Текст книги "Я (не) твоя: Невеста поневоле (СИ)"

Автор книги: Ирина Манаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц)

Глава 10

Новости быстро по деревне расходятся. Стоял пред отцом Петька, которому уж 18 исполнилось, и ответ держал.

– Не дам благословения! – рычал Касьян. – Ты мать и отца опозорил.

– Да ещё б была девица, а то старуха, – поддакивала Фёкла.

– А ну, – сурово брови сдвинул Петька, смотря на Фёклу. – Не посмотрю, что мать.

– Он мне угражат, Касьян! – ахнула Фёкла.

– Ванькой займись, – зыркнул муж на жену, и пришлось той язык прикусить. Отошла к сынку младшему, пирогов достаёт да на стол укладывает.

– И куды приведёшь? – не унимался Касьян.

– Я с ней избу делить не стану! – снова не сдержалась Фёкла.

– Да ещё с ребетёнком чужим. А ты не подумал, ежели муж вернётся за ней? Она ж беглая.

– Не любит он её, бьёт, – отвечает Пётр.

– Бьёт, значит – любит! – вмешивается мать.

– Венчать вас не станут, – будто не слышал Касьян. – Неужто будете у всех на виду позорничать?

– Своей назову, мужем ей таким стану, каким никто не сможет. А что до венчания, пусть. И без того прожить можно.

– А чего люди скажут? – упёрла руки в бока Фёкла.

– Не вкусно, – откусил Ванька пирог и тут же получил по загривку.

– Не вкусно ему, – передразнила мать. – Иди сам тесто меси да у плиты стой, – прикрикнула. – А ну ешь, чего дали!

– И где ж такой умный жить станешь? – снова обратился отец к сыну.

Видит Петька не сладить с родителями, не будет Аннушке тут житья. Со свету сживут.

– Уйдём, – отвечает уверенно.

– И отца рук рабочих лишишь? – вскинул тот брови.

– А коли и так. Пора уж самому семью заводить.

– Пора ему, – злится Касьян. – Восемнадцать годов всего! Я решать стану, кому чего пора. Ежели скажу Лушке замуж пойти, так хоть за слепого, хоть за старика столетнего пойдёт.

Обомлела Лушка, глаза вытаращила. Её-то за что? Сбежит, коли и впрямь такую участь отец нарисует. Не сможет, как Улька, с нелюбимым жить. Ходит к ней Лушка, смотрит, как та ожила, когда о ребёнке прознала. Ждёт первенца, рубахи ему вышивает. Думает, обязательно мальчик народится.

Подневолить никто не станет Лушку, она сама себе хозяйка. Только поначалу надобно попробовать по-хорошему решить, да поры до времени не высовываться. Авось на будущий год нови хватит, за неё торговать хлебом не станут.

– Куда ж пойдёшь, ежели не секрет? – допытывает Касьян.

– А чего скрывать? В Демидовку, у Аннушки там родня далёкая.

– Чего ж тады сразу туда не прибилась, а сироту у нас строила? – злилась Фёкла, но никто на неё и не смотрит.

– Значится, от своих сбежишь, чтоб к её родне приехать⁈ – подытоживает Касьян.

– Так ежели тут нам не рады, – разводит руками Петька. Не слышат его, не понимают, а у него молодость бушует, хочется не урывками любимую видеть, а своей называть, к груди по ночам жать да ребёнка ростить. Народят мальчонку на свет, будет братик Агафье, а им с Аннушкой радость. Войдёт Петька в дом, а жена привечать станет. Сапоги снимет, под лавку засунет, щи пред ним поставит и глядеть-наглядеться не сможет. Вот какие картины рисовались в голове, только отец своё слово сказал.

– Не дам ни копейки!

И как прикажите новой семье обживаться, коли за душой не гроша? Трое их нынче, а потом и четвёртый появится. Содержать чем-то семью надо. Крепко задумался Петька, но сказал.

– Землю грызть стану, а будет у меня семья, будет Анька женой моей.

– Дурень, – качает головой Касьян. – Ежели и сойдётесь, тебе чрез два года жребий тянуть. И куды вдовку твою с двумя детьми?

