Текст книги "Развод. Свободна по собственному приказу (СИ)"

Автор книги: Ирма Шер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 9 страниц)

Глава 28

После ужина, когда Егор уходит и в студии снова остаётся тишина, я долго сижу с телефоном в руках. Смотрю на имя в контактах.

Мама.

Рано или поздно это нужно сделать. Я знаю. Уже две недели откладываю, придумываю поводы, убеждаю себя, что ещё не время. Но время не приходит само. Его всегда приходится выбирать.

Набираю.

Гудок. Второй.

– Алло. – Слышу родной голос, и в душе разливается тепло.

– Мама, это я…

– Варенька! – Мамин голос тёплый, сразу узнаваемый, и я на секунду закрываю глаза. – Я как раз думала позвонить. Антон звонил вчера, сказал, ты у подруги. Всё хорошо?

– Мам, – говорю я ровно. – Я подаю на развод.

Тишина. Долгая. Тягучая, как смола. Напряжение возрастает, неосознанно, но необратимо.

– Что? – Голос у неё меняется. Не сразу, по нотке. – Варя, что ты такое говоришь?

– То, что слышишь. Я ухожу от Антона.

– Но... – Она молчит ещё секунду. – Что случилось? Вы поссорились?

– Мам, он изменяет мне. – Говорю это спокойно, почти устало. – Не первый раз и не второй. Я знала давно. Все знали давно. Мне стыдно было выйти во двор, потому что соседки перешёптывались у меня за спиной. Понимаешь? Я жила в этом городке, где все всё знают, и каждый день делала вид, что ничего нет.

– Варя. – Мамин голос становится плотнее, строже. – Антон, общительный человек. Это его характер. Некоторые люди просто не умеют держать дистанцию, особенно военные, там своя среда, свои традиции. Не надо из этого делать трагедию.

Я на секунду замолкаю.

– Мам, это не общительность. Это измена. Это разные вещи.

– Варенька, ты придумываешь. Слухи есть везде, особенно в таких городках, там нечем заняться, вот и говорят злые языки. Зависть. Антон тебя обеспечивает, любит, он места себе не находит, пока ты где-то у подруги...

– Мама, – перебиваю я тихо. – Я не придумываю. Я это чувствовала. Я это знала. Я молчала пять лет и всё равно знала.

– Ну и что, – говорит она почти мягко, почти нежно, и именно эта мягкость режет острее всего. – Варя, все пары через это проходят. Это не повод ломать семью. Ты замужем, у тебя стабильность, муж при погонах. Хватит мучиться ерундой, возвращайся домой. Поговорите, помиритесь. Так бывает.

Горечь поднимается от живота вверх к горлу. Молчу. Потому что понимаю, её не переубедить. Не сегодня. Может, никогда. У неё в голове другая картинка. Красивая, правильная, с цветами на праздник и крепким рукопожатием.

– Мам, – говорю я, наконец. – Я тебя прошу об одном. Не давай Антону мой новый номер. Пожалуйста.

– Варя, он же муж твой...

– Мама. – Я произношу это слово медленно, с нажимом. – Пожалуйста.

Она протяжно вздыхает. С той интонацией, с которой вздыхают, когда считают тебя неразумным ребёнком.

– Хорошо. Не дам. Только ты подумай ещё раз, хорошо? Не торопись.

– Хорошо, мам.

– Ну целую тебя. Звони.

– Пока.

Отключаюсь.

Сижу с телефоном в руке и смотрю в окно. За стеклом чужой город. Огни, машины, чьи-то жизни, которые идут дальше спокойно, без надрыва.

Мама меня не поняла. Или не захотела понять. Это разные вещи, я знаю. Но сейчас не могу разобраться, какое из них больнее.

Осадок остаётся. Тяжёлый, горьковатый, как остывший чай, который забыла выпить.

Тянусь к подоконнику. Беру хризантему, ту, что он принёс сегодня. Кручу в пальцах. Белый лепесток отрывается и падает вниз, медленно, почти задумчиво.

