Текст книги "Я (не) твоя: Невеста поневоле (СИ)"
Автор книги: Ирина Манаева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)
Глава 22
Мало знал о муже Аннушки Петька.
– Нечего нам, сокол мой, об нём думать, – говорила вдовица. – Уж прошло время, другую жену себя взял, небось. Жалко мне её по-бабьи, да всегда выбор есть. Вон как у меня. Не сбежала б, кто знает, на каком свете бы сейчас была. А так с мужчиной в любви живу, будто Бог наградил меня на муки.
И думал Петька, ежели всё ж сунется сюда Степан, разговор с ним короткий выйдет. Вот теперь стоит Степан теперича пред ним, и защитить Петьке надобно женщину свою да дочку.
– Что ж ты за отец такой, коли девка твоя говорить отказывалась, потому как боится тебя? – подкатывает рукава Петька. Видит же – не выстоит против таких кулачищ, только честь всего дороже. Не трус он, не тому Касьян учил.
– Тебя не спросил, как дитё своё воспитывать! – насупился Степан. – Говори, кто таков?
– Пётр сын Касьяна, – отвечает. – Муж Анны да отец Агафьи.
Как дошли слова до Степана, соскочил с телеги, девку в покое оставил. Лежит та ни жива, ни мертва, развязки ждёт. Только мысль в голове детской бьётся, что Ульяна там одна да просила повитуху привесть. Сползла, чтоб Степан не видел, и со всех ног бежать. Только тому теперича не до дочки. Пред ним муж новый нарисовался.
– Да какой ты муж⁈ – басит Степан – Я с ней венчан! А ну уйди, малец, а то всего переломаю.
– Так куда ж уйду, кады ребёнка моего под сердцем жена любимая носит. Аннушка!
– Ууу, гнudа, – замахивается на Петьку Степан, только уворачивается тот и в грудь недруга бьёт. Не ожидал гость незваный, отшатывается, делая два шага назад, а Петька сызнова лупит.
– Уходь откуда пришел! – кричит разгоряченный. Только и Степан не просто так вёрсты мотал, чтоб домой не солоно хлебавши вернуться. В трёх деревнях был, нынче сюда добрался. Едет, встретил мужика, тот и сказал. Да, приходила такая, и дочка есть. Махнул в сторону, где Рябой живёт, а до места Степан не доехал. Сама девка на него выбежала, еле поймал, хотела во двор чужой сигануть. А как спрашивал, что да как, молчит, как рыба. Только без жены негоже возвращаться.
– Последний раз спрошу, мать где? – рычит ей в ухо, токмо народ стал в их сторону посматривать, и решил Степан в лес её отвесть да там связать, чтоб к Анне явиться да сказал, мол так и так, со мной идём, дочка у меня. Поедет как миленькая, куды денется. Материнское сердце оно такое. А вот чего не думал Степан, так мужа нового встретить. И кто её только замуж возьмёт? Она ж с дитём! А поди ж ты моложавый какой, петухом ходит, кукарекает, что его нынче Анька.
– Да знаешь, сколь я за неё откуп отдал⁈ – кричит Степан, вновь кулак в Петьку посылая.
Собрались уж вокруг мужики. Глядят на драку, решают, кто виноват, кто прав. Не вступится ль за Петра? Бороды поглаживают, друг другу говорят, кто чего слышал да кто как понял.
Не успел Петька на этот раз голову отвесть. Зазвенело в ушах, как кулак чужой к уху приложился. Пошатнулся он, пытается прямо на соперника глядеть, а тот с другой руки рррраз, и заболела щека, коей досталось. Упал на землю Петька, ощущая новую боль, на сей раз спиной.
Агафья бежит, а в груди всё горит. Повернётся глянуть – нет ли погони – и дальше спешит. Насилу добралась до Куприянихи. Стучит той в окна, не выглядывает никто. Забежала в калитку, собака бросилась в ноги. Закричала, заголосила Агафья, чуя боль от зубов собачьих. В тот момент и подоспел Назар. Услыхал крик, бросился на выручку. Испугалась собака, пустила ребенка и в будке дрожит. Долг собачий за кусок хлеба выполнила, не защищай дом – чего хозяйка скажет?
– Болит? – смотрит на ногу Назар, что кровью тряпицы покрывает. – Погодь, сейчас, – хватает на руки девчонку и спешит к Савелию. Некому больше с такой бедой идти.
