Текст книги "Я (не) твоя: Невеста поневоле (СИ)"

Автор книги: Ирина Манаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 10 страниц)

Глава 19

Всю ночь не спал Зосим, думал крепко, как с совестью своей ужиться. Только и жена спокойно жила, рядом спала, улыбалась да упрашивала братцу помочь. Не гнела её ложь.

– Ничего, ежели Богу надобно – упасёт.

И не потому так решил Зосим, что жаль ему избу поставить старухе, хоть и дорого выйдет, а потому что соглашаться с её правдой не схотел.

Выдал Петьке провизии да велел ведьме отнесть: зерна да мяса, как сговаривались.

– А про избу чего передать? – сдувает прядь с лица вдовица.

– Ничаво, – сдвигает брови Зосим. – За враньё платить не стану.

Не по себе Анне. Смотрит на мужа, что телегу снедью нагружает, и к Рябому ближе подходит, чтоб окромя них никто не слыхал.

– Ты чего удумал, Зосим? – негромко говорит.

– Чего? – переспрашивает тот.

– Неужто забыл, каки речи Марфа вела?

– А тебе нужда какая? Отвези, чего дали, и вся не’долга.

– Что Ульяна про дитя говорила? – не отстаёт от Рябого вдовка.

– Чего надо, то и говорила. Поезжайте уж.

– И не страшно на душу такой грех брать? Долг твой семью хранить.

Сжал кулаки Зосим. Да как смеет баба речи такие весть. Ему о долге и чести говорить? И пошто пристала? Али знает чего?

– Известно тебе что? – прищуривается Зосим. – Ежели так – говори, как есть.

– Не ведаю, токмо не зря старуха говорить станет про такое. К чему ей ложь в семью пускать?

– Зосим, – спускается с крыльца Ульяна. – Это для женщины той? – кивает на телегу.

– Для ней. Иди в дом!

Встретилась Анна глазами с Ульяной и тут же взгляд отвела.

– Ну, сам смотри, – сказала вдовка и к мужу поспешила.

– Чего смотреть? – не поняла Ульяна, чувствуя, как страх накатывает.

– Да кто её знает, – ушёл Зосим от ответа.

Едет на телеге Анна с Перушей, а у самой на душе тоска смертная. Как быть? Потому решила у мужа спросить.

– Петь, а коли знаешь ты, что человеку плохо станется, чего делать будешь?

– Как чего? Спасать!

– А ежели другой говорит, что не надобно, сам разберётся.

– Кто таков? Чай, не Бог, чтоб судьбу вершить.

– А ежели промолчу – плохой буду?

– Грех на душу возьмешь! Могла помочь – и смолчала.

Вздохнула Анна, сама так думает. Как воротится, всё Ульяне скажет. Жена грешна пред мужем, а младенчик безгрешный. Негоже ему за материнские грехи душу отдавать.

Добрались до дерева, а дальше пешком токмо. Распрягли лошадь, нагрузили, как смогли, сами кой-чего взяли. Показывает дорогу вдовка, а где-то волки воют.

– И ты одна не сбоялась? – удивляется Петька. – Вот жену Бог послал, – улыбается. Остановился, сбросил с себя груз да как поцелует, закружит.

– Пусти, сумасшедший, – разносится голос счастливый звонкий. – Марфе снесём сначала, а потом приласкаю.

А старуха сама ждёт.

– Будет ли у меня дом новый? – спрашивает.

– Погоди, поставит хозяин, – заверяет Анна, а Марфа на неё прищуром смотрит, словно не верит.

– Не нужны подачки, коли обмануть меня вздумал, – отвечает. – Ни хлеб ваш, ни мясо.

– Да ты что, бабушка, – ласково Анна отвечает. – За добро – добром платят. Нужды знать не будешь.

– Значит, будет дом? – опять спросить решила.

– Дай только время, – утирает пот вдовка. – Тяжело ему принять, только совесть не даст глаза закрыть.

