Текст книги "Развод. Свободна по собственному приказу (СИ)"

Автор книги: Ирма Шер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 9 страниц)

Глава 24

Антон

Дверь подъезда отлетает от моей ладони.

Я не помню, как спустился. Лестница, пролёт, ещё пролёт. Всё смазано как в тумане, только в ушах гудит и в груди давит так, что хочется остановиться и дышать, дышать, дышать, пока не отпустит. Но не отпускает.

Как она могла?

Солнце бьёт в глаза, я щурюсь. Но не останавливаюсь.

– Антон! – Слышу знакомый голос справа. – Привет, можем поговорить?

Егор. Стоит у лавочки, руки в карманах, смотрит с той своей прищуренной ухмылкой. Хочет поговорить. Знаю. Но мне нечего ему сказать.

Я прохожу мимо.

– Антон, э, ты чего? – Он что-то ещё говорит за спиной, но я уже не слышу. Или слышу, но слова не доходят, застревают где-то снаружи, не могут пробиться сквозь этот гул.

Как она могла даже подумать о разводе?

Шаги твёрдые, быстрые. Асфальт под ногами крепкий. Ворота КПП. Дежурный вскидывается, видит моё лицо и что-то говорит товарищу вполголоса. Я замечаю краем глаза, как они оба чуть отступают. Умные. Правильно.

Прохожу.

Территория части встречает меня привычным шумом. Где-то команды, где-то техника, где-то голоса. Всё, как всегда. Я иду, и люди расступаются. Просто чувствуют, что не стоит ко мне сейчас лезть.

Это я умею, всегда умел. Когда внутри все кипит, снаружи видно все без слов.

Она решила меня бросить!

Мысль впивается в мозг, простреливает висок, боль острая, злая. Варя. Моя Варя, которую я привёз в этот городок, для которой выбрал квартиру, которая никогда ни в чём не нуждалась. Она сидела и заполняла какую-то форму. Спокойно. Методично. Как будто речь шла не о нас, а о смене номера телефона.

Распад семьи!

Я сжимаю зубы так, что они скрипят от давления.

Значит, нашла лучше? Значит, решила, что я недостаточно хорош? Что она посмотрит вокруг и выберет лучше? Я, который тащил на себе всё. Службу, деньги, крышу над головой, будущее. Я!

Злость поднимается опасной волной, горячей, почти сладкой в своей ярости. Я чувствую ее вкус на языке. Сжимаю руки в кулаки так сильно, пока не начинают белеть костяшки.

– Антош!

Голос лёгкий, певучий, летит навстречу, как будто колокольчик.

Оксана идёт от корпуса санчасти. Халат белый, волосы убраны, но несколько прядей выбились и чуть вьются у висков. Она улыбается. Легко, без усилий, как улыбаются люди, которым хорошо в собственной шкуре.

– Погода сегодня замечательная, правда? – говорит она, и голос у неё такой, будто мир вокруг действительно прекрасен, и других вариантов нет.

– Ага, – бурчу я. – Супер просто.

Она останавливается. Смотрит на меня внимательно, чуть склонив голову набок.

– Что случилось? Выглядишь не очень.

– Всё нормально.

– Неправда. – Она подходит ближе. Тонкие пальцы ложатся на моё предплечье, почти невесомо, но я чувствую это касание сквозь плотную ткань. Сжимает слегка. Чуть-чуть. – Может, я могу, чем помочь?

Я смотрю на неё.

Глаза блестят. Живые, тёплые, без той усталости, которая в последнее время поселилась в Вариных. Без этого напряжения, без этой тихой войны, которую она объявила мне сегодня молча.

В голове мысль. Быстрая, почти неуловимая.

А почему бы и нет…

– Пойдём ко мне в санчасть, – говорит она, и в голосе её, та особенная интонация, которую я давно распознал. – Я тебе расслабляющую процедуру сделаю. Ты весь как натянутая струна.