Я смотрю, как он летит.

И думаю о том, как Егор поставил передо мной кружку. Как его пальцы задержались на мгновение. Как он спросил «как ты?» и ждал настоящего ответа.

Просто ждал. Ему было не все равно.

Глава 29

Егор приходит позже обычного.

Я уже начинаю беспокоиться. Смотрю на часы, потом в окно, потом снова на часы. Егор никогда не опаздывает без предупреждения. Это я тоже успела выучить за эти две недели. Поэтому, когда, наконец, слышу его шаги на лестнице, что-то внутри меня разжимается с облегчением. Три удара в дверь.

Открываю.

И замираю.

– Господи, – выдыхаю я.

Бровь рассечена. Не сильно, но кровь уже запеклась тёмной полосой к виску. Нижняя губа разбита, припухла с левой стороны. Он стоит прямо, плечи расправлены, но я вижу по тому, как он держит руку, по тому, как чуть медленнее обычного моргает, что устал. Физически, до самого своего предела.

– Егор. – Я тяну его за руку, не спрашиваю, не жду. – Иди сюда.

Он подчиняется без слов. Это само по себе говорит о многом. Егор, который никогда не подчиняется просто так, идёт за мной в ванную молча, как ребёнок, у которого кончились силы спорить.

Усаживаю его на край ванны. Открываю шкафчик, достаю аптечку. Беру пластырь, перекись, вату. Руки двигаются сами, но внутри всё ещё не успокоилось. Сердце стучит громче, чем нужно.

– Голову чуть назад, – говорю я.

Он откидывается. Смотрит на меня снизу вверх, и в этом взгляде читается усталость, и что-то ещё, тихое, внимательное. Он следит за каждым моим движением. За тем, как я разворачиваю вату. За тем, как наклоняюсь ближе. За тем, как хмурю брови, осматривая место рассечение.

– Не глубоко, – говорю я, скорее себе. – Но некрасиво.

– Ничего страшного.

– Это я сама решу.

Касаюсь ватой с перекисью, и он чуть вздрагивает. Совсем едва, почти незаметно. Я так близко, что слышу его дыхание. Ровное, медленное, чуть тяжелее обычного. Чувствую тепло его кожи под пальцами, когда придерживаю бровь. Он не отводит взгляда. Смотрит на меня так, будто боится отвести взгляд и потерять меня, снова.

Я смущаюсь. Просто и неожиданно, как в шестнадцать лет. Тело реагирует раньше головы. Щёки теплеют, пальцы становятся чуть менее уверенными, и я злюсь на себя за это, потому что сейчас не время, и место неподходящее, и вообще.

– Губу покажи, – говорю я строго. Строго – это чтобы скрыть смущение.

Он чуть поворачивает голову. Губа рассечена меньше, но опухла заметно. Я осторожно промакиваю, и он не вздрагивает на этот раз. Просто смотрит. И это его молчаливое, неотрывное внимание хуже любых слов. Оно залезает мне под кожу, разливается там теплом. Добирается до самых потаенных мест, которые я старательно держу закрытыми.

– Что случилось? – спрашиваю я, наконец. Клею пластырь, разглаживаю края. Не смотрю на него. Избегаю его взгляда, потому что слишком проникновенно.

– Поговорил с Антоном, – говорит он спокойно. Слишком спокойно, для той ситуации, в которой он оказался по моей вине.

Я поднимаю глаза. Смотрю на него секунду. И это самая длинная секунда в моей жизни.

– Выяснили кое-какие старые моменты.

Больше он не говорит ничего. И по лицу, по этой закрытой, каменной линии челюсти, я понимаю, что и не скажет. Что там было между ними, останется между ними. Мужское, своё, без деталей и объяснений. Я не спрашиваю. Просто убираю вату, закрываю перекись и смотрю на его лицо. Уже обработанное, с маленьким пластырем над бровью.