– Срок тебе неделя! Дальше уж приходить не надобно, ничего не приму!

Не смогла всё ж смолчать Анна. Как вернулась, сразу к Ульяне бросилась, поведала обо всём.

– За что же мне жизнь такая дана, – качает головой Ульяна. – За мой грех ребёнка мира Божьего лишать!

– Поговори с ним.

– Тебя выдать?

– Скажи, что сквозь сон слова её слыхала, токмо сейчас вспомнила. Правда мол?

Так Ульяна и сделала. Выждала время, когда Зосим добрый был. Разыгрался с Агафьей. Нравится ему девчонка. Молчаливая да смышлёная.

– Сон мне снился, Зосим, – начала Ульяна. – Будто ежели колдунье дом не поставишь – ребетёнок у нас мёртвый народится.

Зыркнул на неё недобро.

– Сон, значится? – спросил. – Ну так в сон-то чего верить?

– Знаю я всё, – зарыдала жена, бросаясь в ноги к нему. – Не позволь гордыне и злости младенчика жизни лишить!

– Выгоню! – зарычал. – Вдовку выгоню. Как посмела⁈

– Не виноват он, не виноват. Я только. Меня сгуби, как народится. Авдотье отдай, она возьмёт, сестре моей. А меня бей, как хошь, только душу светлую в мир пусти.

– Совсем из ума выжила! Нужна ты мне, мне, нужна! – сел подле, плечи опустились. – За что ж на меня Господь гневается? Всю любовь отдал тебе, всю душу вынул ради тебя, супротив правды пошёл. А ты – убей.

Вздохнул горько Зосим, встал и вышел. Вернулся поздно, шатаясь, и сразу спать завалился. Токмо знала уж Ульяна, что мужиков собрал, по рублю выдал и к старухе отправил дом ставить.

Укрыла его Ульяна, рядом прилегла.

– Доброе у тебя сердце, муж мой, – гладит его по плечу, знает, слышит он, хоть и спит вроде. – Век тебе благодарной буду.

Так и потекли дни за днями. Зосим на поле пропадал с Петькой, женщины по дому хлопотали, младенчикам одёжу запасали. Пряли, вышивали, Агафью премудростям бабьи учили.

Лушка стала родителей сторониться. Бегала к сестре, у неё пропадала, а как прознала про старуху-ведунью, упросила вдовку дорогу показать.

– Так на что тебе? – ахнула Анна.

– Лучше век одной быть, чем за дурочка замуж. Не могу больше там жить, не стану. Ежели не возьмёт меня ведунья в ученицы, сбегу из деревни.

– Хоть Ульяне скажи!

– Никому, поняла? – смотрит на неё Лушка по-взрослому. – Вороча’ть придут. А так пущай сбёгла и ладно.

– Да за что ж так с сестрой?

– А ты оговорись, что видала меня, да в деревню свою к родным направила, у неё сердце покойно и будет.

– Бог с тобой, – перекрестила Анна и поведала, куда идти надобно.

Как пришла к старухе Лушка, поглядела на неё Марфа, расспросила: кто да чья.

– А чего ж надобно тебе молодость на болоте губить?

– Людям помогать хочу, как ты!

– Кто ж тебе сказал, что помогаю? Вон баб от детей избавляю.

– Так сами идут, их грех – не твой. Что скажешь – то делать стану.

– Ишь, – рассмеялась Марфа. – Вот такая и нужна. Оставайся.

Поискали Лушку поискали да забыли со временем. И остался Касьян да Фёкла с Ванькой, что злость с детства впитывал. Вырастет – станет, как отец самодуром, а другие дети разлетелись, кто куда.

Только на сердце Анны всё неспокойно. Отчего ж ведунья так про них с Петрушей сказала? Откуда горя ждать? Потому жила как с оглядкой, всё страшась слов Марфы.