Она уже берёт меня под руку, уже ведёт, уже чуть прижимается плечом. Так невинно, как бы невзначай.

Благодарная женщина. Знает чего хочет. Никаких форм, никаких подписей. Просто вот она, рядом, тёплая, без вопросов.

– Пошли, – говорю я. – Мне надо расслабиться.

Она улыбается еще шире.

В кабинете тихо. Жалюзи опущены, свет мягкий, полуденный зной остаётся снаружи. Ключ поворачивается в замке. Щелчок, короткий, окончательный.

Оксана расстёгивает верхнюю пуговицу халата. Медленно. Обводит ногтем ключицу. От одного плеча к другому и смотрит на меня из-под ресниц. Кожа белая, почти прозрачная, как фарфор тонкая.

Она подходит вплотную. Встаёт между моих колен.

– Антош, может, тебе лучше на кушетку прилечь? – говорит она, и голос чуть хрипловатый, чуть тягучий, совсем не медицинский. – Я за аппаратом пока схожу. Микротоки, хорошо кровь разгоняют. Мышцы прорабатывают. Зажимы снимают.

Её руки ложатся мне на плечи.

– Тебе напряжение надо снять...

– Надо, – говорю я.

И тяну руки к её бёдрам. Ткань халата тонкая, кожа ее тёплая, под ладонями. Формы плавные, она живая, настоящая. Сжимаю ее, притягиваю к себе, и она выдыхает. Коротко, с дрожью, которая проходит по всему телу, и я её чувствую, каждой точкой соприкосновения чувствую.

Она садится мне на колени.

Халат задирается, узкий, неудобный для этого движения и именно поэтому совершенный. Она отклоняется назад, смотрит на меня. Щёки чуть порозовели, дыхание неровное.

– Антош... это же неправильно...

Но в голосе нет ни грамма сопротивления. Только притворство. Лёгкое, игривое, как упаковка вокруг подарка, который уже и так твой.

Она расстёгивает пуговицы одну за другой. Халат разъезжается в стороны. Короткий топ, тёплая кожа, та самая прозрачная белизна, что мерцает в полутени кабинета.

Я кладу руки ей на поясницу. Рывком придвигаю ближе.

– А вот так, правильно?

Она медленно облизывает губы кончиком языка.

Поёрзывает, устраивается на мне поудобнее, и в этом движении, всё. Никакой войны. Никаких форм. Никаких слов про развод.

– Да, – выдыхает она.

Я смотрю на неё и думаю о Варе.

Думаю и выбираю не думать.

Глава 25

Варя

Телефон не собирается.

Я сижу на кухонном полу уже третий час. Передо мной аккуратно разложены детали телефона, будто это детали пазла, который я пытаюсь собрать обратно.

Экран треснул насквозь. Одна длинная трещина и от неё исходят миллион паутинок в стороны. Крышка держится, но что-то внутри сломалось окончательно, и телефон не включается. Просто черный экран и молчит. Чёрный прямоугольник в руках, мёртвый, холодный, бесполезный.

Как и всё остальное этом вечером.

Антон не вернулся. Я ждала сначала, а потом поняла, что ничего не изменить. Его. Нас не изменить. Глядя на фонарь во дворе и считая минуты. Потом перестала ждать. Просто лежала и смотрела в потолок, и слушала, как тишина в квартире становится плотнее, гуще, как вата, которую набивают в грудную клетку.

Тут я понимаю, что у меня остался один шанс.

Открыла ноутбук.

Экран вспыхнул, и в темноте кухни это показалось почти жестоким. Столько света, когда внутри всё тёмное, глухо, закрыто.

Писать некому. Я это поняла, пока смотрела на список контактов. Подруги остались там, до городка, до Антона, до этих пяти лет, которые как-то незаметно вытеснили всё остальное. Маме нельзя, она сразу начнёт плакать, и мне придётся её успокаивать. Да и позвонить я не могу, чтобы все нормально объяснить.