– Бог упасёт, – махнул рукой Петька. – Уж назад дороги нет, понесла Аннушка.

Ахнула Фёкла, на Касьяна смотрит, чего тот скажет. Только молчит тот, раздумывает.

– Бабку знаю, что травы дать может, – вмешалась мать, и глянул на неё Петька зло.

– Сама пей, – буркнул и вышел на улицу.

– И делать чего будем? – глянула на мужа Фёкла.

– Чаво, – жевал губы Касьян. – По бабьи поговори с ней.

– Такая не откажется от Петруши! – скривила Фёкла лицо. – Тем боле дитя в ней, приткнуться куда надо.

– Убеди, денег наобещай!

Поджала губы Фёкла, только лучше испробовать, чем потом всю жизнь локти кусать.

– А ежели разнесёт, что приходила к ней?

– Вот они бабы, – покачал головой Касьян, – лучше самому всё сделать.

– И чего надумал?

Касьян покосился на Лушку, развесившую уши, и промолчал по этому поводу.

– Пойду лошадь гляну, хромала чего-то.

– А ты чего сидишь? Иди рубахи вышивай, неровен час кто посватается, а приданого не напасла вдоволь, – прикрикнула на дочку Фёкла, пытаясь замять неловкость.

Но как только смогла кинулась Лушка к сестре.

– Ой, Улька, мать с отцом задумали чего-то?

– Чего? – забилось сердце в груди быстрее.

– Петьку касается. Хотят они со свету Аньку-вдовицу сжить.

– Охнула Ульяна, ладони к лицу приложила.

– Видала её недавно, знаю, что ребёнка носит. Только думала то секрет.

– Уж не одна знаешь. Отец с матерью злобой исходят.

– Что будет-то, – качает головой Ульяна, вспоминая, как её с любимым разлучили.

– Одному Богу известно, – шептала Лушка, когда в избу Зосим вошёл. И тут же замолчала. Сидит на чай дует, на сестру поглядывает.

– Благодарствую за баранки, – хозяину говорит и макает твёрдые кольца в успевший остыть чай.

– Ты конфет ей насыпь, – улыбается Зосим, разуваясь. Теперича не зовёт жену, пусть посидит, его ребёнка под сердцем носит. Как узнал, что понесла, обрадовался, как малец какой. Повёз в город шубу выбирать, чтоб как у барыни была. А жена стеснялась, глаза прятала. Мол, да зачем мне шуба, не носила и ладно.

– Ничего для тебя не жалко, Улюшка. Лишь бы рядом была.

Разувается Зосим, в дом проходит, жену в маковку целует. Только как-то стыдно Лушке за чужим счастье подсматривать, отворачивается.

– Какие новости? – вопрошает Зосим, усаживаясь рядом за стол. Поднимается Ульяна, чтобы ужин выставить мужу.

– Да какие, – пожимает Лушка плечами. Чего б такого поведать, чтоб не личное. – Лошадь у отца захромала, – вспомнила.

– Муки хватает? – переводит разговор.

– А я того не касаюсь.

Не стоит Рябому знать, что отец уж десять мешков продал за хорошую цену.

– А чего ваш Петька к вдовице ходит? – смотрит на Лушку, а та плечами жмёт.

– Мож, по хозяйству помочь.

– По какому хозяйству, – растягивает улыбку Зосим. – Небось, жениться удумал?

– Не дадут, – резко отвечает Лушка, да тут же язык прикусывает.

– Знаешь что-то, – протягивает Рябой, только больше не лезет, за еду принимается. А как только уходит сестра, Ульяна к мужу ластится.

– Любит Петька вдовицу. Да не дадут им вместе быть.

– Это о ком же разговор?

– Знамо о ком, о матери да отце моих. Просить тебя стану.

– И чего ж хочешь?

– Помоги моему Петьке.

Слушает Зосим, не перебивает. До конца не понимает, чем помочь парню может. Но ради жены на многое готов.

– Есть у тебя домик небольшой.

И понял Зосим, к чему жена клонит.

