Текст книги "Развод. Свободна по собственному приказу (СИ)"
Автор книги: Ирма Шер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 9 страниц)
Глава 12
Антон привозит меня в больницу, но не поднимается со мной. Так и стоит у входа, прислонившись к холодной стене, засунув руки в карманы. Картинный, собранный, непробиваемый.
– Я здоров. Мне это незачем, – говорит он, не глядя на меня. – Иди. Я здесь подожду.
Я не спорю. Просто киваю и вхожу одна. Как всегда.
Врач, женщина средних лет, осматривает меня привычно, без лишних слов. Я лежу на кушетке и смотрю в белый потолок. Считаю трещины. Их три. Одна длиннее остальных, тянется от угла к центру, как разлом на фарфоре. Красиво, и в то же время страшно.
– Направление на анализы, стандартный набор, – говорит врач, протягивая мне бумаги. – Фолиевая кислота, витамин Д, магний. Через пару дней будут готовы результаты. Вам позвонят.
– Спасибо, – улыбаюсь я.
Вежливо. Красиво. Но пусто.
Она смотрит на меня чуть дольше, чем нужно, и в этом взгляде мне чудится что-то похожее на понимание. Но я встаю, беру бумаги, складываю их ровно пополам. Будто это мой билет на следующую станцию.
– Всего доброго.
На улицу я выхожу ровно через тридцать минут. Антон уже здесь. Стоит у машины, смотрит в телефон, но когда слышит мои шаги, поднимает взгляд. И в этом взгляде читается живой интерес. Настоящее беспокойство, которое он так не прячет за всем остальным.
– Ну как всё прошло?
– Всё стандартно, – говорю я. – Осмотр. Анализы. Через пару дней придут результаты.
– Варь. – Он делает шаг ко мне, и я чувствую, как воздух между нами уплотняется. – Всё хорошо? Говоришь так, будто тебе всё равно.
Он берёт меня за плечи обеими руками, крепко, почти резко, и поворачивает к себе лицом. Его пальцы сильные, тёплые, я чувствую сквозь ткань куртки, и от этого тепла мне почему-то становится больнее, а не легче.
Он впивается в меня взглядом. Ищет что-то в моих глазах, пытается рассмотреть ложь раньше, чем она успеет сорваться с моего языка. Мы стоим так близко, что я чувствую запах его одеколона. Знакомый, терпкий, почти родной, и ненавижу себя за то, что он всё ещё действует на меня. До сих пор. Даже сейчас.
– Всё хорошо, – повторяю я. – Просто я через это уже проходила. И ты знаешь.
– Знаю. – Его пальцы чуть сжимаются, и я чувствую это давление в каждой косточке. – Но это ничего не меняет. Ты какая-то... отстранённая. Будто это тебя не касается.
– Потому что я не знаю, что ты хочешь от меня услышать, Антон. – Сама же и хмурюсь от правдивых слов.
– Это проблема, Варя. – Голос его становится тише, жёстче, как натянутая струна перед обрывом. – Ты не можешь мне родить ребёнка. Это проблема.
И вот оно.
Маленькое «мне». Не «нам». Не «у нас». А «мне».
Я стою и физически чувствую, как что-то внутри меня начинает крошиться. Тихо, почти беззвучно, как старый фарфор под пальцами. Земля под ногами остаётся твёрдой, но, мне кажется, я теряю её. По сантиметру, по миллиметру.
Его слова летят в меня, будто камни в спокойную воду, и круги от них расходятся всё шире, задевают те берега, куда я давно запретила себе смотреть.
Его интонация, вот что добивает меня окончательно. Ни слова даже, а именно она, холодная, почти клиническая, как диагноз, который зачитывают без сочувствия. Я слышала этот голос раньше. В стерильно белой палате, под люминесцентным светом. Только тогда это был чужой врач.
А теперь – это мой муж.
Тело деревенеет. Будто кто-то выкачал из меня всю кровь и заменил её ледяной водой, которая медленно, волна за волной, добирается до самых кончиков пальцев. Они покалывают, мелко, настойчиво, почти невыносимо терпимо.
