Исторические рассказы и анекдоты из жизни Русских Государей и замечательных людей XVIII–XIX столетий

Текст добавлен: 26 сентября 2016, 18:04

Текст книги "Исторические рассказы и анекдоты из жизни Русских Государей и замечательных людей XVIII–XIX столетий"

Автор книги: Ирина Судникова

Жанр:

Анекдоты

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 24 страниц)

Назад к карточке книги

– Знаете ли, какая это табакерка? – спросил Тургенев почтенного старика.

– Нет!

– Она пожалована Императором Павлом за ваше спасение. – И Тургенев рассказал Киндякову переданную здесь историю. (1)

* * *

Однажды Император Павел потребовал к себе генерал-провиантмейстера Обольянинова[8]8
Генерал-прокурор со 2 февраля 1800 г. по 16 марта 1801 г.

[Закрыть]. Войдя в залу перед государевым кабинетом, Обольянинов увидел поставленные на длинном столе горшки со щами и кашей, баклаги с квасом и ковриги ржаного хлеба. Он не понимал, что это значит. Великий Князь Александр Павлович, выходя от Государя, пожал руку Обольянинову и сказал: «Дурные люди всегда клевещут на честных!» Это привело Обольянинова еще в большее изумление. Он вошел к Государю, который был очень весел и встретил его словами:

– Благодарю вас, Петр Хрисанфович, благодарю: вы хорошо довольствуете солдат, а мне донесли, будто их кормят хлебом из тухлой муки, щами – из гнилой капусты и дурною кашей. Все ложь, я приказал принести ко мне из всех полков солдатскую пищу, сам пробовал и нахожу ее превосходною, благодарю вас.

Обольянинов просил поручить доверенному лицу освидетельствовать все припасы в магазинах. Но Государь сказал:

– Верю, верю вам, Петр Хрисанфович, и опять благодарю. (1)

* * *

Когда Обольянинов был уже генерал-прокурором. Павел в одно утро неожиданно посылает за ним. Войдя в кабинет, Обольянинов увидел, что Государь широкими шагами ходит по комнате и в страшном гневе.

– Возьмите от меня вора! – сказал Павел.

Обольянинов стоял в недоумении.

– Я вам говорю, сударь, возьмите от меня вора!

– Смею спросить. Ваше Величество, кого?

– Барона Васильева[9]9
Впоследствии граф и министр финансов.

[Закрыть], сударь, он украл четыре миллиона рублей.

Обольянинов начал было оправдывать этого, славившегося честностью, государственного казначея.

– Знаю, – закричал Павел, – что вы приятель ему, но мне не надобно вора, дайте мне другого государственного казначея!

– Ваше Величество, – отвечал Обольянинов, – извольте назначить сами, я не имею ни на кого указать, или, по крайней мере, дозвольте мне подумать несколько дней.

– Нечего думать, назначьте сейчас и приготовьте указ мой Сенату.

– Ваше Величество, – сказал Обольянинов. – указом нельзя сделать государственного казначея.

Павел вышел из себя и подбежал к генерал-прокурору.

– Как ты осмелился сказать, что мой указ не сделает государственного казначея?

С этими словами Император схватил Обольянинова за грудь и потом так его толкнул, что тот отлетел к стене. Обольянинов считал себя погибшим: губы его шептали молитву и он думал, что на земле это его последняя молитва. Но Павел опомнился и начал успокаиваться.

– Почему же вы, сударь, защищаете барона Васильева?

– Потому, – с твердостью отвечал Обольянинов. – что я его знаю и уверен, что он не способен на подлое дело.

– Но вот отчет его: смотрите, тут недостает четырех миллионов!

Обольянинов читает и действительно видит этот недостаток. Полный удивления, он говорит:

– Ваше Величество изволили справедливо заметить, но, – прибавил он, – никогда не должно осуждать обвиняемого, не спросив прежде у него объяснений, позвольте мне сейчас съездить к нему и узнать, что он скажет.

– Поезжайте. – сказал Император. – и от него тотчас опять ко мне, я жду с нетерпением его ответа.