Я открыла страницу в соцсети и долго смотрела на строку поиска.

Потом напечатала имя.

Егор Савельев.

Нашла сразу. Фотография. Он, в штатском, где-то на природе, щурится от солнца. Этой фотографии больше пяти лет. Это видно по его лицу, по открытой и легкой улыбке. По тому, как он свободно держится, без напряжения.

Я не питала надежды. Просто делала то, что первым пришло в голову. Как человек, который тонет и захлебывается, хватается за любую возможность. Написала коротко, без предисловий.

«Егор, прости, что беспокою. У меня странная просьба. Не мог бы ты купить мне телефон? Я отдам деньги, просто сейчас не могу выйти в магазин сама».

Отправила. Закрыла ноутбук. Выдохнула. Открыла снова.

Ответ пришёл через четыре минуты.

«Что случилось?»

Два слова. Без знаков препинания. Коротко и прямо как он сам.

«Старый сломался», – написала я.

Пауза. Я смотрю на экран и почти слышу, как он на том конце думает. Как не верит. Как знает, что я вру, и знает, что я знаю, что он знает.

«Варя»

Одно слово. И в нём угадывается всё. Вопрос, и укор, и что-то ещё, что сложно разобрать.

«Я сейчас зайду»

Паника поднимается мгновенно, горячая волна от живота вверх. Сжимает горло. Пульс подскакивает.

«Не надо», – печатаю быстро. – «Правда, не надо. Всё нормально»

«Антон в медчасти. Скорее всего, останется до утра»

Я смотрю на эти слова.

Читаю их один раз. Второй. И на третий раз уже не нужно ничего читать, всё и так понятно, до последней буквы, до последней точки. Медчасть. До утра. Оксана с её идеальной приветливой улыбкой, и хищным взглядом.

Меня мутит. Горечь от тошноты стоит во рту.

Перед Егором становится стыдно. Он знает о моей жизни больше, чем я сама готова признать. От этого становится гадко. Он живёт в том же городке, он видит, он понимает и молчит, наверное, потому, что не его дело.

Я ничего не отвечаю. И он больше ничего не пишет.

Мы оба молчим по разные стороны экрана, и в этом молчании всё, что не нужно говорить.

Стук в дверь, тихий, но в ночной тишине квартиры он звучит оглушающе.

Я не двигаюсь с места. Сижу и смотрю на дверь.

– Варя, – голос приглушённый, через дверь еле слышный, – я слышу, как ты дышишь.

Встаю. Иду к двери на автопилоте. Смотрю в глазок.

Он стоит прямо напротив. Не прислонился к косяку, не смотрит в сторону. Просто стоит и ждёт. В руках пакет из круглосуточного, я вижу угол коробки телефона.

Я открываю дверь.

Он окидывает меня взглядом. Ему хватает одной секунды, чтобы все понять. У меня красные глаза, чуть припухшие. Синяки выделяются на бледной коже. Больше ничего не нужно объяснять. По моему лицу и так всё понятно.

Егор делает шаг вперёд и обнимает меня.

Не спрашивает. Не говорит ничего. Просто обвивает руки вокруг меня, крепко, жадно и нежно одновременно, голодно, как обнимают того, по кому соскучились давно и всерьёз. Я чувствую его тепло сквозь ткань, чувствую, как он выдыхает медленно, с облегчением, как будто это ему нужно было не меньше, чем мне.

И именно тогда, когда я это чувствую, то ломаюсь.

Сбой внутри меня больше не контролируется. Я больше ничего не контролирую. Надлом произошел внутри меня, окончательный.

Слёзы приходят без предупреждения. Тихие, молчаливые, они просто катятся по щекам. Я не всхлипываю, не дрожу, просто плачу, как плачут от усталости, когда закончились все силы держаться и последний человек, который удерживал тебя вертикально, наконец, отпустил.