– Спасибо, – говорит он тихо.

– Не за что, – отвечаю я, и голос выходит мягче, чем я хотела.

В эту ночь он остаётся.

Не потому, что я прошу. Просто в какой-то момент мы оба понимаем, что ему незачем уходить, а мне незачем делать вид, что я хочу тишины. Он засыпает на диване, я слышу его дыхание сквозь приоткрытую дверь, ровное и спокойное, и впервые за долгое время сплю без счёта ударов сердца.

Утром его уже нет.

На столе стоит кофе. Ещё тёплый, накрытый блюдцем. Рядом записка, три слова, без подписи.

Позвони, если что.

Я смотрю на эти слова дольше, чем нужно, потом убираю записку в карман джинсов и открываю ноутбук.

Работа. Мне нужна работа. Своя, настоящая, не два урока в неделю с одобренными Антоном ученицами. Просматриваю вакансии, открываю несколько вкладок. Онлайн-школы, языковые курсы, частные объявления. Выписываю контакты, составляю короткое резюме, сосредотачиваюсь и впервые за долгое время чувствую что-то похожее на азарт. Тихий, осторожный, как первый росток после заморозков.

Телефон звонит неожиданно.

Незнакомый номер. Я смотрю на экран секунду и отвечаю без задней мысли.

И застываю.

– Варвара.

Голос Антона. Холодный, как лезвие. Стальной, отточенный, с той особенной интонацией, от которой у меня раньше немели мышцы на спине. От одного тона, каким он произнес мое имя, кровь в жилах замедляется.

– Какого хрена ты творишь? – произносит он тихо, и эта тишина страшнее крика. – Возвращайся. Я всё прощу. Слышишь? Всё.

– Что прощать, Антон? – отвечаю я. Мой голос ровный. Я сама удивляюсь этому. – Свои же собственные измены?

– Не начинай. – Металл в голосе становится острее. – Ты сейчас на эмоциях, ты не соображаешь, что делаешь. Это несерьёзно. Это истерика.

– Это заявление о разводе, – говорю я. – Официальное. Оно уже отправлено.

Пауза. Короткая, но я слышу, как за ней что-то меняется, давление нарастает.

– Варя, – голос становится другим, опаснее, с той особенной ноткой, когда он перестаёт сдерживаться. – Ты вообще понимаешь, что устраиваешь? Я не дам тебе развод. Я уже сказал. Забудь.

– Ты не можешь запретить мне развестись.

– Посмотрим, – цедит он. – Ты подумала о родителях хоть раз? Мать твоя переживает, отец не понимает ничего. Ты думаешь только о себе. Это эгоизм, Варя. Чистый, голый эгоизм, ломать семью из-за твоих фантазий.

Что-то во мне вспыхивает. Горячо, резко, словно на меня обрушилась лавина.

– Из-за фантазий? – повторяю я. – Антон, весь городок знал. Каждая женщина у каждого подъезда знала. Я слышала это в магазине, за спиной, вполголоса. Ты приходил домой с чужими духами на одежде и говорил мне, что это фантазии. И я молчала. Пять лет молчала. Но больше не буду.

– Ты не знаешь, о чём говоришь, – рявкает он, и вот теперь сдержанность слетает. – Я тащил на себе всё! Квартира, деньги, твоя жизнь в тепле и сытости – это всё я! А ты? Ты что сделала? Сидела и обижалась на слухи?

– Я была тебе женой, – говорю я тихо. – По-настоящему. Это ты не умел ценить.

– Варвара! – Голос срывается, впервые за весь разговор, и в этом срыве бешенство. – Ты вернёшься! Я тебе обещаю! Так или иначе! Найду сам и приволоку!

– Развод будет! – отвечаю я. – Согласен ты или нет.

И нажимаю отбой.

Сижу неподвижно. В ушах гудит. Руки мелко дрожат. Ладони вспотели. Но в голове все ясно. В груди не болит, не давит, как это было раньше. Наверно я просто устала от всего, и у меня просто нет сил на эмоции.