Обольянинов отправился. Вышло, что в отчете государственного казначея были пропущены те четыре миллиона на какие-то чрезвычайные расходы, которые Павел сам приказал не вносить в общий отчет и подать о них особую записку.

– Доложите Государю, – говорил барон Васильев. – что я представил эту особую записку еще прежде, и Его Величество, сказав, что прочтет после, изволил при мне положить ее в такой-то шкаф, на такую-то полку в своем кабинете.

Обрадованный генерал-прокурор прискакал к Государю и доложил обо всем. Павел, ударив одною рукой себя по лбу, другой, указывая на шкаф, сказал:

– Ищите тут!

Записка найдена, и все объяснилось к чести государственного казначея. Павлу было совестно и весело.

– Благодарю вас, Петр Хрисанфович, – говорил он, – благодарю вас, что вы оправдали барона Васильева и заставили меня думать о нем по-прежнему, как о честном человеке. Возьмите Александровскую звезду с бриллиантами, отвезите ее к барону Васильеву и объявите, что я, сверх того, жалую ему пятьсот душ крестьян. (1)

* * *

Тверской прокурор донес Обольянинову, что в Тверь приезжал фельдъегерь и, по Высочайшему Повелению взяв губернатора, повез его в Петербург. Обольянинов приказал тотчас справиться в Сенате о числе и положении дел в Тверском губернском правлении. Оказалось, что за этим правлением считается 15 тысяч нерешенных дел – число по тогдашнему времени огромное! Вдруг Государь потребовал к себе Обольянинова. Предугадывая причину, генерал-прокурор был доволен, что предварительно запасся справкой. Павел был в гневе и первым вопросом его было:

– Сколько дел в Тверском губернском правлении?

– 15 тысяч, – отвечал генерал-прокурор.

– Да. – продолжал Император, – 15 тысяч дел! Губернатор привезен уже сюда, я сам сорвал с него Анненскую ленту и посадил его в крепость.

– Этого мало, – сказал Обольянинов, – заключение в крепость отнесут к какому-либо государственному преступлению, и оно не принесет никакой пользы, надобно его судить, раскрыть запущения по губернии, строго наказать по законам и объявить во всеобщее сведение для примера и в страх другим губернаторам.

– Правда, правда, Петр Хрисанфович, сейчас же отправься в Сенат, прикажи привезти туда губернатора в арестантской карете и судить его в 12 часов! Потом доложи мне о решении.

Генерал-прокурор исполнил в точности волю Государя. Через 12 часов он явился во дворец.

– Что? – спрашивает Павел. – Кончен ли суд? К чему приговорен губернатор?

– Сенат оправдал его. Ваше Величество, – был ответ Обольянинова.

– Как! – вскричал Государь, вспыхнув.

– Да, – продолжал Обольянинов, – Сенат нашел, что этот губернатор определен в Тверь только два месяца тому назад, дела запущены еще до него, и не при одном его предместнике, а при нескольких губернаторах, и теперь не доберешься, который из них положил начало безпорядку. Привезенный же сюда губернатор в два месяца не мог не только исправить, но и узнать положение старых дел.

Павел более и более убеждался справедливостью этого донесения и, наконец, совершенно успокоившись, благодарил Обольянинова, поручив ему благодарить и Сенат за прямодушное оправдание невинного. Потом, сев к своему столу, он собственноручно написал указ о пожаловании оправданного губернатора (действительного статского советника) в тайные советники и сенаторы, повелевая ему присутствовать в том самом департаменте Сената, которым он оправдан, а в Тверь назначить другого, опытного в делах, губернатора. (1)

* * *

Юрий Александрович Нелединский был один из любимейших статс-секретарей Императора Павла I. Он был достоин благоволения своего Монарха приверженностью к нему, знанием дел и смелостью, с которою всегда говорил правду Императору.

Однажды Нелединский докладывал Государю об одном отличном действии рязанского гражданского губернатора Ковалинского.

Государь сказал:

– Его и самого надобно бы отличить! Справься, что делалось в подобных случаях?

– Самая большая награда. – отвечал Нелединский, – была орден Святой Анны 1-й степени, а меньшая – бриллиантовый перстень.