Полет в бездну. Одновременно облегчение и осознание, что подняться на ноги не получится.

Нервы сдали. Последние клетки не вынесли напряжения. Просто нервы. Просто предел.

Егор не говорит не плачь. Он не говорит ничего.

Только сжимает чуть крепче, и одна рука поднимается, ложится на затылок так осторожно, почти невесомо. Держит. Перебирает пальцами слипшиеся волосы.

Я стою и плачу в его плечо и думаю, что ненавижу себя за это, и одновременно не могу остановиться, и одновременно впервые за эту ночь чуть-чуть выдыхаю.

Потом он отстраняется. Смотрит на меня внимательно, серьёзно, без лишних эмоций, что могут сейчас помешать здравому решению.

– Есть один вариант, – говорит он тихо. – Хозяин квартиры в городе уехал в командировку, попросил присмотреть. Ключи у меня. Маленькая студия, новый дом, там никто тебя не знает. Будет время спокойно прийти в себя. Все решить. Без давления. Без контроля.

Я смотрю на него.

– Никто не узнает, где ты, – добавляет он. – Я никому не скажу.

Выбора нет. Я это понимаю так же ясно, как понимала сегодня утром, стоя на улице с пакетом и глядя на белёсое небо. Некоторые решения принимаются не потому, что ты их выбрал, а потому что всё остальное уже закончилось.

– Хорошо, – говорю я.

Собираю вещи быстро, стараюсь не думать ни о чем. Одежда, документы, ноутбук. В спальне достаю из шкатулки обручальное кольцо. Смотрю на него секунду. Кладу на тумбочку. Рядом оставляю листок бумаги с несколькими словами, которые пишу стоя.

Антон. Я ухожу и подаю на развод. Не ищи меня. Я все решила.

Выходим на улицу. Темно, тихо, фонари отражаются в мокром асфальте. Машина стоит в дальнем углу двора. Оглядываюсь на дом, в некоторых окнах горит тусклый свет. Но внутри у меня нет просвета. Только сплошная чернота.

Я засыпаю где-то на полпути, прямо в кресле, согревшись от тепла печки. Последнее, что помню – это огни встречных фар и тишину в салоне, которая почему-то не давит, а наоборот, успокаивает.

Квартира маленькая действительно оказалась маленькой студией. Светлые стены, запах новой мебели, и свежего ремонта. Егор включает свет, кладёт на стол ключи и свой телефон, экраном вверх.

Почему я на это обратила внимание? Потому что Антон, всегда клал экраном вниз.

– На случай если что-то понадобится, – говорит он.

Стоит у порога. Не уходит.

Я это замечаю. Он медлит, будто уйти сейчас ему физически трудно, будто что-то держит его на этом пороге между здесь и там.

И именно тогда я задаю вопрос, который всё это время жил где-то внутри, тихо, на самом дне, и который я никогда не собиралась задавать ему.

– Егор, – говорю я тихо. – Почему ты меня оставил тогда?

Глава 26

Он молчит долго.

Стоит у порога, рука лежит на дверной ручке, и я вижу, как пальцы сжимаются вокруг чуть-чуть, едва заметно. Я бы не заметила раньше. Раньше я многого не замечала.

– Варя... – начинает он, и голос у него такой, как будто слово это весит слишком много для него одного.

– Ты можешь не отвечать, – говорю я быстро. Понимая, что это мои эмоции, что мне незачем этого знать. – Это я так. Просто.

– Нет.

Он закрывает дверь. Делает шаг назад, внутрь. Опускается на подоконник. Это единственное место в этой крошечной студии, где можно сесть. Есть еще кровать, но я сижу на ней, подогнув ноги под себя. А близкие контакты между нами все еще неприемлемы.

Егор смотрит на меня. В нем борются сомнения, желание, злость, страх, что совсем для него не свойственно.