Протянул волчик последнюю ноту свою и затих, а в избе детский крик раздался.
– Я ж говорила – девчонка, – принимает из дрожащих рук Лушки Марфа младенца. Обмывает в тёплой водице, в отрез чистый мотает, что до поры до времени впрок лежал. – Другой принесешь, – говорит Анне, – вдруг ещё кому приспичит. Дом обновила, теперь тут жизнь поселится. На-ко, протягивает вдовице ребёнка. – А ты чего? – усмехается, глядя на Лушку, что слёзы по щекам размазывает. – С первенцем, – хлопает по плечу ученицу Марфа. – Не ошиблась в тебэе, хорошая знахарка из тебя выйдет.
– А чего не ведунья? – шмыгает Лушка носом, глаза утирая.
– Добрая ты шибко, и душа слишком чистая. Научу, что знаю, только в тёмное лезть не смей. Раз душу замараешь – вовек не отмыться.
– Идти мне надобно, – говорит Анна, собираясь встать.
– Лежи ты, – сдвигает брови на переносице Марфа. – Куды такая?
– Не могу, – качает головой. – Сердце не на месте. Что с моим Петей⁈ – запричитала вдовица, заохала.
– А что с ним? – перевела глаза на старуху Лушка.
– Помрёт, – пожала плечами та.
– Как это помрёт? – удивилась Лушка.
– А как все помирают, так и он. Могилку ему справят…
– Да ты что! – вскрикнула Лушка. – Про брата моего речи ведёшь!
– Луша, – рыдает Анна. – Помоги.
– Ей говорила, – кивнула на Анну старуха, – и тебе скажу. Не могу я.
– Не можешь али не хочешь? – вопрошает Лушка.
Поджала губы ведьма. Смотрят на неё с надеждой две пары глаз.
– Окаянные, – сплюнула себе под ноги. – Да на кой мне ваш Петька вообще сдался?
Встала с места и вышла из избы.
– Куда она? – испуганно спросила Анна.
– Не знаю, – округлив глаза пожала плечами Лушка.
– Упроси, убеди, – молит Анна девку. – Видала она смерть его.
Прижала Лушка ладони к лицу в испуге. Вскочила и бросилась за Марфой. Рвёт та осоку, режет трава руки, да времени мало осталось.
– Подмогу, – подбегает Лушка, принимаясь траву дергать. Обжигает руки порез, шипит от боли, но дальше рвёт.
– Что за девка! – качает головой Марфа. – Говорила ж, не лезь в черноту!
– Ежели это брата моего спасёт, готова я.
– Готова она, – повторяет за ней Марфа. – Не знаешь, чего просишь! Век одной жить на болоте будешь! Без любви, без семьи. Тобой детей пугать станут, и сами бояться будут и не любить, токмо идти и просить, чтоб помогла.
– Только бы Петя жив остался.
– А уж это я тебе обещать не могу, – зажала в ладони ведьма приличный пучок и разделила на части. – Это тулово, – взяла пучок, на землю укладывая, – это руки, – положила поперёк, принимаясь связывать меж собой одной из травинок. – Ноги, – перевязала каждую, разделив пучок с телом. – А вот самое главное – голова! – сделала петлю из травы и привязала к основанию.
Не отстаёт Лушка, всё след вслед делает. И вышло у них две куклы.
– Передумай, девка, – просил Марфа. – Ежели именем куклу наделишь – назад дороги не будет.
– Не побоялась я руки на себя наложить, а уж это и подавно, – ответила на то.
Вздохнула ведьма, лишь головой покачала горько.
– Поди спроси, как мужа её первого звать, – кивнула на избу, и Лушка опрометью бросилась внутрь.
Назар отыскал Савелия быстро, и тот удивился, увидев парня.
– А ты чего…
Но договорить Назар не дал.
– Девчонке подмоги, – указал на Агафью.
– Да я ж по коровам! – в который раз сказал Савелий, а потом махнул рукой. Размотал тряпку и заглянул.
– Свезло, – заулыбался, что хоть тут всё просто. – Кожу токмо сняли. Погодь, кой-чего принесу.
Вернулся Савелий со стаканом. Протянул Назару.
– Держи, кто ведает, когда ещё свидимся.
– Не стану я.
– Как знаешь, – Савелий опрокинул жидкость в себя, оставив на донышке. Остальное растёр девчонке по ноге.