Отпустило со временем Зосима. Примирился с судьбой своей. Как домой приходит – жена привечает, лакомые кусочки подсовывает, старается так, что сердце от счастья в груди щемит. Да и урожай народился хороший, всегда бы такой. И тревожно стало Рябому, словно всё повторяется. А как поедет по сёлам зерно продавать, вернётся – а Ульяны…

Не хотелось об том думать, только дума на лице написана.

– Чего хмурый такой, Зосим.

Тяжело уж Ульяне, на сносях почти. Поначалу живот идёт, а потом сама Ульяна.

– Жену первую вспомнил покойницу, – перекрестился на иконы Зосим. – Вдруг опять поеду, а вернусь…

– Не боись, муж, хорошо всё будет. Поезжай по делам своим, а как вернёшься, вдвоём с сынком тебя ждать стану. Назовём как?

– Сама сынка назовёшь, – отмахивается Зосим. – А коли дочка – Настей зови.

Отчего-то уверен был Зосим, что сходство с Назаром сильное будет. Прознают люди, засмеют. Да уж выбрал сам судьбу свою. Пущай что хотят говорят, он своим умом жить станет.

Взял мужиков с собой да подводы с зерном. Далеко ехать, чтоб подороже продать. Вёрст 30–40 – не меньше, а то и все 60! А Ульяна вослед перекрестила, молитву прочла и в дом. Ждать времени своего да мужа.

Глава 20

Анна на время к Ульяне перебралась помогать, вдвоём всё веселее да проще. Приходила Фёкла. Сидела да молчала больше, и казалось Ульяне, будто другой стала мать.

– Ежели знаешь, где Луша, ты скажи, – голос дрожит, видно, тяжело ей приходится. Полон дом детей недавно был, яблоку упасть негде. А гляди – разлетелись, разбрелись – одни почти остались. Жалко Ульяне мать стало, будто состарилась та за год этот.

– Не ведаю, – села подле на лавку. – Надеюсь, хорошо ей, молюсь за сестрицу. Ты сама как?

– Да вот, – вздохнула Фёкла. – Вроде мать, а детей и нет. Не ходит никто. Авдотья в селе другом, носа не кажет. Ты с Петькой вместе – совсем мать забыли, Лушка…. – и заплакала Фёкла. Всё ж в ней не только злоба сидела, а сердце материнское, что токмо теперича болеть стало.

А вдовица нет-нет да наведается к Лушке. Всё ж на ней тайна такая хранится. Встретит её девчонка. Счастливая, тихая. Травок с собой надаёт, чтоб Ульяне передала, да наказывает никому не говорить про неё. Выходит уж снадобья варить, толковая, и Марфа хвалит.

– А чего ты про нас с Петром говорила? – не унимается Анна.

– Время рассудит.

– Скажи, ежели знаешь.

– Вижу только, что короток век мужа твоего.

– Как? – ахнула вдовица, руку к груди прикладывая.

– Не зря ты себя вдовкой кличешь, вот и накликала горе.

Обмерла Анна, глаза широко распахнула, смотрит на ведунью, слова сказать не может.

– Не его хоронила, прежнего мужа, – пытается у той судьбу вымолить.

– У судьбы на то другие глаза.

– Отвоюй, уведи с глаз этих, Христом Богом прошу, – кинулась Анна.

– Не проси! Не властна над тем.

– А Ульяне помогла!

– Не пробил её час, иное там было.

– Можешь, бабушка, можешь, – целует руки ей вдовка, только Марфа отталкивает.

– У всего воля своя. Не сильна тут. Нечего юбки протирать.

– Луша, – выскочила на крыльцо вдовка. Глаза страшенные, косынка сбилась, волосы ветром трепет. – Лушаааа, – кричит пронзительно в лес, где девка хворост набирает. – Лууу… – Схватилась за живот, боль пронзает схватками.