– Пришёл приказ. Специальное задание. Сроки открытые.

Я не говорю ничего. Просто слушаю, ведь я этого так долго ждала. Целых пять лет.

– Я собирался делать тебе предложение, – говорит он ровно, без интонации, как будто докладывает. Наверно так ему легче. – Кольцо уже купил. Носил во внутреннем кармане три недели.

Воздух в комнате становится плотным, будто наэлектризованным. Я сижу на краю кровати и смотрю на него, и что-то у меня внутри начинает медленно рассыпаться на мелкую крошку. Так, тихо, без грохота, как рассыпается песок, когда его слишком долго сжимали в кулаке.

– Антон сказал мне, что это эгоизм. Привязывать тебя к себе перед уходом. – Он не отводит взгляда. – Что ты молодая. Что будешь ждать. Что если я не вернусь, ты не вдова и не свободная. Что я думаю о себе, а не о тебе.

– И ты ему поверил.

– Я и сам так думал. – Пауза оседает между нами подобно свинцовой крошке. – Он сказал вслух то, что я не давал себе додумать до конца. Я всю ночь не спал. Раскладывал по полочкам. Поразмыслил холодной головой, просчитал все варианты, все последствия.

Я молчу, сглатываю с трудом, потому что горло сжимается. Странный рефлекс, но мне его не побороть.

– Я решил, что мягко нельзя. Что если оставить зазор, ты потянешься, увязнешь. Что надо жёстко. Чтобы после меня ничего не осталось. – Он смотрит на свои руки. – Поиграли в любовь и хватит. Я помню каждое слово, Варя. Каждое слово, которое тогда произнёс.

– Я тоже помню.

Тишина.

Снаружи ночной город, далёкие огни, чья-то музыка из окна напротив. Здесь, в этой маленькой студии с чужой мебелью и запахом новой жизни, мы сидим на расстоянии двух метров и пяти лет, и я не знаю, можно ли это расстояние измерить.

Ведь моя боль тогда поместилась бы в целую вселенную.

– Когда я вернулся, – говорит он тихо, – и узнал, что ты вышла за Антона... – Он не заканчивает. Сжимает пальцы. – Он был моим приятелем, Варя. Я ему доверял. Рассказывал про тебя. Про кольцо. Про всё…

Что-то холодное проходит по спине, разгоняя мурашки вдоль позвоночника. Волоски встают больно дыбом, щиплет кожу.

– Он знал? – от шока округляю глаза.

– Всё знал.

Я думаю об этом. Думаю, как Антон появился тогда. Через несколько недель после парка, после дождя, после всех слов, которые разобрали меня на части. Как он был таким правильным. Таким тёплым. Как будто точно знал, где больно, и точно знал, куда нажать. Знал, как залечить мои кровоточащие раны.

Знал? Конечно, знал!

– Варя, – говорит Егор. – Почему ты за него согласилась выйти?

Я смотрю на свои руки. На пальцы, где еще несколько часов назад было кольцо.

– Потому что не знала, как жить дальше…– говорю я.

Тихо, без драмы, без надрыва. Просто факт, который я ни разу не произносила вслух.

– После тебя... – Я останавливаюсь. Выравниваю дыхание. Начинаю снова. – Внутри всё болело. Эта боль не физическая, а гораздо глубже. Там, где не потрогаешь. Я просыпалась утром и первые несколько секунд не помнила ничего, а потом воспоминания лавиной накрывали меня. И это было каждое утро. – Я поднимаю на него глаза. – Я не хотела жить, Егор. Совсем. Это некрасивые слова. Но это было по-настоящему в моей жизни.

Он смотрит на меня. Видит мои чувства в эту секунду. Видит, что на самом деле, творится у меня в душе, даже спустя пять лет.