Зашипела Агафья от боли, сморщилась.
– А ты чего с чужой девкой-то? – не понял Савелий, но Назар уж подхватил ребёнка и убёг.
Прочитала молитву вслух Куприяниха, на иконы перекрестилась.
– Ты тож молись, – сказала Ульяне, будто могла она о чем-то другом думать в тот миг. Закричала, чувствуя, что отвергает тело дитя, толкает его на волю, избавляясь от бремени.
– Все силы собери, – предупреждает Куприяниха, волнуясь сильно. Кому охота вести плохие разносить? Только смотрит, и впрямь ножки первые идут. – Помоги нам, Господи, – выдыхает, надеясь на чудо.
Фёкла в доме одна была. Касьян с Ванькой корзины плели в сарае, сызмальства учился хозяином быть младший сынок.
– Так что, тятя, сапоги мне подаришь? – спрашивал мальчишка.
– Неужто они тебе так нужны? – усмехнулся Касьян. – Сдарю-сдарю, чуток подрасти хоть. Да отца с матерью слушай! Только ты у нас и осталси.
Будто стук услыхала Фёкла, вздрогнула, слегка повернулась. Как тут же что-то чёрное бросилось в окно. Разлетелось стекло. Закричала Фёкла не своим голосом, с испуга падая с лавки, на которой шерсть пряла. Вскочил Касьян. Что такое⁈ Вбежал с сынком в дом. Лежит на полу жена с глазами от страха большими, а перед ней чёрный ворон бездыханный.
Глава 23
– Ты сильней мажь, сильней, – учила Марфа Лушку, налепляя на лицо куклы грязь. – Чтоб не разглядела костлявая, кто из них кто.
Берёт Лушка в ладонь жижу чёрную, не робеет. Холодная, склизкая, но готова девчонка и не к такому ради братца.
– А теперича слово в слово за мной повторяй.
– Глаза у смерти отведу, – передала куклу Марфа Лушке, меняя её со второй, – беду заберу да другому отдам.
– Как это другому? – не поняла Лушка.
– А ты как собиралась у смерти откупать? Придёт она по душу брата твоего, токмо не его заберёт.
– А кого? – похолодела Лушка, зная ответ.
– Степан, – назвала ей Анна в избе имя первого супруга.
– Я говорила, говорила же, – принялась злиться Марфа. – Не готова ты ещё!
– Беду заберу да другому отдам, – повторила Лушка, меняя кукол назад. И видела ведунья, как борются в ней чувства светлые да тёмные.
Поднялась с пола Фёкла, за сердце схватилась, на птицу смотря.
– Не к добру, Касьян. Мертвеца кличет!
– Без тебя знаю, – сдвинул брови хозяин. Подошёл к ворону, поднимая за крыло. – Как есть померла, – покачал головой, вынося из избы.
– Это ж кого оплакивать? – испуганно глядела на мужа Фёкла. – Лушка, – пронзила её догадка. – Ульянка? – размышляла. – Петенька, – выдохнула жарко.
– Отчего не вижу тебя подле икон⁈ – зарычал Касьян. – Не зови горе! Иди поклоны бей пониже.
– А ты куды?
– Куды-куды, тьфу, – сплюнул в сердцах, раскудыкалась. Новости узнаю. – И Касьян вышел за калитку.
Ходит Степан вокруг Петьки по кругу, куражится, что сильней да ловчей.
– Моя правда, – басит, – потому и на земле ты лежишь, а я над тобой стою.
– Только всё одно Анна дитя моё носит, – поднимается Петька снова супротив Степана.
– Убью, – бросается тот, и ахает народ. Уж бабы подошли, головами качают.
Мутузит Степан Петьку, да и тот не отстаёт. Только у Степана губа разбита, а у Петьки глаз заплыл да голова кружится. Захрустели ребры, когда Степан и туда впечатал, закричал не своим голосом Петька от боли, а Степан шипит.
– Заберу Аньку, дочку свою и домой отвезу, а как дитё твоё народится – в канаву брошу свиньям.
«Не гляди в лицо, не ищи глаза, пусть Степан уйдёт, забирай с собой», – шепчут губы Лушки, что за Марфой повторяет. А, может, и не верит до конца, что судьбу можно править.