– Тише, тише, доченька, – просит девчонку угомониться. – Не пришёл твой час. Отца дождёмся, тады можно. Он тебе так рад будет.

– В избу войди, – тянет за собой Марфа, вздыхая. – Начнётся поди сейчас, так раскричалась.

– Волчик, поди Лушку приведи.

И тут же животина сорвалась с места, будто и впрямь поняла ведунью.

Принюхался зверь, след учуял, бросился за девкой. Схватил за подол, тянет.

– Ну чего-чего, играть удумал? – смеётся Лушка. – Вот, – размахнулась и бросила палочку, чтоб волчик принёс. Только не до игр тому. Тянет сильней, что на ногах удержаться девка не может, за собой зовёт.

– Случилось чего, – понимает, и во след за зверем бежит, что дорогу показывает, пока к груди девичьей хворост прижат.

Лушка вбежала, когда Анна в поту на полу лежала.

– Чего смотришь? – прикрикнула на девку Марфа. – Воды принеси да на огонь ставь. Душа на волю просится.

Стоит Лушка, будто не слыхала.

– Отомри! – приказывает Марфа. – Да подсоби уже, вишь, готова она почти.

Подбежала Лушка к углу, хворост с рук стрясла и бросилась за водой к реке.

А Ульяну возле печи прихватило.

– Ох, Агафьюшка, кликни мать свою, не пришла ли часом?

Выскочила девчонка на крыльцо, позвала тоненьким голоском, и обратно вернулась.

– Не видать, – кивнула Ульяна. Хорошо воды вдоволь принёс работник один, что Зосим к ним приставил дела мужские справлять, да готово всё чистенькое.

– Ничего, ничего, – натужно дышит Ульяна. Не подождать ли? Скоро явиться должна. Сказала что Ефросинье помочь пошла, той, у которой жила до этого, токмо давно вернуться пора.

– Иди, одеться помогу, – говорит через время Ульяна девке, – сбегай за Куприянихой, помнишь, показывали, где живёт?

Кивнула девчонка и бежать.

– Ну вот скоро и встретимся, – гладит живот Ульяна, – Егорушка или Настенька, – зовёт нежно. Села на лавку, глаза закрыла. Сколько жизни той было, а уж столько всего прошло. И любовь светлая случилась, что сердце в груди до сих пор заходится, и ребёночек скоро кричать в избе начнёт, и мужа своего, что ненавидела, уважать теперь принялась. Нет любови, не пришла ещё. Помнит она Назара, как такое забыть-то. И сразу в груди нежность разливается, когда пред глазами вечер тот проносится. Как ласкал он её кожу нежную, как говорил слова горячие, как обещал, что век с нею коротать станет.

Коли была бы эта изба их, да он, а не Зосим в путь-дорогу поехал. Воротился. Встречает его Ульяна с младенчиком на руках. Целует он жену свою в уста, берёт сынка на руки, радуется. Играет улыбка на губах, и счастье такое, что им весь мир объять можно.

Схватил живот, застонала Ульяна, зубы сцепила. Ничего, все бабы через то проходят, да не по разу. Отпустило как, поднялась. Таз медный поставила у печи, воду ковшиками натаскала. Тряпок чистых положила да ждать села. Или Аннушка придёт, или девка Куприяниху приведёт, всё успеется.

А изба уж чья есть. Коли не дал Бог ей любови к мужу, пущай он за двоих любить станет, а она ему благодарностью за то отвечать. Только нет власти у неё над сердцем девичьим, что поклялось любить одного мужчину. Имя которому Назар.

Бежит Агафья по улице, споткнулась, кубарем покатилась. Горят коленки да ладошки, слёзы на глазах выступили. И хочется ей прижаться к матери или тётке доброй, пожалиться, только нет рядом никого. А в голове мысля бьётся: надобно повитуху Ульяне в дом привесть.

