Текст книги "Я (не) твоя: Невеста поневоле (СИ)"

Автор книги: Ирина Манаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц)

Глава 13

Фёкла вдаваться в подробности не стала, отмахнулась от мужа, который ещё недавно говорил, что мужик только порядок навести могёт. А на душе радость расплылась: станет Улька шёлковой. Кто ж знает, что сама мать её на тот обман надоумила, да и не захочет нынче Улька правду мужу открывать, вроде притерлись. А что до совести материнской, пущай помалкивает. Это дочь совесть свою потеряла, супротив родителей переть стала. А вот Фёкла напомнит, кто в семье главный, да кого уважать надобно.

Почти месяц прошёл, как Петруха носу дома не показывает. Пришёл, рубахи да порты забрал, а отец ему.

– Хотел тебе сапоги сдарить, да, видимо, Ваньке достанутся.

– Думаешь, за сапоги хорошее отношение купишь да уважение? – усмехнулся Петька. – Бывайте, – сказал и ушёл, дверью хлопнув.

Март пришёл, лежит снег, скоро заплачет, схудеет, откроет землицу, на которой крестьянин трудиться привыкший. Разомлеет она от солнышка, разойдется, и покинет её морозный дух до будущей зимы. Станет ласку человечью принимать, что бороной по ней проходится, будто спину чешет. Примет в лоно зерно, дабы к осени разродиться урожаем, и каждый крестьянин надеется: будет новь хорошая, что до следующей хлеба хватит.

Собралась Фёкла к дочке идти, прознала, когда Рябого дома не будет, варенья в корзину уложила, будто потчевать намерена.

– Можно с тобой? – разгибает спину Лушка, что уж пятый день подряд под окном сидит, полотенце вышивает. Ложится стежок к стежку красными нитями, ладно да складно, только Фёкла прикрикивает.

– Не заслужила! Сиди, работай. Ишь, гулять надумала. Вдруг жених посватает, а тебя ларь пустой.

– Да какой жених, – обдает холодным потом Лушку. – Мала я ещё.

– Всё что надо выросло, – поправляет платок Фёкла, – сиди, говорю. А как вернусь – работу принимать стану. За Ванькой тоже пригляди, – наказ даёт и выходит.

Раскраснелась от смеха Ульяна. Чтоб весну приветить, птичек из теста лепят, яйцом мажут, чтоб румяные вышли, красивые.

– Да что ж это за птица? – хохочет Анна, свою работу показывая. – Больше на собаку похожа, – выступили слёзы от смеха, утирает тыльной стороной ладони, оставляя разводы муки на лице.

Агафья свою матери подсовывает.

– Красивая какая, – ахает Ульяна, поднимая птичку на ладони. – Вот настоящая мастерица, правда, Анна?

Застывает на пороге Фёкла, улыбка с лица сходит. Думала дочку одну дома застать, а выходит, что с вдовицей теперича, как сёстры.

– Здравствуй, дочка, – ласково произносит Фёкла, – вот гостинец принесла, – поднимает лукошко.

Не звучит больше смех, только девчонка во всю глаза на гостью таращит, понять пытается, чего та пришла.

– На пороге держать станешь? – напоминает о себе Фёкла.

– Проходи, – без радости отвечает Ульяна, полотенцем руки вытирает, бросая взгляд на подругу. А та за тесто активно принялась, будто им только и занята была. Месит, кулаками бока отбивает.

– А я думала, одна, – всё ж раздеваться Фёкла принимается. – Чаем напоишь? Поговорить надобно, – и головой в сторону вдовицы кивает.

– Так говори, – разводит руками Ульяна, – мне от Анны скрывать нечего.

– Нечего, значит, – язвит Фёкла. – И давно родную мать на вдовку выменяла?

Вздохнула Ульяна, неловкость какая-то выходит, а гостья не успокаиваться.

Нечего ей скрывать! А мне есть чего! Неужто с глазу на глаз с дочкой теперь поговорить не могу⁈ – кривит лицо, и тут же Анна собираться начинает.

– Поговорите, – пытается улыбку на губы натянуть, да как-то криво выходит. Наслушалась уж о себе такого, что не может хорошо о Фёкле думать. И надо ж так быть: мать одна, а дочка у неё другая вышла.