Заорал Петька, только не от боли на сей раз, злоба из него плещет. Побежал на Стёпку, видя его лишь одним глазом, и толкнул в грудь. Ухватился за одёжу Петькину соперник и за собой потянул. Да так, что несколько шагов назад вдвоём сделали, оступился Степан, падая на земь, и Петька за ним полетел. Лошадь сноровистая у Степана была, своевольная, никого позади себя не пущала. Взбрыкнула копытами да прямиком по голове хозяина и приложила. А, может, Петька то был. И упали о земь оба, окрашивая грязь дорожную в цвет красный.
– Убили, – крикнул кто из толпы, – убиииилиии, – заголосили бабы.
– А ну цыц, – прикрикнул Силантий, которому шёл восьмой десяток. – Все видали, что кобыла это!
– Да-да, – кивнули остальные.
– Царствие ему небесное, – перекрестился Силантий, шапку снимая, и остальные последовали за ним.
– Кому из них-то? – не понял Лаврентий, смотря на двоих мужей на земле, и оба без движения.
– Да поди разбери, токмо крови много, один точно не жилец.
Когда Назар в избу вернулся к Рябому, закончилось уж всё. Лежала Ульяна, прижимая к себе ребёнка, а Куприяниха в красном углу сидела с глазами закрытыми. То ли спала, то ли отдыхала, то ли Богу молитвы посылала тихие.
Открыла всё ж глаза.
– Девка, – произнесла, будто важно было Назару то знать, и с души у него камень всё ж упал. Живы. Обе живы! И любовь его, и дочка её… от другого.
– Тяжко было, да будто кто руками моими вертел, – делилась Куприянихе. – Токмо одного не понять, – размышляла вслух. – Вроде не по сроку вышло, а будто дозрела. Перепекать не стану. Хорошая девка. Чудо это, что живая. Да ещё большее, что сильная да крупная. Бежать мне пора, – засобиралась. – Агафья нашлась, – увидала на руках Назара девчонку, – вот и ладно. Где токмо мать её ходит не пойму.
– Награду тебе сейчас дам, погодь, – просит Ульяна.
– С Зосимом у меня дела, не с тобой, – отмахнулась Куприяниха. – Не простил бы, коли и вторую загубила жену. А теперь радость – дочка.
– Настенька, – улыбнулась Ульяна.
– Господь с вами, – перекрестила Куприяниха и на улицу вышла.
Опустил на пол Агафью Назар, не знает, куды глаза деть.
– Поздравляю, – бурчит. Шапку всё ж снял, и видит Ульяна, что голова у него спереди бритая, как всем рекрутам делают, чтоб знали другие, ежели сбегут.
– Назар, – ахнула, пугаясь. – Почему ты тут?
Сказать али промолчать и весь век груз за собой тащить?
– Беглый я, любушка, – смотрит в пол, боясь глаза поднять. И стыдно ему за то, что предложить ей теперича ничего не может, окромя любви своей. И куда с этим добром? Ни избы, ни хозяйства, ни рубля. Дитю молока надобно, где взять?
– Отчего ж сбежал? – спрашивает, а у самой голос дрожит, и девчонка спасителя своего за бушлат дёргает, будто сказать чего хочет. Только нет больше никого для Назара, когда Ульяну свою видит. Как солнце для него сияет, как луна на небе путь освещает в ночи. Поняла Агафья, что не до неё тут, и опять на улицу сбежала. Остался там Петька без неё, надобно и его выручать.
– Улюшка, – бросился к ней Назар. Упал на колени подле. Так мечтал, вспоминал тот миг, что она ему подарила. – Самым счастливым был на земле, самый счастливым, – смотрит в глаза, а у самого слёзы наворачиваются. Что ж за мужик такой, что готов тут оплакивать своё несбывшееся счастье?
– Не могу просить с собой уйти, вижу, не сможешь, не схочешь. Да и дать ничего не могу, окромя любви. Только знай: никакие ветры не сотрут её, никакие реки не затопят, никакое солнце не высушит. Сердце только тебе принадлежит, родная моя.
Схватил руку девичью, прижимает к губам, покрывает поцелуями. А в голове слова бьются. «Моя, только моя».
Не может Ульяна слёз сдержать. Сердце птицей из груди рвётся, выпорхнуть хочет. Обнять любимого, прижаться к нему, говорить, что никого так не любила и полюбить не сможет.
Закряхтело дитя, приковало внимание.