Дом нынче у Марфы новый, только не для себя старалась. Помощнице достанется. Выходит, что Зосим, сам того не ведая, уж под крыло и сестрицу жены принял. Дом поставил, чтоб хватило на её век.

– Тужься, давай, – приказывает Марфа Аннушке, а за избой опять волчик ноет.

– Пусть замолчит, окаянный, – тяжело дышит Анна. – Чью смерть оплакивает?

– Молчи, дурёха, помогает он так. Защиту тебе даёт. – Поднялась с колен. – А ты сюда садись, – приказывает Лушке.

– Куда? – не понимает девка.

– Подле, первую жизнь свою принимать будешь.

Округлила Лушка глаза.

– Так не умею.

– Никто с уменьем тем не рождается. Научу, пока время уходить моё не пришло. Садись уже, – подталкивает Лушку, и садится девка, ожидая, что дальше ведунья говорить ей станет.

Бежит Агафья снова, думает, успеть поскорей надо к бабке Куприянихе. Остановилась, глядит по сторонам, не видать ли дома. Как едет на телеге мужик какой-то, лошадку понукает. Мало кого знает Агафья, а тут отчего-то сердечко в груди забилось. Большие плечи у того, зипун на латках, шапка набекрень, и лошадка серая в яблоках.

Стоит, как вкопанная Агафья, шагу сделать не может. Во рту пересохло, дышать боится. Поровнялся с ней человек, лошади «тпру» приказал. Смотрит на девчонку, брови на переносице сдвинув, и будто признаёт.

Распахнула Агафья глазёнки да ноздри шире от испуга, попятилась, и как бросится со всех ног, будто срезали ей путы невидимые. Соскочил с телеги мужик и следком летит. Вот уж и дом Куприянихи, успеть бы, только смогут ли убежать короткие шажочки супротив больших мужских.

Тяжко Ульяне ходит из угла в угол, стонет. Не идёт девчонка, никак случилось чего?

– Ооооой, – вырывается из груди натужный стон, еле успевает схватиться за стену она. Никак самой за помощью идти придётся. Выбралась на крыльцо.

– Агафьяяяяяя, – кричит. Может, услышит девка, голос подаст. – Агафьяяяяя.

Только слабый голос нынче у Ульяны, тяжко дышит, неровен час ребёночек на свет появится. И Аннушка неизвестно куда запропастилася, будто хочется Господу глядеть на мученья Ульяны.

– Грешна, Господи, – качает головой женщина, а у самой слёзы по щекам льются. – Агафьяяяяя, – закричала что ей мочи.

Вернулась в дом, решила обутки надеть, чтоб самой к Куприянихе идти. Слышит, будто сапоги по крыльцу топочут. Забилось сердце в испуге. Для девки слишком громко, для Куприянихи слишком быстро, для девицы какой слишком тяжко. Кто ж это? Глянула в окошко, может, Зосим воротился? Нет подводы, даже коня подле дома нет. А гость уже дверь распахивает, на пороге стоит. Повернулась Ульяна и обмерла.

Глава 21

– Ну, здравствуй, Улюшка, – всё ж говорит гость.

Только кажется Ульяне, будто призрак это, и быть того не может. Стоит в шапке и бушлате Назар пред ней да на любовь свою смотрит, что занозой в сердце всё время сидела. Рвалась душа к Ульяне, ничего поделать не мог, только об ней и думы все, да о том, как вернуться скорее.

Перекосило Ульяну от боли.

– Ууууук, – застонала, о стенку держась, и только теперича заметил Назар, что на сносях зазноба его.

– Куприяниху приведи, – дышит тяжко, сквозь стиснутые зубы говорит. Кривится лицо. Ещё краше стала, расцвела, женщина. Токмо чего ожидал увидать тут Назар, что Ульяна к нему на шею бросится?

– И девчонку Анны-вдовки найди, запропастилась куда-то, – продолжает.