Есть только холодная, острая ясность. И страх. Тихий, ползучий, не за себя даже, а за то, что я не знаю, на что он способен. Антон не привык проигрывать. Антон не умеет отпускать.

Я смотрю в окно и думаю: зачем? Зачем ему это? Не из любви же? Не потому, что не может без меня? Тогда зачем?

И не нахожу ответа.

Только ромашки на подоконнике смотрят на меня белыми лепестками.

И записка в кармане греет ладонь сквозь ткань.

Глава 30

Антон

Три недели.

Двадцать один день, и её вещи всё ещё висят в шкафу. Я открываю его утром за рубашкой и чувствую, едва уловимо, почти призрачно, её запах. Лёгкий, свой, до боли знакомый. Я закрываю дверцу резче, чем нужно.

Я дал ей неделю, чтобы она одумалась. Успокоилась и все взвесила. Приняла единственно верное решение, это вернутся. Но она не желает идти на примирение. Что за упрямая женщина.

Злость теперь живет во мне на постоянной основе. Не горячая, не та, что вспыхивает ярко и внезапно гаснет. Она тихая, методичная, как угли под золой. Она греет изнутри и выжигает одновременно все нутро.

Я упустил Варю.

Это слово – упустил, не даёт мне покоя. Я не теряю. Я не упускаю. Я всегда знаю, где что лежит, где кто стоит, что будет через час и через сутки. Пятнадцать лет службы. Пятнадцать лет и вдруг собственная жена исчезает из-под носа, как будто её и не было.

Егор.

Я сжимаю челюсти так, что ломит в висках. Мы поговорили. По-мужски, без свидетелей, как и полагается. Его рожа после этого разговора выглядела не лучше моей. Но от этого не легче. Легче не стало ни на грамм. Потому что Варя всё равно не здесь. Всё равно у него. Я в этом уверен.

Мысль об этом, как раскалённый прут, загнанный глубоко под рёбра.

Я сижу за столом с нетронутым ужином, когда слышу звонок в дверь. Один раз, потом ещё. Лёгкий, мелодичный, не требовательный. Я уже знаю, кто это, раньше, чем встаю.

Знаю, что проигнорировать не получится. Она будет стоять до последнего, и ждать, когда я открою дверь. Раздраженно ругаюсь себе под нос. Сейчас совсем не вовремя.

Оксана стоит на пороге в приталенном платье, волосы распущены, на лице улыбка. Та самая, отрепетированная, с ямочками на щеках. В руках небольшая коробка, перевязанная красной лентой.

– Привет, – говорит она нараспев. – Ты один?

– Один.

– Тогда можно?

Она уже заходит. Я отступаю, потому что блокировать дверной проём означает разговор в коридоре, а разговор в коридоре означает соседей. Мне сейчас не нужны свидетели ни для чего.

– Что это? – киваю на коробку.

– Сюрприз. – Она улыбается шире. Идёт на кухню, как к себе домой, ставит коробку на стол. – Садись, Антош.

– Оксана. – В моём голосе предупреждение, она его слышит и игнорирует. – Мне сейчас не до сюрпризов. Серьёзно. Уходи.

– Одну минуту. – Она поднимает на меня глаза. В них что-то странное, похожее на азарт, волнение, что-то ещё, что я не успеваю прочитать. Потому что мне не до нее. – Одну минуту, и потом делай что хочешь.

Она сама тянет красную ленту. Медленно, с удовольствием. Она уже знает содержимое и понимает, что оно того стоит. Коробка открывается. Она запускает руку внутрь и достаёт… непонятный кусок пластмассы?

Какого черта! Что за дурацкое представление? Провожу рукой по лицу, чтобы скрыть свое раздражение.

Она протягивает мне его.

Я смотрю. Две полоски?

Тест на беременность?!

Две полоски!