– Мать ты теперь, – грустно улыбнулся Назар, – а он отец, – и видела женщина боль в его улыбке такую, будто и рад он, и убит той радостью. – Всё б отдал, чтобы наше дитя было.
Посмотрел ласково на девчонку, пальцем по личику провёл. И так хотелось закричать Ульяне, что его это дитя. Плод любви. Не прошла даром ночь та волшебная, подаренная им. Да не только её та тайна. Зосим – муж законный теперича. Не может так с ним Ульяна. Всё стерпел, принял её и дитя, потому и она отплатит ему тем же. Не любовью, а преданностью.
Сплелись пальцы воедино. Пронзило током Ульяну.
– Хошь, подержи, – подсовывает ему дочку. – Будто и впрямь она наша.
Блестят слёзы, сжала зубы так, чтоб не сказать дале. И хоть подсказку сама Куприяниха ему дала, не догадался, не докумекал Назар, а потому и было у него в те минуты всё понарошку, невзаправду.
Прижал к себе ребетёнка, не смогла Ульяна смотреть. Зарыдала, отвернулась. Глотает слёзы, кусая кулак, чтоб не слышал её парень. Не глядел, как томится она тайной, как страдает, что конец это. Что в последний раз они виделись, а теперича навсегда пути-дороги разойдутся.
– Ну, – сказал Назар дрогнувшим голосом, хорохорясь. Натянул улыбку, смотря на ту, что никогда его не станет. – Пора.
Глянул на девочку, у которой вся жизнь впереди. Счастья ей пожелал в мыслях. Поцеловал в лоб и с матерью рядом положил. Хочется ему за руку любимую взять, губ её коснуться, да права того не имеет. Смотрит на неё, ласкает взглядом, каждую чёрточку запомнить пытается. И глазами они говорят, душами. О любви своей, что преграды любые ломать готова, но преклонила колени супротив семьи.
– Прощай, – сказал и пулей из избы вылетел. – Дай мне сил, Господи, не повернуть назад, – шепчет Назар, чуя как внутренности когти железные раздирают. – Дай мне сил, Господи.
Видали его люди. Говорили потом матери, что шёл Назар прямиком в лес, а куды и чего – не ведают. Да и не знал сам парень, где теперь его сердце успокоится. А потому решил идти, пока силы не покинут, или пока Бог не укажет, где место ему в этом мире.
Глава 24
Агафья выскочила из дома и бросилась туда, откуда ещё недавно сбежала. Нога болела, было страшно, только надобно вызнать, что с Петькой сталось. Пробежала мимо Касьяна, что к дочке шёл разговоры весть. Обернулся на девку, вроде вдовкина, кто их разберёт, да не стал останавливать, дальше пошёл. Встретил по пути знакомого, языками зацепились. То про одно, то про другое. Потому, когда к дому Рябого добрался, видел вдалеке человека какого-то, да не разобрать, кто да зачем.
Фёкла дома сидеть не смогла, как Касьян велел. Крестом себя осенила и за калитку. Бежит дочка вдовицы, тут она её и поймала.
– Мать где? – спрашивает.
– Не ведаю, – отвечает девка.
– А Ульяна?
– Дома она, девочка у ней теперича.
Говорит, а сама рвётся куда-то, как на пожар.
– Разродилась⁈ – ахнула Фёкла, собираясь к Ульяне бежать. – Живая, – сама с собой говорит.
– Да пусти, – всё ж удаётся Агафье выдернуть руку из цепких пальцев Фёклы.
– А ты ж куды? – кричит женщина вослед.
Обернулась таки девчонка, чтоб ответить.
– Матушкиного Петрушу спасать.
Нахмурила Фёкла брови, а как слова осознала, глаза округлила.
– От чего спасать-то? – закричала девке, только далеко та, не слышит уж. – Спасать как? – испуганно спросила. Бросила взгляд в сторону, где дом Рябого, и бросилась за девкой вдовкиной.
В груди горит, а Фёкла переваливается грузно, бежит, чтоб след не потерять. Что ж за ребёнок окаянный, хоть бы глядела, что не может поспевать за ней Фёкла. Издалека увидала люд собравшийся, и сердце в пятки ушло. Стоят кругом, не разглядеть, что такое. А как всё ж добралась, увидала, что укладывают мужика какого-то на телегу. Всмотрелась в лицо, не ясно кто, впервой такого встречает, а как взгляд перевела на второго, ахнула.