– Разорить меня хочешь⁈

– Так и сама по миру пойду, ежели с мужем чего случится, – отвечает тут же. – Ты погоди, выслушай. Пусти пожить, а как пообвыкнутся, разживутся хозяйством, тогда отблагодарят.

– И когда ж будет это?

– Не знаю, только на то и родные, чтоб друг дружке помогать.

Сжал зубы Зосим, ничего не ответил. Думает, как поступить по уму да по совести. И доход терять не хочется, пускал на постой туда приезжих иногда, хоть копейка, только рубль бережёт. Не разжился бы богатством, коли всех сирых и убогих привечал. Только так Ульяна смотрит, что сердце сжимается. Не каменный.

– И куды ж он работать пойдёт?

– Да хоть к себе возьми! – предлагает Ульяна.

– Кем? – начинает злиться Рябой. – Дом дай, работу дай, – пальцы загибает. – Управленец не нужон, сам за него. А работников и без него полон двор голодных ртов.

– Что хошь проси, родненький. Помоги братцу. У нас детишки дружить станут, как разродимся. У неё ж срок, как у меня!

Пересела на колени ему, ластится. И «нет» сказать Зосим не может, и «да» в горле застряло.

– Подумаю, – лишь отвечает, только знает. Верёвки из него совьёт, а своего добьётся.

Глава 11

На следующий день взяла Ульяна корзину, положила в неё гостинцев для родителей да пошла навестить, чтоб всё разузнать точнее.

– Здоровья, тебе, матушка, – пожелала, снимая платок с головы, протянула корзинку и новые валенки с ног стягивает. Поджала Фёкла губы, смотря на обутки. Ишь, разрядилась, как барыня, а сама носом вертела от такого мужа. Хоть бы матери 'сказала, что надоумила ребетёнка подсунуть. да принесла одёжи зимней.

– Вот, курочку вам принесла, – кивнула на гостинцы Ульяна. – Масло да сливки, а Ваньке с Лушкой петухов сладких да кренделей.

– Спасибо, – буркнула Фёкла, утягивая всё в бабий кут, пока Ульяна шубейку снимала.

– Собралась куда? – интересуется дочка, потому что много на матери одежды.

– Да нет, пришла только, – врёт Фёкла. – На дворе была.

– Как житьё? – усаживается Ульяна за стол.

– Да как, – кряхтит Фёкла, занавески поправляя. – Живём, – пожала плечами. – Может, хлеба до нови не хватит, – сказала, а сама будто делами занимается.

– Как не хватит? – ахнула Ульяна. – Зосим говорил, что 40 мешков давал!

– А ты своему Рябому веришь али матери родной? – скривилась Фёкла. – До’жили, – сделала вид, что обидой наполнилась. – Как ушла, так сразу муж ей родимый стал, а мать лгунья, так значится?

– Я того не говорила, – покачала головой Ульяна.

– Так подумала, – постучала себе по голове Фёкла.

Ничего не ответила на то Ульяна, смотрит на свои ладони, что на коленях покоятся, и думает, как о Петьке разговор завесть.

– А Лушка с Ванькой где?

– С горы катаются, – поправила Фёкла платок, из-под которого волосы выбивались. Замужние завсегда в платках ходить должны, голову покрывать, чтоб только мужу красота доставалась.

– Петя? – перешла к старшему брату.

– А чего интересуешься? – прищурилась мать.

– Так брат мне, – удивилась Ульяна. – Неужто о брате спросить нельзя?

– Чего ж, можно, – нехотя отвечает женщина. – С отцом в город поехали купить кой-чего.

– Ясно, – кивнула Ульяна, а у самой сердце в груди заходится. Вспомнила она слова Лушки, что мать с отцом вдовицу со свету сжить хотят. Никак нарочно Петьку отослали, да ещё в мороз такой?

– Ой, – словно вспоминает что-то. – Я же тесто поставила, – улыбается, будто и впрямь забыла. – Пойду, – направляется к двери.

– Ты про муку-то у Рябого спроси, – наущает мать, а Ульяна глаза свои от неё прячет.

– Ежели удобно будет, всё ж обещает. Обувается, накидывает шубку да платок и на двор выходит.