– Антон появился именно тогда. В самый тёмный момент. – Я говорю ровно, потому что если начну интонировать, то остановиться будет невозможно. Вспоминать свое состояние. Значит, снова пережить те страшные для меня моменты. – Он приносил мне цветы. Рассказывал разные истории, чтобы меня отвлечь. Вытаскивал на улицу, когда я не могла встать с кровати. Он видел меня совсем плохую, совсем сломанную и не уходил. Я думала, это и есть настоящий человек. Думала, тот, кто видел тебя на дне и остался рядом, он не предаст.

– Варя...

– Сказка закончилась. – Я слышу в своём голосе нотки усталости, будто я постарела морально лет на десять. – Просто не сразу. Сначала погоны, потом городок, потом первый раз, когда я почувствовала неладное. Потом второй. Чужие духи. Косые взгляды. Потом просто привыкла чувствовать и перестала удивляться. Вот так.

Молчание длится долго.

– Это я виноват, – говорит он, наконец.

– Нет.

– Да. – Он встаёт с подоконника. Делает шаг, останавливается. – Я слушал не того человека. Я думал, что поступаю правильно, а на самом деле просто боялся. Боялся твоего ожидания, боялся твоей боли, боялся, что стану причиной твоей боли. – Горько, слишком горько звучат его слова. – Стал всё равно. Просто чужими руками.

– Егор, не надо.

– Надо. – Он смотрит на меня прямо, и в его взгляде что-то такое открытое, незащищённое, что у меня перехватывает дыхание, а сердце начинает снова стучать на запредельной скорости. – Ты сказала, что не хотела жить. А он вытащил тебя. И женился. И оказался не тем. – Голос у него ровный, но я слышу, чего ему это стоит. – А тем должен был быть я. Вытащить должен был я. И рядом должен был быть я.

Я не отвечаю.

Не потому, что не знаю, что сказать. А потому что он прав, и мы оба это знаем, и слова здесь ничего не добавят и не исправят.

Он стоит посреди чужой маленькой студии, и смотрит на меня, и не двигается с места.

За окном ночной город, который нас не знает.

И между нами пять лет, одно кольцо в кармане, одно кольцо на тумбочке, и этот вопрос, который я задала, и этот ответ, который он дал, и то, что с этим теперь делать, я не знаю.

Я совсем не знаю.

Нас не вернуть. Эти пять лет не отмотать обратно. Раны на сердце давно превратились в кривые шрамы.

Глава 27

Две недели.

Четырнадцать дней, которые я считаю не по числам, а по запахам. По запаху свежего кофе, который я варю сама, без спешки, без чужого расписания. По запаху цветов на подоконнике. Три дня назад Егор принёс белые ромашки, просто так, молча поставил на стол и ничего не сказал.

Я спросила зачем. Он пожал плечами.

– Просто вспомнил, что ты их любишь…

Я люблю ромашки. Антон за пять лет ни разу не вспомнил.

Сегодня утром я открываю приложение. Сижу на подоконнике, поджав ноги, в чужой маленькой студии, которая за две недели успела стать почти своей. Нахожу форму, которую заполняла тогда, в той кухне, с дрожащими руками. Дочитываю до конца. Проверяю данные. Его фамилия рядом с моей смотрится теперь по-другому. Не больно. Просто чуждо.

Нажимаю «Отправить».

Колёсико загрузки крутится. Потом зелёная галочка.

Я смотрю на неё долго. Жду, что что-то случится внутри. Какой-то обвал, или, наоборот, облегчение, большое и чистое, как после дождя, что смыл всю грязь. Но внутри тихо. Просто тихо. И это, наверное, и есть ответ.

Егор приезжает в половине седьмого.

Я слышу его шаги ещё на лестнице. Узнаю по ритму, ровному и уверенному, без лишней спешки. За эти две недели я выучила их наизусть, как выучивают любимую мелодию. Три удара в дверь, коротких, своих.

Открываю.