– Петя, – растолкала толпу, бросилась к сынку, рыдает у него на груди. – Петька, – трясёт за грудки, а тот не отзывается.
Забралась Агафья на телегу и плачет. Бросила на неё Фёкла взгляд косой, а та как воробышек нахохлилась и ревёт тихонько.
– Савелий, – закричала Фёкла, – кликните кто!
Качает народ головой, не поможет тут Савелий, мож и дохтур не сдюжит.
– А это кто? – кивает на мужика рядом Фёкла.
– Муж Аньки – вдовицы. Видать, теперь она и впрямь вдовка, – ответила одна из баб.
– Как бы не дважды, – добавил кто-то.
Накормила Анна ребёнка, поднялась с пола.
– Вовек добра не забуду, бабушка, – в пояс поклонилась, – за две жизни тебе спасибо.
– Погодь поклоны класть, не люблю того, да и про мужа Петра не вижу, будто пелена какая его спрятала. Токмо знай: всё сделала, что в моих силах.
– Как благодарить тебя стану? Небогаты мы, но отдам все, что попросишь.
– Не за тем делала, чтоб плату брать. К тому ж цена великая. Девка душу свою замарала.
– Луша⁈ – ахнула Анна, глядя на неё, только отвела девка глаза. – Идти мне надобно.
– Куды такая? – прикрикнула на неё Марфа. – Слаба ещё, пару дней тут будешь, не пущу. К тому ж девка у тебя жуть кака слабая. Подсоблю с этим. Печь растоплю, перепекать станем. Токмо завтра уж, на рассвете надобно воды набрать из трёх колодцев.
– Дочка у меня ещё имеется, – напоминает Анна.
– Да уж помню.
– Ульянка на сносях, не ровен час родит. Я ж даже не сказала, куды ушла. Искать станут, беспокоиться. К тому ж, ежели Петя вернётся, дома быть должна.
– Сказала тебе уж. Не смогёшь одна, – покачала головой. – Не по сроку народила. Придется другой идти, – глянула в сторону помощницы.
– Вернут меня домой, – покачала головой та, – ежели углядят.
– А ты аккуратней. К сестре наведайся, а к матери не ходи. Посланье передашь – и назад. Ну куды ей, – кивнула на вдовку, – не усидит, сбежит, ежели не сходишь. К тому ж хрёстная ты.
– Отчего же?
– А кто на свет ребёнку явиться помогал, теперича будешь за него везде отвечать.
– Так тебе же Бог не указ, – напомнила вдовка.
– Так-то мне, – прищурилась Марфа, – не всегда ж такая была.
– Отчего ж одна здесь оказалась? – любопытствует Анна, только не торопится ведьма отвечать.
– Иди уж, – указывает ученице на дверь.
Вздохнула Лушка да делать нечего.
– Всё узнаю, передам новости и обратно, – сказала и вышла.
Подбросила дров Марфа, скоро прогорят, токмо в избе теперь жару надобно. Сделает уж дело завтра, чтоб покойной быть.
– Не скажешь, значится, – сама себе кивает Анна. – Вот боятся тебя бабы, такое рассказывают, что волосы дыбом. Только я вижу: в тебе добра больше, чем во многих. Взять хоть мать Петруши! Со свету меня сжить готова.
– Наладится, – гремит котелками Марфа.
А Лушка по лесу бежит, чтоб затемно успеть вернуться. Дорога не близкая, к тому ж зверьё лесное ходит повсюду. Добралась до дерева большого, глядит, человек идёт. Спряталась. Сердце в груди ухает, как бы не приметили. Огляделся мужчина и дальше пошёл. Выглянула она из-за дерева и в деревню бежать, а сама молится, чтоб не узнал никто. Платок на голову намотала, лицо нарочно испачкала.
Скользнула во двор к Ульяне, неслышно по ступеням поднялась, хотела дверь толкнуть, как голос отца расслышала.
– Значится, Настенька!
Сбежала и за поленницей притаилась. Дождалась, пока выйдет, и к сестре.
– Ежели вы к мужу моему, нет его, – не признала в замарашке Ульяна сестру.
– Я это, я, – зашептала. – Луша.
Ахнула Ульяна, разулыбалась.
– Живая! Откуда ты?
– Токмо обещай, что никому не выдашь.
– Что ты, Луша! Сестры мы, умру да не скажу.