– Что же мы дадим? – возразил Государь. – Пусть решит жребий, сделай два билета и напиши на одном «орден», на другом – «перстень».

Нелединский исполнил повеление Его Величества, и когда стал подавать билеты. Государь спросил:

– Кому же выбирать?

– Вашему Величеству, – отвечал Нелединский, – вы – Царь, все милости от вас должны истекать.

Павел I взял наудачу один билет, развернул и прочел: «Орден Св. Анны 1-й степени!», но в тот же миг схватил другой билет и увидел, что на нем также было написано: «Орден Св. Анны 1-й степени».

Император погрозил Нелединскому пальцем и промолвил:

– Юрий! Так ты сплутовал?! – Потом, помолчав несколько и подумав, прибавил: – Обманывай меня всегда так, разрешаю!

И поцеловал его в лоб. (1)

* * *

Петербургский комендант Кутлубицкий, весьма добрый человек, жалея о числе сидящих под арестом за фронтовые ошибки офицеров, окончив рапорт Государю о приезжающих в столицу и отъезжающих из нее, держал в руке длинный сверток бумаги.

– Что это? – спросил Император.

– Планец, Ваше Императорское Величество! Нужно сделать пристройку к кордегардии.

– На что?

– Так тесно, Государь, что офицерам ни сесть, ни лечь нельзя.

– Пустяки, – сказал Император, – ведь они посажены не за государственное преступление. Ныне выпустить одну половину, а завтра другую, и всем место будет – строить не нужно, и впредь повелеваю так поступать. (1)

* * *

Однажды, приехав в Сенат, Д. П. Трощинский увидал подписанный Императором Павлом указ о каком-то новом, особенно тягостном налоге. Живо представив себе, какой ропот будет этим вызван против горячо любимого им Монарха, он не мог удержать порыва своих чувств, разорвал указ царский и уехал домой. Здесь он приказал уложить все свои драгоценности в карету, оделся в дорожное платье и стал ожидать приказа отправляться в Сибирь. Приказа этого, однако, не последовало, а вместо того явился посланный из дворца звать Трощинского к Государю. Подобный вызов, после вышеописанного поступка, не предвещал ничего хорошего, но, делать нечего, надо было предстать пред очи грозного Царя. Трощинский, хотя и бледный, но твердою походкою вошел к нему в кабинет.

– Что ты сделал? Что ты сделал? – грозно закричал на него Государь.

Трощинский упал на колени и, в кратких словах, объяснил причину своею поступка.

Государь успокоился, приказал ему встать и, обнимая ею горячо, сказал со слезами на глазах:

– Дай мне Бог побольше таких людей, как ты!

И в память этого события 25 апреля 1797 года пожаловал ему в Воронежской губернии местечко Верхнюю Тишанку и село Искорец с 30 тысячами десятин земли и двумя тысячами душ. (1)

* * *

Известно, с какой любовью Императрица Мария Федоровна занималась подведомственными ей благотворительными и воспитательными заведениями. Под ее покровительством находилась, между прочим, Мариинская больница, старший доктор которой ежедневно являлся к Императрице с рапортом. Раз он доложил, что одной из больных женщин необходимо отнять ногу и что дело не терпит отлагательства.

– В таком случае, – сказала Императрица, – сделайте сегодня же операцию.

На следующий день она встретила доктора словами:

– Что эта бедная женщина? Хорошо ли удалась операция?

Доктор немного сконфузился: операция еще не была сделана, и он пытался извинить свое замедление недостатком времени и заботой о других больных. Но Императрица выразила ему свое неудовольствие.

– Предупреждаю вас. – сказала она. – что я не намерена выслушивать завтра подобных объяснений и требую, чтобы дело было кончено сегодня же.

Однако на другой день оказалось, что к операции не приступали. Императрица вспыхнула от гнева.

– Как. – вскрикнула она. – несмотря на мои приказания!

– Умоляю, Ваше Величество, не гневаться на меня. – ответил доктор, – я, право, не виноват. Эта женщина просто сошла с ума: она объявила, что допустит операцию лишь в вашем присутствии. Я не посмел доложить вам об этом вчера.

