазах Мунни по сравнению со всеми другими девушками, которых он знал. Эти в основном положительные, примерные, но ограниченные девицы: одни хотели поскорее выйти замуж, иметь детей, стать членами сельского клуба; другие мечтали о театральной карьере, об известности и славе; третьи стремились сделаться редакторами или деканами в женских колледжах. Мунни сердцем чувствовал: Марта пока не определилась потому, что ничего достойного ей еще не подвернулось. Но ведь всегда есть шанс, думал он, и если она когда-нибудь на чем-то остановит свой выбор, то на великом, оригинальном, славном.

Разработанные во Флоренции строгие правила оказались невостребованными, если не считать недели, проведенной Бертом с пышной блондинкой в Сен-Тропезе. Во всех приключениях троица оставалась неразлучной, что объяснялось просто: всем им гораздо лучше, удобнее и интереснее втроем, чем с кем-либо другим. Правила, быть может, и понадобились бы, будь Марта совершенно другой – кокеткой, жадиной или глупышкой – или будь они все немного старше. Но все же пусть они срабатывают, по крайней мере, до последней недели октября, а если повезет, и дольше; потом друзья поцелуют Марту на прощание, сядут на пароход и отправятся домой.