Я сжимаю крепче бумаги из кабинета, пока ногти впиваются в сложенный лист, и этот маленький укол боли, единственное, что держит меня здесь, не даёт рассыпаться прямо на этой улице, под этим равнодушным мартовским небом.
На меня накатывают чувства из прошлого. Всё разом. Без предупреждения, без пощады. Боль. Страх. Больничный потолок с такими же трещинами, как сегодня. Телефон в руке, который был бесполезен в те минуты, и гудки, длинные, пустые, бесконечные. И ощущение такой оглушительной пустоты внутри, что, кажется, она была больше меня самой. Она поглотила всё, что было раньше, и оставила только еле видный контур. Оболочку. Улыбающуюся, вежливую, удобную оболочку.
– Это нечестно, Антон, – говорю я, и голос мой звучит глухо. – Сваливать всё на меня одну.
– Я не сваливаю. Я говорю о факте.
– Факт. – Слово выходит с привкусом горечи, острой, будто осколок стекла на кончике языка. – О чём я вообще говорю. – Усмехаюсь с грустью, от которой хочется плакать. – Я всегда одна с этим. Одна, как тогда, так и сейчас.
Он получает в ответ ту самую боль, которую только что разворошил во мне. Грубо, без предупреждения, будто сунул горящую палку в осиное гнездо и удивился, что получил в ответ. Я смотрю на него и впервые вижу нас обоих по-настоящему. Без прикрас, без фильтров, без того тёплого света, в котором я так любила рассматривать нас вместе. Двое на мартовской улице, друг напротив друга, с оголёнными нервами вместо кожи. С него слетела маска идеального мужа. С меня розовые очки.
И то, что под ними некрасивое. Но настоящее.
– С кем ты был тогда? – вырывается у меня, прежде, чем я успеваю остановить себя. – Когда я лежала в больнице и звонила тебе?
Тишина.
Не просто тишина, а тяжёлая, плотная, как заряженный воздух перед грозой. Я вижу, как меняется его лицо. Послойно, как будто с него сдирают одну маску за другой, и под каждой, новая.
Ноздри раздуваются от частых, рваных вдохов. Кадык дёргается, он сглатывает медленно, с усилием. Взгляд становится острее, холоднее, отточенным и опасным, как обнажённый кинжал.
А в глазах, где раньше были тёплые искорки, теперь обжигающий лёд.
Желваки медленно, тяжело перекатываются под кожей. Один раз. Другой.
Он молчит слишком долго.
– Поехали домой, – цедит он, наконец, сквозь плотно сжатые зубы. – Мне на службу пора.
Он проходит мимо меня. Не касаясь, не глядя, будто я уже стала частью пейзажа и идёт к машине. Его шаги твёрдые, ровные, уверенные. Ни тени сомнения. Ни секунды колебания.
Я стою и только сейчас замечаю, что всё это время не дышала. Воздух выходит из лёгких медленно, с усилием, будто я только что вынырнула с самого дна и ещё не решила, хочу ли обратно на поверхность.
Я задела его. За что-то настоящее, живое, тщательно спрятанное. За что-то, о чём он не скажет никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах.
И это его молчание страшнее любого ответа.
Потому что молчание – это уже почти признание.
В машине мы едем тихо. Городок проплывает за окном. Знакомые заборы, знакомые деревья, знакомая жизнь, равнодушная к тому, что только что произошло, между нами. Я смотрю на своё отражение в стекле и думаю, что всё, кажется, осело. Вернулось в привычное русло.
Но я еще не подозреваю, что через несколько минут буду готова провалиться сквозь землю.
Глава 13
Машина останавливается у дома, и Антон глушит двигатель. Тишина между нами такая плотная, что её, кажется, можно резать ножом. Он выходит первым. Не открывает мне дверь, не подаёт руки. Просто выходит и идёт к подъезду, как будто последнего часа не было вовсе в нашей жизни. Как будто ничего не было.