– У Марфы я в ученицах.
– Как⁈
– У Анны девочка народилась, с ведуньей сейчас она. Вернётся через пару дней. Девка её где?
Округлила глаза Ульяна.
– Агафья, – позвала. И не знает, куда дитё запропастилось. – Агафья!
Не отзывается никто.
– Найди, Луша, Христом Богом прошу. Назар её принес, а что потом…
– Назар? – удивилась Лукерья.
– Он, он. Приходил сюды прощаться… Беглый теперича. Да не про него толк. Агафью сыскать надобно.
Не хотела Лушка идти, а всё ж придётся. Некому сестре помочь. Одна у Марфы лежит, вторая незнамо где, Рябой зерном торгует.
Натянула платок сильней и на улицу. А где искать – ума не приложит. Глядит, телега едет, а за ней люд идёт. Никак хоронят кого? Остановилась, в сторонку отошла и лицо рукой закрыла. Прознает отец – замуж отдаст. Пригляделась – Агафья на телеге сидит плачет, только не видно, кто там ещё лежит. А за телегой Фёкла идёт, слезы утирает и причитает.
– Покинул меня Петруша.
Обдало жаром Лушку и забыла, что тайно она тут. Подбежала, в телегу глядит. И впрямь Петя там рядом с другим мужиком на кочках покачивается.
– Ты кто такая? – оттягивает её Фёкла, с головы платок стягивая. – Луша, – ахатает, завидев дочку. – Луша! – и снова плачет Фёкла, на сей раз дочку обнимая.
– А ну стой, – командует Лукерья мужику, что коня в поводу ведёт. Забирается на телегу и брата трогает. Недолго у Марфы жила, только уж умеет кой-чего. Нагнулась, прислушалась – дышит. Много народу, все глядят, да время уходит. Потому принялась она слова прямо на телеге говорить, только тихо, чтоб никто разобрать не смог.
– Чего там делает? – пытается выглядеть мужик из толпы.
– Ведьма! – шипит второй. Доносятся слова до Фёклы.
– Дочка моя! Какая ведьма? Уууу, окаянный.
Только приходит Петька в себя, открывает глаза, и бросается ему на грудь Лушка, а у самой слезы по щекам текут. Стонет от боли Петька, ничего понять не может. Что да где.
– Я ж говорил, ведьма! – опять шипит мужик. – Ведьма, как есть!
– За дохтуром посылай, – быстро говорит Лушка Фёкле. Спрыгивает с телеги, руки Агафье протягивая. – Идём, к матери сведу.
Вскакивает девчонка, и бегут они, взявшись за руки, по деревне, пока вслед им очумелые люди глядят, да немой вопрос Феклы в спину доносится: откуда сюда Лушку принесло?
– Ведьма теперича и ребенка украла. Никак для своих дел темных.
Смотрит Фёкла, ничего понять не может. Не привиделось ли. Только народ тоже видал дочку её.
Остановилась Лушка у дома Рябого, залетела к сестре, рассказала новости, да что Анна спустя время вернётся.
– А ты-то где? – не удержалась от вопроса Ульяна. – У Марфы, – грустно покачала головой, догадавшись.
– Только ходить ко мне не надобно. Там моё счастье.
– Матерью стать – вот счастье, – посмотрела ласково на дочку Ульяна, и не стала говорить Луша, как брата их спасла.
– Пора мне, Ульяна. – Попрощалась и с Агафьей прочь бросилась. Не на кого ребенка тут оставить, сестра хоть бы сама справилась.
Добрались до леса и внутрь. Слышно, как волки воют, будто загоняют кого, окружают. Привыкла уж к такому Лушка. Природа сама знает, где забрать, а где прибавить. Только слышится ей будто крик человечий, что с зверьём беседу ведёт. Испугалась. Взгляд на Агафью бросила, что рядом беззащитная стояла, а потом глянула в ту сторону, где волки выли. За себя не боялась, видала, как серые рядом ходили да не трогали, будто наказ им какой выдан был.
Но как только закричал человек от боли, не смогла стерпеть, бросилась прямо туда, девчонку за собой волоча. Если тут оставить – беда может выйти. А рядом с Лушкой никто трогать не станет. Бежит она, а внутри страх разливается. И хочется ей успеть да спасти, неважно какой человек: плохой ли, хороший. Никто подобной смерти не заслуживает.