Мозг обрабатывает это с задержкой. Я вижу предмет в её руке, вижу полоски, понимаю, что это, и всё равно не понимаю. Будто информация идёт по неправильному каналу и застревает где-то на полпути.

– Оксана... – начинаю я.

Она бросается на меня раньше, чем я заканчиваю предложение. Руки обвиваются вокруг моей шеи. Лёгкая, тёплая, пахнет своими духами. Теми самыми, приторно-цветочными и целует меня в щёку, в висок, в другую щёку, в губы. Быстро, захлёбываясь, как целуют от переполненного чувства, от которого некуда деться.

– Это ошибка, – говорю я.

Она отстраняется. Смотрит на меня с улыбкой, такой сияющей, невинной, почти детской.

– Нет. Я проверяла три раза, Антош. Три разных теста. – Она берёт мои руки в свои. – Ты же хотел ребёнка. – Она прикладывает мои ладони к своему животу. – Вот он и будет. Теперь тебе надо развестись, оформить всё...

– Стоп! – Я убираю руки, поднимаю их вверх. – Подожди.

– Что, подожди? – Улыбка чуть гаснет. – Антон, я беременна. От тебя.

– Я не планировал этого, – говорю я жёстко. – И жениться не собираюсь. У меня уже есть жена.

Тишина.

Я вижу, как меняется её лицо. Медленно, слой за слоем, как сходит штукатурка со старых стен. Сначала улыбка, её не стало. Потом тепло в глазах, бесследно ушло. Осталось что-то другое. Холодное. Острое. Настоящее, чего я раньше не замечал.

– Значит так, – говорит она тихо. Очень тихо. Голос уже другой. Без ямочек, без певучести, без всего того, что я привык от нее слышать. – Если ты на мне не женишься, я дойду до генерала. Лично. С документами, с датами, с медицинским заключением. Твои звёзды полетят так быстро, что ты не успеешь их поймать. Со службы попрут – это минимум. Я из тебя выжму всё, что положено по закону, и ещё немного сверху.

Она подбирает коробку. Ленту оставляет лежать на столе.

– Подумай, – говорит она, уже стоя в дверях. – Времени немного.

Дверь закрывается. Тихо. Аккуратно. Именно эта аккуратность, хуже всего.

Я стою посреди кухни и смотрю на красную ленту.

Ничего себе подарочек… судьбы, в которую, к слову, я не верю.

Еще час назад, я строил планы, как вернуть Варю. А сейчас могу все потерять из-за одной расчетливой истерички.

Три дня спустя меня вызывают к командиру.

Захожу в кабинет. Полковник Дмитренко сидит за столом, руки сложены перед собой в замок, лицо такое, что я сразу понимаю, разговор не про учения.

– Закрой дверь, – приказывает он.

Закрываю. Сажусь напротив.

– Значит так. – Он смотрит на меня без обиняков, в упор. – Мне донесли. В подробностях. Санчасть, медсестра, беременность. Это правда?

– Товарищ полковник...

– Да или нет? – чеканит он со сталью в голосе.

Пауза. Выбор невелик.

– Да.

Дмитренко шумно выдыхает через нос. Медленно, потому что он уже все решил, а теперь дает мне пару секунд, чтобы я осознал происходящее.

– Ты понимаешь, что она племянница Суркова? – произносит он раздельно. Почти по буквам. – Генерала Суркова. Ты это понимаешь?

Я понимаю. Именно сейчас, здесь, в этом кресле, я понимаю окончательно и бесповоротно то, во что я вляпался.

– Сурков уже знает. – Полковник встаёт, подходит к окну. – Он звонил мне сегодня утром. Разговор был короткий, но очень ёмкий. – Пауза. – Твоё назначение на следующую аттестацию под большим вопросом. Это, мягко говоря. Не мягко, ты влип по самые погоны, и вытаскивать тебя никто не побежит. Какого лешего, Антон, тебе жены мало, что ли? А-а-а… – он не глядя махнул рукой в мою сторону.