Морозно нынче. В такую стужу хороший хозяин собаку на улицу не выгонит, а Ульяна семенит, боясь не успеть, скользят ноги, неровен час упадёт. Оглядывается, вдруг мать за ней проследить решилась. Не видно никого, пустая деревня стоит. И как в такой морозище Петька с отцом куды поехали⁈

Только узнает Зосим, что она сама выходила, достанется. Носится с ней, как с маленькой, будто и эту жену с ребёнком потерять боится. Добежала всё ж, застучала в окошко. Ахнула Анна, увидав, кто пришёл.

– Ты чего в стужу такую? – расширила глаза, в избе встречая. А там помимо хозяйки, что вдовицу пригрела, и самой Анны с дочкой, ещё телёнок с матерью да козочка. Греются в избе, да сами шибко одетые. Нет почти дров, некому принесть, и денег на дрова нет.

– А ну собирайся, – командует Ульяна, избу оглядев. – Со мной пойдёшь!

– Да куда нам? – быстро качает головой Анна. – Как Петя решит, так и будет.

– Сестра я тебе, – берёт Ульяна за руки Аннушку. – Помочь хочу. Домик у Зосима есть, не живёт там никто. Аккурат рядом с нашим. Дров на первое время дадим, а там сами уже придумаете, как да что. Ежели я не по любви вышла, так пусть брату моему твоя ласка достанется. А ты станешь за нас обеих любить.

Заплакала вдовица, бросилась в объятия.

– Век не забуду.

Руки её целует, как вскричала Ульяна.

– Да ты что⁈ – ладони одёрнула. – А теперь собирайся, с дочкой за мной пошли.

Забрала Ульянка вдовку, как стучит опять кто. Подошла Ефросинья к окошку, плохо видать, кто там. Вышла на крыльцо.

– Кого принесло в такой мороз? – кричит.

– Я это, я, – отвечает Фёкла, входя в калитку. – Мне бы с жиличкой твоей разговор завесть.

– Нету больше жилички!

– Как? – ахнула Фёкла. Неужто само разрешилось? Али Касьян побывал раньше неё?

– Померла? – будто утверждает Фёкла, руку к груди притягивая, а потом креститься стала. – Упокой, Господь, её душу.

– Сплюнь, дyра старая, – махнула на неё Ефросинья. – Жива она, жива. Переехали с дочкой!

– Куды⁈ – пучит глаза Фёкла. И грезится ей, что муж за вдовицей пришёл да с собой увёз. Подальше чтоб, с глаз долой. А там пущай, хоть убивает. Не верила Фёкла, что нет того мужа, уверена была: сбёгла Анька, наврала всем, что тятьки у Агафьи нет, что жальче было. – А вот того не знаю, – пожимает плечами хозяйка.

– А кто ж забрал? – радуется Фёкла, что теперича про мужа ей скажут.

– Так девка твоя и забрала.

– Лушка? – удивилась Фёкла.

– Улька, – поправила Ефросинья.

– Да на кой же ей, – сказала да призадумалась. За мамкиной спиной такие вещи творить! Вот она ей задаст.

Не попрощалась, спасибо не сказала, бросилась из калитки дочку догонять.

– Вот, паразитка, – причитала, переваливаясь с ноги на ногу. – Вызнала всё, прискакала. Вот Касьян тебе задаст!

Ульяна вошла в избу, и тут же улыбка слетела с лица. На неё смотрел Зосим, да так грозно, что она испугалась.

– Случилось чего? – прижала руки к груди.

Смотрит Зосим, а за спиной у неё гости стоят, мнутся, в избу не заходят.

– Жару из дома не выгоняйте, – буркнул, а сам следит, как проходят, на коник девчонку усадили. – И чего? – вопрошает.

– Холод у них, Зосим, – жалится Ульяна. – Агафью тут пока оставим, пусть на печке погреется, а сами в дом хозяйничать пойдём.

Сцепил зубы Рябой, хочется ему понёву жены задрать да надавать так, чтоб больно сидеть было. Сама решила, он согласия ещё не дал, а она вон чего.

– Ты прости нас, Зосим, – подала голос Анна, – пойдём, Агафьюшка, не ко двору мы.