Я выхожу следом. Воздух снаружи холодный, колкий, пахнет мокрым асфальтом и ранней весной, которая ещё не решила точно, приходить или нет. Я делаю шаг, другой, поправляю ремень сумки на плече, и вдруг замираю.
Между лопаток ощущается тяжесть. Это не ветер. Не холод. Что-то другое. Что-то живое, настойчивое, почти осязаемое. Похоже на прикосновение, только без рук. Как взгляд, который весит больше, чем должен.
Я знаю это ощущение. Я помню его кожей. Той самой кожей, которая пять лет назад научилась чувствовать его раньше, чем разум успевал среагировать.
Я поворачиваюсь медленно. Почти против воли. Ноги слушаются, но в голове уже звучит тихий, отчаянный голос: не смотри. Не надо. Не оборачивайся.
Я оборачиваюсь.
И вижу его…
Он стоит у соседнего подъезда, чуть в стороне, руки в карманах, плечи прямые. Чужой двор, чужое небо над головой, и он, как будто всегда был здесь. Как будто никуда не уходил.
Егор смотрит на меня, и в первую секунду я думаю, что мой мозг просто сломался. Что усталость, боль сегодняшнего дня, разговор с Антоном, всё это сложилось в галлюцинацию и нарисовало мне его лицо там, где его быть не может.
Но он моргает.
И я понимаю – это не сон.
Пять лет.
Пять лет, три месяца. Я давно перестала считать дни – это неправда, я считала каждый, до того самого утра, когда решила, что больше не буду. И не стала. Почти.
Внутри меня что-то происходит настолько стремительно и бесшумно, что снаружи, я уверена, не видно ничего. Ни единого шва. Ни единой трещины. Ни единого шрама.
Я стою прямо, плечи расправлены, лицо спокойное и закрытое от эмоций, я словно статуя. Но внутри, внутри меня сейчас рушится всё, что я строила по кирпичику все эти годы. Рушится без звука. Без пыли. Просто перестаёт стоять.
Дождь тогда хлестал по щекам, а я не чувствовала. Холодный, злой, будто сама погода решила добить то, что он начал словами.
– Мне было приятно провести с тобой время…
Я помню, как эти слова вошли в меня, в голову, в мысли, в сердце. Но не как нож, нет.
Нож – это быстро. Это – как игла для биопсии: медленно, методично, до самого центра.
– Мы расстаёмся, Варвара.
Он назвал меня полным именем. Как чужую. Как пациента в списке. Я тогда ещё подумала: это кошмар, сейчас проснусь, увижу его плечо рядом, услышу дыхание. Но дождь бил по щекам и говорил: не спишь, дурачка. Это всё по-настоящему.
– Забудь меня, Варя. Поиграли в любовь и хватит…
Он тогда смотрел мне в глаза, когда это говорил. Те самые глаза, от которых я таяла. Они смотрели сквозь меня, будто я пустое место. И я чувствовала, как меня выпотрошили. Вынули из меня всё, что было живым, и сказали: улыбайся. Живи. Тело дышит, ну и ладно.
Я стояла, словно вкопанная, и смотрела, не моргая ему в спину до тех пор, пока его силуэт не исчез в темноте.
Тот кошмар потом долго преследовал меня по ночам. Я просыпалась с его именем на губах и лежала в темноте, глядя в потолок, и учила себя дышать заново. Вдох. Выдох. Его нет. Ты живёшь. Вдох. Выдох. Ты справишься.
Справилась. Вышла замуж. Улыбалась на фотографиях.
Сейчас он смотрит на меня так же, как тогда.
Как на незнакомку.
Я не могу отвести взгляд, и одновременно не могу смотреть на него. Оба этих состояния существуют во мне одновременно, раздирают меня пополам с такой методичной жестокостью, что я едва чувствую своё тело.
Ноги, вот они, стоят на асфальте. Руки сжимают ремень сумки, костяшки, наверное, белые. Лёгкие дышат, я специально проверяю, потому что не уверена. Всё работает. Всё на месте.