– Пойдём, Агафьюшка, – протягивает Анна руку дочке, а та идти не хочет. Хорошо ей в доме Ульяны. Сахару вдоволь поесть можно, весело тут. – Давай, – тянет Анна. Встаёт девчонка нехотя, за матерью плетётся.

– Да оставайтесь, – ласково говорит Ульяна. – Всем места хватит. А поговорим чуть позже, как птичек своих долепим.

Злится Фёкла. Опять её не ставят ни во что. Потому не выдерживает.

– Про внука своего поговорить хочу, – делает глаза-щёлки и бровь изгибает, а в груди Ульяны сердце заходится.

– Об чём же? – пытается страха не выдасть. А сама думает: неужто мать на секрет её намекает?

– Как сюрприз тятьке его делать станем, – говорит Фёкла, и понятно всё Ульяне становится. – Ежели домой Петька не вернётся.

– Вон оно чего? – грустно улыбается.

Собирается Аннушка, услыхала имя Петруши, сердце сильней забилося. Не оставит в покое их никак Фёкла, поедом её злоба ест, уж свыклась бы с выбором сыновьим.

– Никак поведать моему мужу чего захотела? – головой качает Ульяна. – Что сама мне и насоветовала?

– Прогони девку, – тычет в сторону вдовицы Фёкла. – С тобой говорить стану.

– Погодь, – говорит подруге Ульяна. – Недолгий разговор с матерью у нас выйдет. Кажись, домой поспешать надобно.

– Это зачем? – удивляется Фёкла.

– Так не о чем нам с тобой речи вести. И не думала даже, что родная матушка станет дочь свою попрекать, да под монастырь подводить. А коли есть охота, что ж с того. Шила в мешке не утаишь. Не теперича, так потом ко мне со словами такими придёшь. Сейчас тебе Петра подавай, зерна, муки. Потом чего? Соболей захочешь? Платков шелковых? Нет у меня для тебя соболей, и муки нет. Продали вы меня Зосиму за 40 мешков зерна.

И только сказала, как хозяин в избу входит. Встретил глазами Фёклу, зубы сжал. Сел на коник, будто по обычному всё, разуваться стал. Подбежала к нему девчонка, по голове потрепал, из кармана баранку вынул, ей протянул. Схватила та радостно и сразу в рот тащит.

– Накормишь, жена? – обратился Рябой к Ульяне. – Устал что-то. Думал, дома отдохну, так не с руки выходит, – смотрит на Фёклу недобро. Им бы в ладу жить, токмо неймётся родным Ульяны, всё норовят придумать что-то, будто лихорадка какая напала.

– Ты на неё гляди, – тычет Фёкла на Анну. – Небось, весь день у вас отирается!

Протиснулась Анна к двери, попрощалась, выбежала с дочкой. Выть хочется, уж и здесь житья нет. Бежит домой, за собой Агафью тащит.

– А мне добрых людей привечать не жалко, – отвечает на то Зосим. – Ульяна сама знает, кого в избу пускать. А вот чего ты здесь делаешь, не пойму, – пожал плечами.

– Неужто родной матери в гости зайти нельзя? – скривилась. – Вот, – выхватила баночку из лукошка, – сладенького принесла.

– А у нас своего вдоволь, – отвечает на то Зосим, в дом проходя.

– Запрещаешь ходить сюда, значится? – качает головой Фёкла.

– Ежели хозяйка тебе рада, – пожимает плечами. – Пущай.

– Расскажи, матушка, зашла чего. Не ко мне ж! – выгибает бровь Ульяна. Не станет она овечкой безмолвной. Пущай её из дома муж с позором выгонит, так и на семью тень ляжет. А бояться каждого стука, да в ночи с потом холодным просыпаться не будет.

Бросила взгляд на дочку Фёкла удивлённый. Как так? Не боится? Думает всё простит ей Зосим.

– Ко мне? – удивился Рябой. – Никак просить чего станешь? За дочку спасибо, – приложил руку к груди. – Хорошую и добрую хозяйку воспитали, жену примерную. Только выплатил вам всё сполна.