Стоит Ульяна испуганная на мужа смотрит, ждёт, чего скажет, а тот глядит, как девка малая с коника спрыгивает. Худая одёжка на ней, валенцы дырявые.

– А ну стоять! – ударяет о стол кулаком. – Вот, бабы, – вскакивает с места. – Совсем от рук отбились, мужьёв не слушают. Сказано было: дома сиди!

– Так я ненадолго и вышла, – защищалась Ульяна. – Они ж там мёрзнут? А у тебя домик…

– А где я тебе на всех дров найду? – сузил глаза Зосим. – Деньга в поле не растёт! Её добыть надобно. А теперича зима на дворе!

– Пойдём, Ульяна, спасибо тебе за всё, – прячет стыдливо глаза вдовица, пятится к выходу.

– Стоять! – гаркнул второй раз Рябой, а самого от злости аж подбрасывает.

Замерла Фёкла, услыхав крик зятя, ей что ли сказали? Постояла, только двинулась, он опять кричит. Застыла. Холодно. Чегой-то на улице её, как скотину какую держит?

– Зосим, – кличет, да только не слышит тот. – Зосим, – крикнула чуть громче.

– Никак зовёт кто? – сказала вдовица, прислушиваясь.

Выглянула Ульяна, мать стоит.

– Ты чего тут? – удивилась дочка.

– Да вот, в гости зашла, – зашипела мать. – Чего твой муженёк меня не пущает?

Удивилась Ульяна.

– Как не пущает⁈

– Стоять, говорит. Я и стою.

Усмехнулась Ульяна, а потом расхохоталась.

– Нам сейчас не до гостей, – перестала улыбаться.

– А чего ж? – сдвигает брови Фёкла. – Мать на морозе держать станешь?

– Ты домой иди, как освобожусь, сама зайду.

– Вон оно как, – ахнула Фёкла. – Мать на порог не пускаешь, а вдовку в избу привечаешь?

– А ты почём знаешь, кто у меня гостит?

– А ну в дом пошла, – появился Зосим рядом с женой, и Ульяна сразу спряталась. – А тебе, Фёкла, не стыдно мне в глаза смотреть, когда за спиной вместе с мужем своим всем говоришь, будто я зерна вам вдоволь не обеспечил?

Открывает Фёкла рот, только звуков не идёт, и что на то зятю дорогому ответить. Не думала, что до ушей его дойдёт, а теперь стоит пред ним, не знает, куда глаза деть.

– Поди с моего двора, не гневи ни меня, ни Господа.

Сжала зубы Фёкла, и домой побежала всё Касьяну докладывать, что в немилости нынче у Зосима Рябого.

Глава 12

Всё ж случилось, как Ульяна хотела. Оставил Зосим жену с девчонкой в доме греться, а сам с Анной пошёл печь разжигать да порядок наводить.

Раздела Ульяна Агафью, усадила за стол. А та глазёнки на вкусности таращит, а руку протянуть боится.

– Ешь, – подвигает к ней картошку круглую, что ещё недавно в печи стояла. – Огурчики вот, – подаёт солёные.

Смотрят недоверчиво большие глазищи, только мать велела тётку слушаться. Осторожно берёт девочка из ласковых ладоней огурец и хрустеть принимается. Садится рядом Ульяна тож поесть, чтоб ребёнка не смущать, а сама Агафьюшку по голове светлой гладит.

– Будет скоро дом у вас, – приговаривает, – и отец хороший.

Слушает девочка, в одной руке картошка зажата, в другой овощ солёный. Разомлела от тепла да ласки. А мать с Рябым по дому хлопочут.

– Стыдно мне, Зосим, – качает головой Анна, выметая сор из-под лавки, – чужая тебе, чего тратиться?