А внутри, будто пожар в заброшенном доме. Никто не видит. Никто не знает. Только я.
Сердце бьётся не в груди, оно бьётся везде сразу: в горле, в висках, в кончиках пальцев, в коленях. Громко, неровно, отчаянно, будто пытается выбраться наружу и убежать от этого момента раньше, чем он успеет причинить весь тот вред, на который способен. Горло сжимается. Я сглатываю аккуратно, незаметно. Только бы не сейчас. Только бы не здесь.
Пять лет я учила себя не думать о нём. Потом думать, но без боли. Потом вспоминать спокойно, как вспоминают детскую болезнь: было, прошло, иммунитет выработан.
Я думала, выработан.
Я ошибалась.
Один взгляд. Один. И всё, что я складывала по кусочкам, рассыпается. Прямо сейчас, в тихом дворе, под бледным мартовским небом, пока Антон гремит ключами у двери и не оборачивается.
Рассыпается беззвучно, и это молчание внутри, самое страшное. Кричащая боль хотя бы честна. Эта – нет. Эта сидит под рёбрами и давит, давит, давит, тихо и неотступно, как вода, которая точит камень.
Он смотрит на меня. Хмурый. Закрытый. Чужой.
Тот, кто растоптал меня, а после приказал жить дальше. Тот, чьё имя я запрещала себе произносить вслух, потому что его имя до сих пор что-то делает с моей грудной клеткой, сжимает, выкручивает, не отпускает.
Тот, которого я, оказывается, так и не забыла.
Я смотрю на него.
И улыбаюсь.
Не ему – нет. Просто так. Потому что это единственное, что я умею делать по-настоящему хорошо. Улыбаться тогда, когда внутри всё сгорает дотла.
Я разворачиваюсь и иду к Антону. Каждый шаг я делаю осознанно, выверено, тщательно притворяющийся обычным.
– Варь, ты чего застыла? – бросает Антон не оборачиваясь.
– Просто задумалась, – говорю я.
Голос ровный. Спокойный. Почти настоящий.
И только я одна знаю, что за этим голосом настоящее пепелище. И что человек, который его устроил, стоит в десяти шагах за моей спиной и даже не подозревает, что только что сжёг меня заново.
Глава 14
Антон ничего не замечает. Ни то, как я молча иду за ним. Ни моего напряжения, что я стараюсь скрыть. Он открывает дверь и уходит в спальню переодеваться.
Через час он уходит. Молча. Не хлопая дверью. Он слишком горд для таких жестов. Просто закрывается с тихим щелчком, который звучит громче любого скандала. Он всё ещё злится. Я это чувствую спиной, затылком, каждой клеточкой тела, за годы научившейся считывать его настроение раньше, чем он сам его осознаёт.
Но мне не стыдно.
Я повторяю это себе, – не стыдно. И прислушиваюсь к тому, как это ощущается внутри. Эхо, от которого все дрожало раньше, уже нет.
Я сорвалась при всех, да. Сказала вслух то, что копила так долго, что оно уже начало менять форму, превращаться во что-то тёмное и тяжёлое, что не выходит наружу само.
Слова вырвались, резкие, настоящие, без красивой обертки, и мне жаль только одного. Что Антон так и не услышал их. Обиделся на форму, даже не добравшись до содержания.
Это его способ, не слышать то, что неудобно.
Вечером я жду его. Сижу на кухне, держу в руках остывший чай и слушаю, как тикают часы. Хочу, чтобы он пришёл. Хочу, чтобы мы, наконец, сели напротив друг друга и поговорили честно, без его каменных стен и моих заглушённых слов, без этой игры, в которую мы оба устали играть.
Но он не приходит. Часы показывают половину двенадцатого, потом полночь. Я засыпаю прямо на диване не раздевшись, свернувшись клубком, со светом на кухне.