– Как вам не стыдно, – заметила Императрица, – за что вы промучили ее даром?

Она приказала немедленно подать карету, взяла с собой доктора, поехала в больницу и присутствовала при операции. (1)

* * *

Как-то раз гофмаршал Императрицы Марии Федоровны, приехав во дворец, увидел ее камердинера в слезах. Он спросил его о причине огорчения. Тот отвечал, что Императрица на него разгневалась за кофе, который ей показался кислым. Гофмаршал, войдя к Императрице, сказал ей о слезах камердинера. Она велела тотчас его позвать и ласково сказала:

– Прости меня за мою вспыльчивость. Ты знаешь, как немки любят кофе: ничем нельзя рассердить их больше, как сделать кофе не по вкусу. (1)

* * *

Во время посещения Императрицей Марией Федоровной Ростова народ был до того обрадован ее приездом, что женщины расстилали свои шелковые фаты в грязь и просили ее стать на них. Одна женщина подошла к ее карете и сказала:

– Матушка! У меня к тебе просьба.

– Что такое, милая? – спросила Императрица.

– Мой сынок служит у твоего в гвардии рядовым, – поклонись ему от меня и скажи ему, что я посылаю ему мое благословение, и вот рублик гостинца отвези ему.

– Непременно, непременно все исполню, – отвечала Императрица.

По приезде своем в Петербург она тотчас послала за солдатом, передала ему благословение и рубль матери, похвалила за то, что он добрый сын, и прибавила от себя 25 рублей. (1)

* * *

Император Павел I, подходя к Иорданскому подъезду Зимнего дворца после крещенского парада, заметил белый снег на треугольной шляпе поручика.

– У вас белый плюмаж! – сказал Государь.

А белый плюмаж составлял тогда отличие бригадиров, чин которых в армии, по Табелю о рангах, соответствовал статским советникам.

– По милости Божией, Ваше Величество! – ответил находчивый поручик.

– Я никогда против Бога не иду. Поздравляю бригадиром! – сказал Император и пошел во дворец. (2)

* * *

Один офицер донес на своего товарища в делании фальшивой ассигнации. Император Павел приказал разведать обстоятельно, как было дело и в каких отношениях находились до того доносчик и обвиняемый. Оказалось, что один был очень молодой человек, который из ребяческой шутки взял лоскут цветной бумаги и нарисовал на нем ассигнацию, а другой был его старше летами и считался его другом.

Павел положил следующую резолюцию: «Доносчика, как изменника в дружбе, отрешить от службы и никуда не определять, а обвиненного, как неопытного в дружбе и службе, посадить на три дня под арест». (2)

* * *

При вступлении на престол Императора Павла петербургское купечество через особую депутацию повергло перед Государем свое поздравление и поднесло ему хлеб и соль на золотом блюде. Император принял депутацию благосклонно, поблагодарил за хлеб-соль, но при этом заметил, что ему очень прискорбно, что петербургское купечество его не любит. Купцы были поражены такими словами, и один из них начал уверять Государя в противном.

– Нет, – сказал Павел, – это неправда! Вы меня действительно не любите. Я заключаю о любви каждого ко мне по любви его к моим подданным и думаю, что когда кто не любит моих подданных, тот не любит в лице их и меня. А вы-то именно и не любите их, не имеете к ним ни малейшего человеколюбия, стараетесь во всем и всячески их обманывать и, продавая им все по неумеренной и высокой цене, отягощаете их выше меры, нередко безсовестнейшим образом насильно вымогаете из них за товары двойную и тройную стоимость. Доказывает ли все это вашу любовь ко мне? Нет, вы их не любите, а не любите их, не любите и меня, пекущегося о них, как о своих детях! Ежели хотите, чтоб я был уверен в любви вашей ко мне, то любите моих подданных и будьте с ними человеколюбивее, совестнее, честнее и снисходительнее и, оставив все лишнее, удовольствуйтесь во всем умеренными себе прибытками. Этим вы докажете мне свою любовь и заслужите мое благоволение.