Коли призрак пред ней, так стоять и станет, решила Ульяна а ежели Назар сам…

Так хотелось прижать ее родную к себе, да не время. Бросился опрометью с крыльца Назар, выскочил за калитку. Глянул вправо, влево и бегом к Куприянихе. Застучал в окна, напугал старуху.

– Назар? – пригляделась Куприяниха.

– Ульяна тебя кличет, идём, скорей. Дитё на свет просится.

– Так… – начала было Куприяниха, а в толк не возьмёт. Была ж Ульяна с Зосимом, а прибежал Назар, которому ещё срок службы не вышел.

– Ну скорей же, больно Улюшке, – просит парень.

– Да иду я, иду, – наспех накидывает повитуха платок да тулуп. И спешит вослед.

– Девку Анны-вдовицы не видала? – спрашивает Назар.

– Ежели б приходила, уже у вас была. А ты чего не в рекрутах?

Не ответил Назар, да и как расскажешь? Побратался с одним, а тот узнал, что невесту его замуж выдают, вот и решил дать дёру, чтоб из-под венца увесть. А у Назара сердце болело по-своему, и решил он, не сможет столько лет терпеть, видать, знак ему свыше дан, потому и увязался следом. А как вышло – распрощались. Только знали: искать станут, жизни не дадут. Потому придется в деревне не задерживаться да ждать, покуда придут за ними, а сразу дальше уходить.

А как шёл, увидал подводы, да Зосима узнал. Затрепетало сердце. Господь своими руками путь ему свобо’дит. Придёт к зазнобе своей, упросит с собой пойти, вымолит прощение, что раньше боязно было против всех переть, а теперича вот он: стоит пред ней, пока на него бумагу государственную составляют. Что найти надобно рекрута: Егорова Назара Ефимовича, 1865 г. р., и доставить на суд. Только невмоготу боле Назару без Ульяны жить.

Но отчего-то не подумал парень, что дитя может любимая ждать. Неужто его приход повлиял на то, что схватки начались?

– Мать знает, что тут теперича? – не отстаёт Куприяниха.

– Не заходил ещё, – бурчит Назар.

– Сбег, значится, – кумекает та.

Молчит парень, нечего на то сказать.

Пришли в избу, а Ульяна вся в испарине. Смотрит устало.

– Рано что-то, – качает головой Куприяниха, – до срока не доходила. – А ты выйди отсюда, давай-давай, пошёл, – выгоняет его повитуха. – Мужу тут делать нечего, а тебе и подавно.

Выбрался на крыльцо Назар, и не знает, как дальше быть. Поговорить не вышло у них, да и не выйдет теперича. Повязаны навек Зосим и Ульяна первенцем, а ему как-то забыть зазнобу свою придется. И хоть видели глаза, уши слыхали всё, а сердцу неймётся. Не может понять окаянное, отчего любить больше нельзя.

– Ложись уж, – стелит простыни повитуха, – небось спужал, потому и началось, – говорит сама с собой будто.

Мерил шагами двор чужой Назар, а в голове думы крутились: не уйти ли? Не до него матери молодой, только хотелось ему хоть разок коснуться щеки её, за руку взять белую, сказать, что скучал немо’жно, потому тут теперича. Токмо, видно, не нужен уж ей. Сорвался с места, бросаясь к калитке. Прочь, бежать подальше без оглядки. В лес, к диким зверям, туда, где сердце излечится и не будет саднить.

Только как крик её услыхал, похолодел от ужаса. Застыл, как вкопанный, с места двинуться не может. Останется, хоть ненадолго, вдруг помощь какая нужна будет.

– Плохо дело, – щупает ладонями живот повитуха, трогает пальцами, задумчиво на роженицу глядя. – Не повернулся младенчик, – сетует, головой качая, пока Ульяна с болью борется.

– Может повернуть выйдет, – пытается Куприяниха руками вращать ребёнка, – и Ульяна снова истошно кричит.