Следующие дни Антон работает. Много настолько, чтобы я понимала, что это не случайность и не усталость, а послание. Домой возвращается, когда я уже сплю или делаю вид, что сплю, лёжа в темноте и слушая, как он тихо раздевается в другом конце комнаты, как ставит стакан на полку, как вздыхает.
На звонки отвечает через раз. Голос сухой, выверенный, каждое слово отмерено и выдано ровно в том количестве, в каком необходимо. Не больше. Никогда не больше.
Я понимаю, что он делает. Это его старый, проверенный метод, тишина как наказание, холод как способ поставить меня на место. Раньше это работало безотказно.
Я начинала задыхаться в этом вакууме, перематывать события, искать, где именно ошиблась, и в итоге приходила к нему с извинениями. Просто чтобы снова появилась возможность дышать. Он принимал их с таким видом, будто делал мне одолжение.
Но что-то изменилось. Я сама не могу точно сказать, когда, может, это произошло постепенно, по капле, совсем незаметно. Его молчание больше не разрушает меня. Оно просто есть, как серое небо за окном. Неприятно. Но переживаемо. У меня выработался иммунитет, и он сам его вырастил во мне, год за годом, терпеливо и старательно.
На третий вечер в дверь звонит Оксана.
Она стоит на пороге с пирогом, с курицей, ещё тёплым, завёрнутым в кухонное полотенце в клетку, и улыбается так, будто мы договаривались о вечерних посиделках.
Я не договаривалась. Но отступаю в сторону молча, потому что одиночество сегодня давит особенно плотно и даже её голос лучше, чем тишина.
Она устраивается на табурете, обхватывает чашку ладонями, делает большой глоток, морщится. Горячо. И начинает говорить. Оксана умеет заполнять пространство целиком, словами, смехом, жестами. Обычно это меня утомляет. Сегодня я почти благодарна.
– Ты видела, в городке новенький появился? Такой красавчик! Говорят, его сюда после долгой командировки отправили...
– Нет, не видела, – говорю я.
Голос ровный, безразличный.
– Да я понимаю, тебя такое не интересует, у тебя, у самой горячий мужчина под боком. А для нас, свободных – это отличная новость! Он приходил ко мне на осмотр, у-у-у, скажу я тебе...
И она начинает. Подробно со вкусом, с удовольствием от каждой детали расписывать, какой он, как двигается, как смотрит, какие у него плечи и что за улыбка. Я пью чай мелкими глотками, киваю в нужных местах. Лицо спокойное. Чувства под надежным замком.
Но внутри всё летит вниз. На самое дно.
Я знаю его. Знаю до каждой родинки, до каждого шрама. Вот этот на ребре ладони, тонкий, почти незаметный. Вот тот у ключицы, о котором он никогда не рассказывал, а я не спрашивала. Я знаю, как он смеётся, когда ему по-настоящему смешно. Запрокидывает голову чуть назад и на секунду перестаёт следить за собой.
Знаю его болевые точки. Знаю, как он молчит, когда больно, прячет внутрь себя, как будто замуровывает. Знаю этого человека так, как знают только того, кто однажды был для тебя целым миром, а потом взял и вышел из него. Тихо, без объяснений, оставив дверь приоткрытой.
Я не хочу этого помнить. Я решила не помнить. Но память, она не спрашивает.
Держу чашку двумя руками. Так не видно, что пальцы чуть напряжены.
– Так ты его ещё не видела? Он же в соседнем подъезде живёт! Такого сложно не заметить, даже если муж есть. Глаза-то никуда не делись.
Она смотрит на меня искренне не понимая, как можно было не заметить.
– Было немного не до того в последнее время, – пожимаю плечами. Растерянно, легко. Никакого напряжения.
– А что случилось? – она подаётся вперёд, отставляя чашку в сторону.
– Прохожу лечение по женским вопросам. Поэтому голова занята немного другим.
– О, понимаю, ничего не объясняй. Дети – это святое. Желаю вам удачи и терпения.
Она замолкает на пару минут, будто взвешивает мои слова. Блуждает в своих мыслях. А после, моргнув, снова улыбается мне, и мы возвращаемся к прежнему настроению.