– Молчи лучше, – колет щепки хозяин возле печи. Смурной, брови сдвинул, о своём думает. Ежели б всех сирых и убогих грел, не было б достатка в доме. А так разжился помаленьку. Случился в один год у него урожай хороший, да такой, что радовался Зосим, как малец пятилетний. Слыхал, что через три деревни новь почти всю град побил. Вот собрал возы, нагрузил и поехал торговать. Последнее крестьяне отдавали, да что делать? Всем не поможешь? Он трудился исправно, честно заработал. А коли не хотели брать, так пусть, у каждого своя голова на плечах. Вернулся домой, жену порадовал. На ту пору жива была его Мария, на сносях была. Это уж потом душу Богу отдала вместе с ребетёнком, а тады и сама радовалась, мол, заживёт Зосим, изба полная деток будет.

А потом пришёл к нему мужик, стал денег в долг просить. Мол, так и так, не откажи, свадьбу сыну справить надобно. Покумекал Зосим, дал, только не просто так, проценты затребовал. А потом и повелось, кому надобно было – сразу к Рябому шли. А он за уши не тащил никого. Множилось богатство. Так и разжился с одной нови и дальше пошёл. Зерном да растовщичеством брать. А коли давать всем просто так, тады можно хорошим человеком прослыть, только кому надобно хорошим быть да бедным, когда можно мясо не только по большим праздникам есть да платки жене покупать и сласти.

Разгорелись щепки, дров Зосим подкладывает.

– Вернусь, – говорит, а сам к своей же дровнице идёт. Как прознают, что подобрел, спуску не дадут, жалиться станут. У того шесть ртов некормленых, у того мать больная. Да где ж на всех еды напасти? Вот и выходило, что надобно Зосиму скупцом слыть. Набрал дровишек и обратно в избу тащит.

– Коли могу отплатить чем, – начинает вдовица, – ты только скажи. Шить могу, по хозяйству жене твоей помогать, за скотиной ходить.

– Сочтёмся, – отмахивается Зосим от неё, как от мухи надоедливой. Зато Ульяне теперь подруга добрая будет, а по поводу матери таку Ульяне скажет: как прознает, что Фёкле чего снесла, тут уж Рябой не посмотрит, что с животом ходит, выпорет негодницу.

– Расскажи мне, как здесь оказалася, – просит Рябой.

– Да как, – выпрямляется Анна. – Муж меня чуть до смерти не пришиб, а мать его такая ж, выйти из избы не давала, будто самой по нраву было. Девчонка тады страху натерпелась, что говорить перестала. Вот я и решилась бежать.

– Отчего ж тебя вдовицей кличут, ежели муж живой?

– Похоронила его в памяти своей, не хочу вспоминать. Злой он, никого, окромя себя не любит. Только кады людям про то говорила, крест бабы нести предлагали. Мол, у каждого на роду свой. Потому сюда пришла и сказала, что вдова.

Покивал Зосим, судьбу чужую выслушав. Горько бабе, пусть хоть теперь заживёт в ласке.

– Пойду я, – старается Рябой в её сторону не смотреть. Не хочет благодарности елейной, ни к чему она. Доброе дело тогда доброе, когда взамен ничего не ждёшь. А тут и вовсе вышло, будто его заставили. Вроде и добро сотворил, а на душе гадко как-то.

Вошёл в избу свою, на жену зыркнул, а та на руках девчонку качает.

– Да разве ж можно! – подскочил, дитё подхватил, а та спит не шелохнется. Как вчера будто помнит жену первую, теперича за эту трясётся. – Тяжёлая ж!

– Да чего будет? – не понимает Ульяна.

– Не подымай тяжесть, – шипит Зосим, на руках ребёнка держа. И лицо такое грозное, а Ульяна всё равно улыбается. – Чего⁈ – опять шипит Рябой.

– А вон как дитя чужое к сердцу прижимаешь.

Бросил взгляд на девчонку Зосим, не по себе отчего-то, будто застали его за делом постыдным. Подошёл к печи, аккуратно уложил на полати Агафью, к жене вернулся.

– Добрый ты, Зосим, – ласково говорит, а сама по плечу гладит.

– Нельзя мне добрым быть, – бурчит. – А по матери так скажу! Ходить – ходи, тут я запрета ставить не могу, родные они, но чтоб из дома больше не крупинки туда не отнесла, поняла?

– Так Луша там, Ванечка, – обомлела Ульяна.

– Я теперича муж тебе, я семья да моё дитя, что под сердцем носишь!