Кончив эту речь, он отпустил депутацию. Слова Государя произвели на купцов такое впечатление, что цены на все товары в Петербурге упали разом. (2)

* * *

Вскоре по восшествии на престол Императора Павла один молодой гвардейский сержант, Чулков, находился на разводе, производившемся тогда ежедневно. Он был очень строен и красив и на нем был надет по-прежнему обыкновенно сшитый из тонкого сукна мундир. Чулков стоял, по чину своему, на краю шеренги. Император, обходя развод, поравнялся с Чулковым, осмотрел его с головы до ног, полюбовался его фигурой и, поглаживая на рукаве его сукно, начал говорить:

– Какое прекрасное суконце! Небось, оно не дешево куплено? Почем заплатил ты за аршин?

– По шести рублей, Ваше Величество. – отвечал Чулков.

– О! Поэтому весь мундир тебе дорогонько обошелся, а небось, одного мундира на год мало?

– Конечно мало, Ваше Величество, мундира два надобно.

– Прибавь к тому и третий, хоть подносок. Но сколько за тобою, друг мой, душ?

– Сорок.

– Сорок только! Ну жалок же ты мне, как ты, бедненький, еще пробиваешься.

Сказав это, Государь пошел дальше. Чулков догадался, к чему клонилась речь Государя, так как знал, что Павел любил во всем простоту и преследовал роскошь. Он отправился прямо с развода к портному и заказал ему мундир из самого толстого солдатского сукна. Мундир был сшит в одну ночь и на другой день Чулков уже находился опять на разводе в новом костюме и ждал, что Государь, проходя, обратит на него свое внимание; оно так и случилось. Павел заметил грубый мундир Чулкова, подошел к нему, потрепал по плечу и сказал:

– Ну, спасибо, что ты так примечателен и так скоро постарался сделать мне угодное. За такое твое внимание и старание мне угодить, хочу я и тебе сделать такое же удовольствие, какое ты сделал мне своим поступком: поздравляю тебя с сего числа офицером гвардии. А приди ко мне во дворец, и я украшу твой новый мундир орденом.

В тот же день Чулков действительно получил орден Св. Анны 3-й степени. (2)

* * *

Однажды, во время своих ежедневных прогулок по Петербургу Император Павел встретил офицера, за которым солдат нес шпагу и шубу. Государь остановил их и спросил солдата:

– Чью ты несешь шпагу и шубу?

– Моего начальника, прапорщика NN. – отвечал солдат, указывая на офицера.

– Прапорщика? – сказал Государь с изумлением. – Так поэтому ему, стало быть, слишком трудно носить свою шпагу, и она ему, видно, наскучила. Так надень-ка ты ее на себя, а ему отдай свой штык с портупеей, которые будут для него полегче и поспокойнее.

Таким образом, этими словами Государь разом пожаловал солдата в офицеры, а офицера разжаловал в солдаты. Пример этот произвел сильное впечатление в войсках, и офицеры начали строго держаться формы. Через несколько недель Государь смилостивился над несчастным прапорщиком и возвратил ему чин. (2)

* * *

Павел I самолично с обер-церемониймейстером, Петром Степановичем Валуевым, составлял церемониал перенесения праха Петра III во дворец и общего с Екатериною II погребения; он собственною рукою назначал чиновников к несению императорских регалий, причем граф Алексей Григорьевич Орлов-Чесменской написан к короне Петра III (жестокое, но правдивое наказание). Чрез повестку из печальной комиссии избранные особы приглашаются к принятию повелений; Орлов приезжает вполпьяна, шумит, полагая, что Валуев самовольно делал расписание, бранит его, за слабостью в ногах решительно отказывается.