Разговор ни о чем и обо всем сразу течёт дальше. Она спрашивает про мои онлайн-уроки английского, говорит, что ей надо подтянуть язык, и не согласилась бы я заниматься с ней по-соседски. Я соглашаюсь. Почему бы и нет. Времени у меня предостаточно.
Когда за Оксаной закрывается дверь, я долго стою в прихожей, прислонившись спиной к стене. В квартире тихо. Антон не придёт, я это уже знаю, просто знаю, и даже не жду.
Глава 15
– Новый офицер перевёлся, – говорит Антон, не отрываясь от тарелки. – Служил на севере.
И всё.
Больше ничего.
Я накладываю себе салат. Медленно, аккуратно, слежу за тем, чтобы рука не дрогнула. Вилка касается блюда с мягким стуком, раз, другой. Листья салата, кружочек огурца, помидор. Я смотрю на них с такой концентрацией, будто это сложнейшая задача, требующая всего моего внимания.
Он знает?
Мысль приходит не как догадка. Как факт. Холодный, тяжёлый, окончательный.
Я чувствую его взгляд. Он смотрит на меня чуть дольше, чем обычно. Не с подозрением, нет. Спокойно. Терпеливо. Так смотрит человек, который уже знает ответ и просто ждёт, когда ты догадаешься, что он знает. Странная игра, которая сжимает нервы в стальном кулаке.
– Понятно, – говорю я ровно. Накладываю ещё один кружочек огурца. – Надолго?
– Посмотрим.
Тишина. Звук вилки о фарфор. За окном сигналит машина.
Я поднимаю глаза буквально на секунду и встречаю его взгляд. Он уже смотрит в свою тарелку. Спокойно жуёт. Будто ничего не сказал. Будто не перевернул только что всё внутри меня одной короткой фразой.
Служил на севере.
Я пытаюсь выстроить хронологию. Когда? Когда именно он узнал? Перебираю последние недели, словно карточки. Его лицо за завтраком, чуть более внимательное, чем обычно. Его молчание в машине. Тот вечер, когда он смотрел на меня странно, я ещё решила, что он просто устал.
Но все это было проверкой. Когда я себя выдам. Но мне нечего скрывать, мое прошлое столкнулось с настоящим без моего ведома. Без моего желания. Без моего согласия.
Прошло больше недели, Антон немного расслабился, я это чувствую. Вижу в жестах, во взгляде, в словах. И у меня внутри улеглась буря.
Я три раза перекладываю платья на кровати, прежде чем выбираю синее. Закрытое. Строгое. Антон заходит в спальню, смотрит на меня в зеркало и говорит:
– Красивая…
Просто так. Без повода.
Я улыбаюсь отражению.
В машине он берёт мою руку. Держит всю дорогу. Его ладонь тёплая, привычная, я знаю эту руку наизусть, каждую линию, каждый шрам. Смотрю в окно на проплывающие фонари и уговариваю себя дышать ровно. Всё хорошо. Это просто ужин. Просто офицеры и их жёны, еда и разговоры. Я умею держаться.
Зал уже полон, когда мы входим. Голоса, смех, звон бокалов, запах духов и горячего воздуха. Антон кладёт руку мне на талию, так легко, по-собственнически, и ведёт через весь зал. Здоровается, улыбается, представляет меня незнакомым мне парам. Я улыбаюсь в ответ. Правильно, красиво, естественно.
Антон целует меня в висок. Прямо здесь, при всех. Тихо, почти нежно. Но я чувствую – это не нежность. Это сигнал. Чёткий, понятный всем, кто смотрит. Она моя.
Оксана появляется в черном, безупречном платье с открытой спиной и сразу притягивает к себе взгляды. Она умеет произвести впечатление. Смеётся громко, запрокидывая голову, касается собеседника за рукав, за плечо. Невинно, мимоходом, но так, что каждый чувствует себя единственным.