Сжалось сердце Ульяны, когда про ребёнка услыхала, уж представить не могла, что иначе о Рябом думать станет. И всего ж то прошло времени мало, только уважает его жена нынче. Иначе как? Потому и жить теперь Ульяне проще, добро к добру тянется. Только под сердцем она дитя носит, а на сердце грех. Сможет ли отмыть его, никак в церковь сходить Богу помолиться? Услышит её? Примет раскаяние?

– Собака брешет, – недовольно сказал Зосим, – никак кого опять принесло.

На сей раз Петька в дверях появился, снега нанёс.

– Братец, – бросилась к нему Ульяна с радостью.

– Анька где? – грудь вздымается, видать, бежал, как прознал, что не живёт его зазноба боле у Ефросиньи.

– В доме вашем, – улыбается Ульяна, не видя, что муж её глаза подкатил, только молчит всё ж.

– В каком? – понять не может Петька, и рассказала тогда ему сестра, как всё хорошо устроила.

Молчит Петька, не знает, как в глаза Рябому смотреть. И обязанным быть не хочется, и вести Аннушку некуда. Зима на дворе.

– Дай хоть руку тебе пожму, Зосим, – говорит брат. – Никогда добра не забуду.

– Живите, – протягивает хозяин твёрдую ладонь. – В любви да ладу.

Теперь у Ульяны подруга появилась. Ходят в гости, вместе хлеба пекут, вместе избу метут да девчонку бабьим премудростям учат. Встретил Касьян Зосима.

– Чего ж ты, зять, сына моего подневольничаешь?

– Кто сплетни разводит? – удивился Зосим. – Своя воля у него, сам себе хозяин. А коли не так судьбу сложил, как вам надобно – что ж с того, на всё воля Господа.

– Себя что ль Богом возомнил? – прищурился Касьян.

Сжал кулаки Рябой, на тестя, с кем ещё недавно ручкался, исподлобья глядит, ненавистью взор пышет.

– Я себя Господом не называл! – качает головой. – А вот ты вздумал имя моё порочить средь крестьян, будто я слова свого не держу. Гляди, Касьян, не посмотрю, что отец жены моей, что старше, да мне тебя уважать надобно. Коли будет за что – стану, токмо пока не вижу в тебе человечности, а лишь притворство.

– А ты не пужай-не пужай, пуганые!

Разошлись мужики, злобу друг на друга затаив. Живёт себе Петька в избе с Аннушкой, сердце трепещет от радости. Рябой его всё ж в батраки взял, чтоб хлеб задарма не едал. Куда молодого пристроить, как не к себе. А Петька молодец оказался, за двоих пашет, не устаёт да улыбается.

– Чего делать станем, Фёкла? – хлебает щи Касьян. – Нет больше работника мне. Коли б женился Петька да девицу привёл – всё ж руки лишние.

– И рты, – трёт чугунок Фёкла, пытаясь злость свою вытереть всю.

– Это Улька воду мутит, будто управы на неё никакой нет! – стукнул ложкой по столу Касьян, что капуста вылетела да прямиком жене на лицо.

Скривилась та, утёрлась подолом.

– Лушка где? – рычит отец.

– Да вот, вечно дома не сыщешь, носится где-то, а матери и помочь некогда!

– Ежели так пойдёт, да Петька не вернётся, надобно Лушку замуж выдавать. А там пусть нам выкуп за неё подносят да с глаз долой забирают, не потяну иначе. Так что сажай её с завтрева приданое готовить хорошее, жениха искать стану.

Лушка потому из дома и бегает, что боится, как бы на неё гнев родительский не упал. Да всё ж, мозоль глаза не мозоль, помнят про тебя.

– Кабы Ульяна не вмешивалась, жила б себе да дитё растила, по-бабьи вела, так и с Петькой решилось. А теперь сам Рябой у него в заступниках, – заканчивает Касьян щи есть, тарелку от себя двигает.

– Знаю, как управу на неё найти, – внезапно говорит Фёкла, а у самой аж глаза от счастья блестят.

– Да? – с интересом смотрит Касьян.

– Сразу делать станет, чего скажу!