Молчу. Не потому, что нечего сказать. А потому что всё, что можно сказать, уже бесполезно.

– Иди, – говорит Дмитренко. – Думай, как будешь из всего этого выпутываться.

Выхожу в коридор.

Стою у стены, чувствую холодный бетон через китель. За окном плац, там идёт построение, команды звучат чётко, ровно, привычно. Весь этот мир, который я строил пятнадцать лет, стоит сейчас на одной ноге над обрывом.

Из-за неё. Из-за красной ленты. Из-за двух полосок на тесте.

Я думаю о Варе.

О том, как она сидела на кухне с телефоном. Как заполняла форму заявления на развод. Как нажала «Отправить» и даже не позвонила. Просто нажала, и всё. Пять лет, и просто нажала.

Я злюсь на неё.

Но где-то глубже, в том месте, куда я давно запретил себе заглядывать, живёт другое чувство. Тихое. Некомфортное. Похожее на то, что испытываешь, когда проигрываешь партию, которую сам же и испортил.

Плац живёт своей жизнью.

А я стою у стены и понимаю одно – я попал.

По-настоящему, всерьёз, без запасного выхода.

И некого винить, кроме себя.

Глава 31

Я иду по тротуару, и впервые за последние дни внутри становится чуть свободнее. Апрельское солнце уже греет по-настоящему, но ветер ещё прохладный, по-весеннему бодрящий. Он забирается под тонкую куртку, треплет волосы, приносит запах мокрой земли, первой зелени и далёких цветов. После нескольких дней заточения в четырёх стенах студии я, наконец, решилась выйти. Просто до магазина. Просто подышать.

Я уже не могла сидеть и ждать, когда Антон появится на пороге. Каждый шорох за дверью заставлял меня вздрагивать. Я представляла, как он врывается, хватает меня за руку и тащит обратно в ту жизнь, где я медленно задыхалась.

Но Егор каждый вечер спокойно повторял: «Я был очень внимателен. Никто не знает, где ты. Антон сейчас по уши в своих делах, у него всё в порядке». И я почти верила.

Сегодня я не выдержала. Стены начали давить слишком сильно. Я надела платье, куртку, удобные ботинки и вышла. Солнце приятно согревало лицо, а небо было высоким и почти прозрачным, с редкими белыми облаками.

Я уже почти вышла за территорию жилого комплекса, когда отвлеклась на детскую площадку. Маленькая девочка в ярко-розовой курточке звонко смеялась, раскачиваясь на качелях. Её смех был таким чистым, таким весенним, что я невольно улыбнулась и замедлила шаг.

– Варя… – слышу свое имя. Напрягаюсь.

Голос ударил меня в спину, как холодный апрельский ветер. Низкий, знакомый до мурашек. Я замираю на месте, сердце мгновенно срывается в бешеный ритм.

– Варя, подожди.

Я медленно оборачиваюсь. Антон стоит в нескольких шагах. Форма сидит на нём безупречно, но лицо выглядит уставшим: тёмные круги под глазами, напряжённая челюсть. В его взгляде читается смесь злости и чего-то похожего на отчаяние.

– Как ты меня нашёл? – спрашиваю я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Он делает шаг ближе, слишком близко.

– Ты серьёзно думаешь, что я не найду свою жену? – Его рука резко хватает меня за запястье. Пальцы горячие и сильные. – Пошли. Домой. Хватит этой детской истерики.

Я пытаюсь выдернуть руку, но он держит крепче, почти больно.

– Отпусти меня. Я никуда не поеду!

– Поедешь, – цедит он сквозь зубы и тянет меня за собой к своей машине, припаркованной у обочины. – Ты моя жена, Варя. Пять лет. Я тебя из дерьма вытащил, всё тебе дал. А ты что? Сбежала к своему бывшему, как последняя шлюха? Возвращайся. Я всё прощу.

Его слова жгут. Я упираюсь ногами в асфальт, сопротивляюсь всем телом.