Она подходит к Антону, говорит что-то вполголоса, кладёт руку ему на предплечье. Секунда, не больше и смеётся. Антон смеётся в ответ. Я стою рядом, держу бокал и улыбаюсь. Скулы уже начинают ныть от напряжения.
Оксана поворачивается ко мне с самой искренней улыбкой в мире:
– Варюш, ты сегодня чудо как хороша.
– Ты тоже, – говорю я. И это правда. Ненавижу, что это правда.
– Вы не представляете, тут на днях, такое случилось… – Оксана продолжает что-то рассказывать, я слышу, но не могу сосредоточиться. Антон крепче прижимает меня к себе. Я чувствую вес его руки на своей талии.
Воздух в комнате меняется. Это невозможно объяснить, просто что-то сдвигается, будто кто-то повернул невидимый регулятор, и температура в зале поднимается на несколько градусов. Я стою спиной к двери и знаю – это он. Знаю по тому, как на секунду смолкают ближайшие разговоры. Как Оксана чуть поднимает подбородок. Действует инстинктивно, почуяв новое присутствие. Мужское, и такое желанное.
Я не оборачиваюсь.
Стою и смотрю в свой бокал, и напиток в нём, мне кажется, абсолютно неподвижным, хотя рука, моя рука, слегка дрожит.
Антон разворачивает меня мягко, почти незаметно. Просто смещает в сторону, корректирует угол и мне некуда деться.
Я смотрю чуть в сторону. В пространство между людьми. Краем зрения выхватываю силуэт. Высокая фигура, тёмный пиджак, прямые плечи. Больше ничего. Мне нельзя больше.
Сердце колотится так громко, что я слышу его в каждой клеточке своего организма. Физически в висках, в ушах, в горле. Кровь шумит, заглушает голоса, музыку, смех Оксаны, тост чужого мужчины. Между лопаток скользит тонкая ледяная дорожка, медленно и неотвратимо.
Я улыбаюсь.
За столом нас рассаживают. Антон слева. Егор оказывается через несколько мест справа. Достаточно далеко, чтобы не говорить. Достаточно близко, чтобы чувствовать. Я сижу между ними, как между двух полюсов, и ощущаю, как меня тянет в обе стороны одновременно.
Ещё немного и расплющит. Вот-вот и от меня останется только правильная улыбка и аккуратно сложенная салфетка на коленях.
Оксана устраивается наискосок, откуда видно сразу обоих. Случайно ли? С неё станется. Она наклоняется к соседу, что-то говорит, смеётся, и платье с открытой спиной делает своё дело. Взгляды скользят по ее телу.
Она бросает реплику в сторону Антона, тот улыбается. Потом что-то говорит Егору. Я не слышу слов. Вижу только, как он отвечает коротко, вежливо, и смотрит при этом прямо перед собой. Никуда. В пространство.
Весь вечер мы не произносим друг другу ни слова.
Он не подходит. Я не смотрю. Мы существуем в одном зале, дышим одним воздухом, и этот воздух искрит так, что я жду: сейчас кто-нибудь почувствует. Кто-нибудь обернётся и поймёт.
Но никто не оборачивается.
Антон поднимает тост. Красиво, коротко, с лёгкой улыбкой. Говорит что-то про долг, про тех, кто рядом, про то, что важно. В конце смотрит прямо на меня, тепло, с такой уверенной нежностью, что у меня перехватывает горло.
– За тех, кто рядом, – повторяет он.
Я поднимаю бокал. Улыбаюсь ему в ответ. И в ту же секунду чувствую взгляд, от которого прожигает кожу на лице. Не Антона. С другой стороны стола. Тяжёлый, неподвижный. Я не смотрю туда.
Не смотрю. Не смотрю.
– За тех, кто рядом, – повторяю я тихо.
Бокал касается губ. Холодный напиток спускает вниз по горлу.
Антон смотрит на меня ровно, спокойно, с улыбкой человека, у которого всё под контролем.
И я понимаю: он видит всё. Чувствует меня.
Вопрос остается в том, что он будет делать дальше.