Вероятно, что раздосадованный Валуев с намерением умолчал о сем событии, чтоб чувствительнее наказать Орлова при собравшейся публике. По прибытии всего двора в Невскую Лавру для поднятия гроба Петра III. Государь, тотчас увидев, что к принятию короны подходит другой чиновник, спросил у Валуева: «Для чего не Орлов?» (Тут же находившийся.) Ему докладывают, что Орлов за слабостью отказался. Император с негодованием выхватив подушку у чиновника, державшего оную, толкнул ею Валуева и громко сказал: «Ему нести в наказание!» – Орлов, принимая корону, зашатался и с помощию ассистентов едва возмог донести до дворца. – Взаимная их ненависть, т. е. Орлова с Валуевым, продолжалась в царствование Александра Павловича. (5)

* * *

Небогатый дворянин Артемий Васильевич Путилов, умерший генерал-лейтенантом, имел значительный процесс в земле, заселенной казенного ведомства крестьянами, и не мыслил о полезном окончании. – Павел, по восприятии престола, занялся разбирательством сего продолжительного процесса и оправдал Путилова. На другой день, призвав его к себе, объявил, что спорную землю возвращает ему по праву закона, а триста душ поселенных на ней крестьян жалует ему за понесенные убытки. (5)

* * *

При отъезде из Москвы Императора Павла делается донос о неблагопристойном деле на одного заслуженного и надменного чиновника от его слуги. Государь чрез Юрия Александровича Нелединского-Мелецкого препровождает сию бумагу к военному губернатору Ивану Петровичу Архарову с повелением напомнить в следующее утро и, увидя Архарова, говорит: «Дело мерзкое, избавьте меня от разбирательства под видом, что уезжаю, зная вашу верность и полагаясь на совесть вашу, повелеваю, по отъезде, рассмотреть и решить моим именем; ежели будет надобность, можете объявить мой Именной указ, какой заблагорассудите, хоть в ссылку сослать».

Чиновник сделал признание, слуга получил отпускную, а Монарх в рескрипте объявил благоволение. (5)

* * *

Император для коронации приезжает в Москву и на другой же день с поспешностью осматривает в Кремле достойное любопытства. Тайный советник Петр Никитич Кожин, человек от природы грубый и дерзкий, как начальник мастерской и Оружейной палаты должен был следовать за Государем и рассказывать. Возле теремов, наравне с кровлей, находился круглый столб, лестница так крута, что входить опасно. Павел с великою скоростью поднимает ногу на лестницу, а Кожин кричит: «Постой. Государь! – Император отскакивает, а тот продолжает: – Побереги голову, у тебя одна и нам дорога». Сии слова сильно подействовали. Кожин награжден чином, орденом Св. Анны, деревнями, подарками и пенсионом. Тогда одно слово могло возвести на верх счастия или погубить навек. (5)

* * *

На маневрах Павел I послал ординарца своего Рибопьера к главному начальнику Андрею Семеновичу Кологривову с приказаниями. Рибопьер, не вразумясь, отъехав, остановился в размышлении и не знал, что делать. Государь настигает его и спрашивает: «Исполнил ли повеленное?» – «Я убит с батареи, по моей неосторожности». – отвечал Рибопьер. – «Ступай за фронт вперед наука!» – довершил Император. (5)

* * *

Суворов придумал свою собственную гигиену, сообразно с которой и вел жизнь. Он ложился спать в шесть часов вечера, а вставал в два часа ночи и прямо из постели окачивался холодной водой. Обедал он в семь часов утра, употреблял самые простые кушанья, преимущественно щи, кашу, борщ, причем камердинер был уполномочен отнимать у него тарелку, если замечал, что Суворов допускает излишество. В таких случаях между ними происходил иногда спор. Суворов не отдавал тарелку и спрашивал камердинера: по чьему приказанию он это делает?

– По приказанию фельдмаршала, – отвечал камердинер.

– А! Ему надо повиноваться! – говорил Суворов и уступал. Он никогда не носил теплого платья и лишь в сильные морозы накидывал на себя старую, изодранную шинель, носившую название «родительского плаща». Когда Императрица подарила ему черную соболью шубу, он, отправляясь во дворец, возил ее на коленях, объясняя, что «не дерзает возлагать на свое грешное тело такой дорогой подарок». Выпарившись в бане, он прямо с полка бросался в реку или в снег, но в горнице любил и переносил страшную жару, приказывая до такой степени накалять печь, что около нее невозможно было стоять.

Однажды правитель его канцелярии. Фукс, закапал потом донесение, принесенное им к подписи фельдмаршала.

– Это не я виноват, ваше сиятельство, а ваша Этна, – оправдывался он, указывая на печь.