– Нет! Всё кончено, Антон. Я подала на развод. Подпиши документы и отпусти меня. Пожалуйста…

– Не подпишу! – рычит он, разворачивая меня лицом к себе. Глаза у него горят. – Ты никуда не уйдёшь. Слышишь? Ты – моя. Я тебя на руках носил, а ты решила, что можешь просто так бросить меня? К нему? К этому ублюдку Егору?

Наши голоса уже звучат на повышенных тонах. Прохожие начинают оборачиваться, но мне всё равно. Сердце колотится где-то в горле.

– Я никого не держу! – почти кричу я, наконец, вырывая руку. – Ты сам всё разрушил своими изменами, своим контролем, своей ложью! Я больше не могу так жить. Отпусти меня!

– Не отпущу! – Он снова хватает меня, теперь за оба запястья, и тянет сильнее к машине. – Ты вернёшься, и мы всё исправим. Ребёнок… мы же хотели ребёнка, помнишь?

В этот момент из-за его спины раздаётся уверенный, звонкий голос.

– Варя, оставь его в покое.

Мы оба замираем. Из-за угла выходит Оксана. Но это уже не та милая соседка. Она идёт как хищница, уверенно, с высоко поднятой головой, в облегающем платье, которое подчёркивает фигуру. Глаза блестят торжеством и злостью. Настоящая пиранья, почуявшая кровь.

– Что ты здесь делаешь? – рычит Антон, резко поворачиваясь к ней.

Оксана игнорирует его и смотрит прямо на меня. Улыбка у неё сладкая, но ядовитая.

– Хватит морочить ему голову, Варя. Он и так достаточно натерпелся из-за тебя. Возвращайся в свой маленький убогий мирок и оставь нормальных людей в покое.

Я смотрю на неё, а сама пребываю в полном шоке. Слёзы подступают к глазам, истерика подкатывает к самому горлу.

– Я… я никого не держу… – шепчу я дрожащим голосом.

Антон резко оборачивается к ней.

– Оксана, заткнись! Это не твоё дело!

Но она только улыбается шире и делает шаг ближе ко мне. Кладёт руку на свой пока ещё плоский живот и произносит с гордостью, которая режет острее ножа.

– Я беременна от него, Варя. От Антона. И он на мне женится. Правда, милый?

Мир на мгновение останавливается. Землю уходит из-под ног. А я все стою на месте. Ее слова. Ее взгляд. Этого достаточно, чтобы понять, что она говорит правду.

Я смотрю на неё, потом на него. Антон бледнеет, челюсти сжимаются так сильно, что проступают желваки. Он выглядит так, будто готов разорвать Оксану на куски.

А я… я вдруг чувствую, как внутри что-то тяжёлое, что давило меня все эти годы, наконец, отпускает. Становится легче. Не радостно.

Просто… свободно.

Я отступаю на шаг назад. Голос у меня неожиданно спокойный, почти ровный.

– Всё так, как и должно быть. Ты хотел ребёнка, Антон. Вот он и будет. Именно той ценой, которую ты сам выбрал.

Антон смотрит на меня. В его глазах чувства сменяют друг друга. Злость, отчаяние и страшное понимание, что он потерял меня. По-настоящему. Навсегда.

– Варя… – хрипло начинает он, но я качаю головой.

– Нет. Всё кончено.

Я разворачиваюсь и иду прочь. Шаги твёрдые, хотя внутри всё ещё немного дрожит. За спиной слышу, как Антон злобно рычит на Оксану.

– Ты что творишь, идиотка?!

А она отвечает что-то звонкое и уверенное. Они остались разбираться между собой.

Я не оборачиваюсь.

Апрельский ветер приятно холодит разгорячённые щёки. Солнце светит ярче. Впервые за долгие годы на душе становится по-настоящему легче. Не счастье. Просто свобода.

Я иду дальше по весенней улице, оставляя их обоих позади.