Он стоит в дверном проёме, и на улице за его спиной уже сумерки. Мягкие, синеватые, такие, от которых лица становятся чуть другими. Мягче. Ближе.

В одной руке у него пакет, в другой маленькая коробка, а между пальцами той же руки зажат тонкий стебель. Один. Белая хризантема, чуть примятая, как будто нёс осторожно, но всё равно прижал к боку.

– Вот, – говорит он и протягивает коробку. И только потом, почти небрежно, кладёт цветок поверх неё. – Нашёл.

Я смотрю на этикетку, и что-то сжимается в груди, сдавливает горло, вместе с воздухом.

«Птичье молоко» в тёмном шоколаде. Именно эти, именно такие, что я ела ещё в детстве, которые почему-то исчезли отовсюду несколько лет назад, а потом снова появились в одном магазине в центре.

Я сказала об этом вскользь, одной фразой, даже не закончив мысль.

– Ты запомнил… – говорю я.

Он смотрит на меня спокойно, и в этом взгляде нет ни торжества, ни желания произвести впечатление. Только что-то тихое, почти бережное, и бескрайне нежное.

– Я всегда слушал, что ты мне говорила… – отвечает он просто.

Заходит. Я отступаю в сторону, и когда он проходит мимо, чувствую тепло от него, такое живое, почти осязаемое. Его плечо почти касается моего, и это «почти» занимает всё моё внимание на несколько секунд дольше, чем должно.

Он ставит пакет на стол, начинает выкладывать продукты. Я беру хризантему, ищу взглядом, куда поставить, и в итоге кладу рядом с ромашками на подоконник. Они не сочетаются. Но вместе почему-то лучше.

– Что сегодня делала? – спрашивает он не оборачиваясь.

– Отправила заявление, – говорю я. – На развод. Официально.

Он останавливается. Совсем ненадолго, на одно движение. Потом поворачивается. Смотрит на меня внимательно, без суеты, и в этом взгляде столько всего сразу, что я не успеваю разобрать. Тревога, облегчение, что-то ещё, глубже, что он не спешит называть. Но в его глазах все отражается.

– Как ты? – спрашивает он.

Не «правильно сделала». Не «наконец-то». Просто, как ты.

– Нормально, – говорю я честно. – Внутри тихо и это странно, наверно.

Он медленно кивает, потому что понимает.

– Не странно, – говорит он. – Это называется, выдохнула.

Я открываю коробку и достаю одну конфету, просто чтобы не молчать, просто чтобы руки были заняты. Шоколад тает медленно, и в этом таянии есть что-то почти невыносимо нежное.

Егор берёт одну следом не спрашивая. Встаёт рядом у стола, плечом к плечу, смотрит в окно. На улице совсем стемнело, и теперь в стекле отражаемся мы оба. Два силуэта в маленьком жёлтом свете студии.

Я смотрю на это отражение дольше, чем следовало бы.

– Ты видел Антона? – спрашиваю я, не глядя на него.

Пауза. Совсем короткая, но я её чувствую кожей.

– Пару раз. – Он чуть смещается, и наши плечи почти соприкасаются. Почти. – Во дворе. На КПП один раз.

– И?

– Занят. – Егор поднимает на меня глаза, и в этом слове умещается всё, что он не говорит. – Очень занят. Службой. Собой. Всем.

Я понимаю, что он не договаривает. Но не переспрашиваю. Не сегодня.

Мы доедаем конфеты молча. Это молчание не давит, оно живёт рядом, как третий человек в комнате, спокойный и ненавязчивый. Егор заваривает нам чай, я слежу, как он двигается по чужой маленькой кухне.

Уверенно, без суеты, как будто всегда был здесь. Ставит кружку передо мной. Его пальцы чуть касаются моих, когда я её беру, и он не убирает руку сразу. На секунду дольше. На одну короткую секунду, которая почему-то остаётся у меня под кожей ещё долго после того, как он уходит.