– Ничего, ничего. – отвечал Суворов. – в Петербурге подумают, что или ты до поту лица работаешь, или я окропил эту бумагу слезою. Ты потлив, а я слезлив.

В другой раз австрийский генерал Цах до того распалился в его кабинете, что не выдержал и снял с себя галстук и мундир. Суворов бросился его обнимать, говоря:

– Люблю, кто со мною обходится без фасонов.

– Помилуйте, – воскликнул Цах. – здесь можно сгореть!

– Что делать, – возразил Суворов. – наше ремесло такое, чтоб быть всегда близ огня, а потому я и здесь от него не отвыкаю. (1)

* * *

Однажды Суворов, разговорясь о себе, сказал присутствовавшим: – Хотите ли меня знать? Я вам себя раскрою: меня хвалили Цари, любили солдаты, друзья мне удивлялись, ненавистники меня поносили, при дворе надо мною смеялись. Я бывал при дворе, но не придворным, а Эзопом, Лафонтеном: шутками и звериным языком говорил правду, подобно шуту Балакиреву, который был при Петре I и благодетельствовал России, кривлялся я и корчился. Я пел петухом, пробуждал сонливых, угомонял буйных врагов Отечества. Если бы я был Цезарь, то старался бы иметь всю благородную гордость его души, но всегда чуждался бы его пороков. (1)

* * *

Один иностранный генерал за обедом у Суворова без умолку восхвалял его, так что даже надоел и ему, и присутствующим. Подали прежалкий, подгоревший круглый пирог, от которого все отказались, только Суворов взял себе кусок.

– Знаете ли, господа, – сказал он, – что ремесло льстеца не так-то легко. Лесть походит на этот пирог: надобно умеючи испечь, всем нужным начинить в меру, не пересолить и не перепечь. Люблю моего Мишку-повара: он худой льстец. (1)

* * *

Суворов всегда радовался, когда войскам доставалась богатая добыча, но сам никогда не участвовал в ее разделе, говоря:

– К чему мне? Я и так награжден не по мере заслуг моих, но по величию благости царской.

В Измаиле подвели ему редкую лошадь, которой не было цены, и просили принять ее в память знаменитого штурма, но он отказался, сказав:

– Нет, мне она не нужна. Я прискакал сюда на донском коне, с одним казаком, на нем и с ним ускачу обратно.

Один из присутствовавших генералов заметил, что теперь он поскачет с тяжестью новых лавров.

– Донец всегда выносил меня и мое счастье, – отвечал он. (1)

* * *

Кто-то заметил при Суворове про одного русского вельможу, что он не умеет писать по-русски.

– Стыдно, – сказал Суворов. – но пусть он пишет по-французски, лишь бы думал по-русски. (1)

* * *

– Знаешь ли ты, – спросил Суворов вдруг вошедшего к нему генерала Милорадовича, – трех сестер?

– Знаю! – отвечал Милорадович.

– Так, – подхватил Суворов. – ты русский, ты знаешь трех сестер: Веру, Надежду и Любовь. С ними слава и победа, с ними Бог! (1)

* * *

Перед сражением при Рымнике принц Кобургский, командовавший союзными нам австрийскими войсками, сказал Суворову:

– Посмотрите, какое множество турок мы имеем против себя!

– Это-то и хорошо, – отвечал Суворов. – чем больше турок, тем больше будет замешательства между ними и тем удобнее можно их разбить. Все-таки их не столько, чтобы они нам заслонили солнце. (1)

* * *

Мать одного из офицеров, находившихся под командой Суворова, прислала ему письмо следующего содержания:

«Семьдесят лет живу на свете, шестнадцать взрослых детей схоронила, семнадцатого, последнюю мою надежду, молодость и запальчивый нрав погубили: Сибирь и вечное наказание достались ему в удел, а гроб для меня еще не отворился… Государь милосерд, граф Рымникский милостив и сострадателен: возврати мне сына и спаси отчаянную мать Лейб-гренадерского полка капитана Синицкого».

Суворов отвечал:

«Милостивая государыня! Я молиться Богу буду, молись и ты, и оба молиться будем мы. С почтением пребуду и проч».