Зашлось сердце у Назара, бросился обратно в избу. Дверь на себя рванул.

– Да уйди, – кричит на него повитуха, – вишь, чего наделал. Не успел младенчик подготовиться, спужал мать, теперь кто знает, выживет ли.

– Бабушка, Христом Богом прощу, спаси дитя моё, – шепчет Ульяна сухими губами.

– Думаешь, не попросишь – делать ничего не стану? – будто обижается та. – Тут уж мало чего от меня зависит. Вот ежели б дохтур, он грамотный. А я только мёртвых при таком доставала.

– Врача приведу, – решает Назар. – Только где найти?

– Не успеешь, вот-вот начнётся уж, – раздумывает Куприяниха. – Да и семь верст далече. Видать, Богу неугодно дитя этого в мир пускать.

Заревела Ульяна белугой, раненым зверем.

– Всё, что хочешь дам, только упаси кровинушку мою.

Качает Куприяниха головой, а Назар не знает, радоваться ему, что шанс судьба новый предоставит или горевать вместе с матерью, что дитя скоро потеряет? Ежели мертвым народится, значит Господу не угодно, чтоб у Зосима да Ульяны детки были.

– Анна где? – чуть не плачет Ульяна. – Знает ведунью, что помочь может.

Только нет Анны. На болоте в потугах родовых мечется, указания ведьмы выполняет, пока Лушка, чуя, как сердце в пятках бьётся, стоит с тряпками наготове.

– Девчонку сыщи, – шепчет Ульяна. – Агафью. Случилось чего-то.

– Что говорит? – не слышит Назар слов Ульяны.

– Агафью поди найди, пропала девка!

Не хочется Назару Улюшку оставлять, но слово её – закон. Только где искать – не ведает.

А Рябой неплохо за товар свой выручает, много ещё зерна на телегах. Одну разгрузил, можно домой кого ворочать. Глядит на мужиков своих, думает, кто восвояси отправится, и решил, пусть Петька едет, заодно за женщинами присмотр будет.

– Справишься без меня? – спрашивает Петька.

– Там ты больше нужон. Жене да сестре. Я покоен буду, ежели ты с ними останешься. Попрощался Петька и домой поехал, а у самого на душе птицы поют. Вот обрадует Аннушку приездом своим. Кинется к нему в объятия, к груди прижмется, и от дум этих счастье на душе у парня расцветало. И чем ближе к деревне своей, тем быстрее сердце бьётся. Заглянёт в избу, что там сестра да жена его делают, да так войдёт, что удивятся все.

Повстречал телегу, а на ней мужика незнакомого. Разъехались. Один в деревню, другой из деревни. И как крикнет кто-то звонко.

– Тятя!

Обернулся Петька, а из телеги хочет Агафья спрыгнуть, только держит её мужик за душегрейку.

– Молчи, молчи, негодная, – ругает девчонку.

Удивился Петька, и тому, что впервые Агафья его тятькой назвала, и тому, что деревня только показалась, а она без матери едет с мужиком каким-то. И стало гадко на душе от дум этих, как осознал, что она птичкой бьётся в объятьях железных, а не пущает её мужик.

– Ты куды дочку мою тащишь? – соскочил с телеги Петька, кулаки сжал. И куды токмо Аннушка глядела? Отчего ребенок один?

– Ты едь дорогой своей, – пробасил незнакомец, – не с руки мне с тобой разговоры весть. Да и не об чем. Сама не знает, что городит!

– Ты откуда такой взялся? Девка – то моя! – подходит ближе Петька, только сердце в груди львиное бьётся, а тело а сравненьи с мужиком не сдюжит. У мужика плечи – косая сажень, кулачищи, что детская голова, и взгляд грозный.

Прищурился мужик, пригляделся.

– Уж дитя своё отличу, – сжал зубы, а сам Агафью не выпускает. И только теперича понял Петька, кто стоит пред ним.