Когда ему удалось испросить Синицкому прощение, он с коленопреклонением помолился перед образом и тотчас написал его матери:

«Утешенная мать! Твой сын прощен… Аллилуйя! Аллилуйя! Аллилуйя!..» (1)

* * *

Генерал N. был большой говорун и отличался тщеславием, так что даже в походах его сопровождала карета, украшенная гербами и отделанная бархатом и золотом. При торжественном вступлении наших войск в Варшаву Суворов отдал следующий приказ:

«У генерала N. взять позлащенную его карету, в которой въедет Суворов в город. Хозяину сидеть насупротив, смотреть вправо и молчать, ибо Суворов будет в размышлении». (1)

* * *

Суворов уверял, что у него семь ран: две полученные на войне, а пять при дворе, и эти последние, по его словам, были гораздо мучительнее первых. (1)

* * *

Находясь во время путешествия Екатерины II на Юг в 1787 году в Киеве. Суворов встретился во дворце с французским полковником Ламетом, будущим деятелем революции. Видя незнакомое лицо иностранца, Суворов подошел к нему и спросил отрывисто:

– Откуда вы родом?

– Француз, – отвечал Ламет, несколько изумленный и неожиданностью, и тоном вопроса.

– Ваше звание? – продолжал Суворов.

– Военный, – отвечал Ламет.

– Чин?

– Полковник.

– Имя?

– Александр Ламет.

– Хорошо! – сказал Суворов, кивнув головой, и повернулся, чтобы идти.

Ламета покоробило от такой безцеремонности, он заступил Суворову дорогу и, глядя на него в упор, стал в свою очередь задавать тем же тоном вопросы:

– Вы откуда родом?

– Русский. – отвечал нисколько не сконфуженный Суворов.

– Ваше звание?

– Военный.

– Чин?

– Генерал.

– Имя?

– Суворов.

– Хорошо! – заключил Ламет.

Затем они оба расхохотались и расстались приятелями. (1)

* * *

Князь Николай Васильевич Репнин отправил к Суворову с поздравлением своего любимца, майора, очень ему преданного и очень бойкого. Суворов принял его чрезвычайно вежливо, но всячески старался уловить в «немогузнайстве». но никак не мог. На вопросы: сколько на небе звезд? сколько в реке рыб? – майор сыпал: миллионы! Наконец Суворов делает ему вопрос:

– Какая разница между князем Николаем Васильевичем и мною?

Ответ затруднительный, но майор не теряет присутствия духа и отвечает:

– Разница та, что князь Николай Васильевич желал бы произвести меня в полковники, но не может, а вашему сиятельству стоит лишь захотеть.

Это Суворову так понравилось, что он тотчас его поздравил с этим чином. (1)

* * *

Один храбрый и весьма достойный офицер нажил нескромностью своею много врагов в армии. Однажды Суворов призвал его к себе в кабинет и выразил ему сердечное сожаление, что он имеет одного сильного злодея, который ему много вредит. Офицер начал спрашивать: не такой ли NN?

– Нет, – отвечал Суворов.

– Не такой ли граф Б.?

Суворов опять отвечал отрицательно. Наконец, как бы опасаясь, чтобы никто не подслушал. Суворов, заперев дверь на ключ, сказал ему тихонько:

– Высунь язык, – и когда офицер это исполнил, Суворов таинственно сказал ему:

– Вот твой враг. (1)

* * *

В Польскую войну чиновники, состоявшие в штабе Суворова, проиграли значительную сумму казенных денег. Когда Суворов о том узнал, то шумел, бросался из угла в угол, кричал: «Караул! Караул! Воры!» Потом оделся в мундир, пошел на гауптвахту и, отдавая караульному офицеру свою шпагу, сказал:

– Суворов арестован за похищение казенного интереса.

Потом написал он в Петербург, чтобы все его имение продали и деньги внесли в казну, потому что он виноват и должен отвечать за мальчиков, за которыми худо смотрел. Но Екатерина велела тотчас все пополнить и написала к Суворову: «Казна в сохранности». (1)