– А ежели я скажу, – прищурилась Фёкла, что…

Застучали ноги чьи-то по ступеням, влетела в избу Аннушка-вдовица.

– Лушка повесилась.

Глава 14

Касьян вошёл в дом в хорошем настроении. Перестарался с продажей, увлёкся. Так обогатиться хотел, что просчитался с выкупом за Ульяну. Думал, где зерно для посадки брать. Можно было купить, только уплочено всё за двух лошадей, сговорился уже из соседней деревни с Трофимом. Мать с жеребёнком скоро должны были пригнать. А как подрастёт коник – продать можно. Только есть что-то надобно. А тот ему задачку и решил.

– Отдай мне девку, – говорит Трофим Касьяну.

– Как это? – удивился тот. – У тебя ж жена есть.

– А ты иначе отдай, – сузил глаза Трофим, – не насовсем.

Как дошли слова до Касьяна, раскраснелся, затрясся весь.

– Да ты что, старый, – сжал зубы и кулаки, будто и впрямь на того пойдёт. – Совсем из ума выжил? Ты не о девке гулящей говоришь, о дочке моей, – ударил себя в грудь.

– Так я ж заплачу, – будто удивляется тот, чем обидеть может отца. – Хорошо заплачу, – елейно тянет слова. – И коник у тебя будет, и матка, – шепчет, а сам в глаза заглядывает.

– И так они у меня есть! – отмахивается Касьян.

– А ещё зерна дам на посадку! Говорят, нужда у тебя.

– Да уж не такая, чтоб дитё родное под тебя, борова, подкладывать.

– Корову тогда возьми, – торгуется, словно чёрт за душу, Трофим.

– Корову? – удивлённо смотрит Касьян. – Неужто целую корову отдашь?

– Так тёлочка у меня имеется, молока не даёт, только дело времени. Вырастишь – будут тебе телята, молочко своё, сметана. А я ж у тебя дочку не навсегда прошу.

Качает головой Касьян.

– Нет, кому она потом нужна такая будет?

– Нужна-нужна, – машет Трофим. – Думаешь, одна такая замуж пойдёт? Много баб до свадьбы испоганили, так ничего – живы да счастливы.

– Не дам тебе Лушку, и весь разговор.

– Овечку в придачу, – кладёт сверху Трофим.

– Нет, – хоть и не лишней Касьяну будет и овечка и тёлка, но всё ж отказывает. Ежели надобно, он за Лушку и больше возьмёт. Только уж больно предложенье хорошо.

– Ладно, – вздыхает Трофим. – Отдай тогда мне в невестки её.

– За кого? – сдвигает брови Касьян. Всем известно, что сынок у Трофима не в уме. Дурачок – не иначе. Ходит – улыбается да никак не помрёт. Ума в нём, что в малом ребёнке, зато сила не дюжая. Ежели скажут корову поднять, так надорвётся, но подымет.

– За Мирона.

– Он же того, – крутит у виска Касьян.

– А ей с ним не шарады водить! Будет у меня внук и ладно, да лишние руки в доме. А у тебя тёлочка, – загибает один палец, – овечек дам трёх да зерна. Хороший сговор?

И понимает Касьян, что-то ж на то выходит. Знает, для чего Лушка Трофиму, только выглядит оно иначе. Будто замуж её берут. Оглядел хозяйство Трофимово. Хорошо живут. Ульку вон к Зосиму пристроил, а Лушке тут хорошее житье обеспечено.

– Денег на свадьбу нет, – качает Касьян головой, цену дочке набивая.

– Ах ты чёрт старый, – смеётся Трофим. – Ладно, – машет рукой. – И так сдюжим.

– Сговорились, – пожимает ладонь будущему родственнику Касьян и домой спешит.

Не собирался Лушку сватать, думал, посидит ещё в девках, а вон как хорошо вышло. Будто Господь сам путь истинный показывает. Бегала дочка с голодранцами, в их сторону даже смотреть нечего. Хлеб да вода, а тут достаток имеется. Авось Бог упасёт от ребёночка да от внука кривого.

Вошёл в избу Касьян, думал радостью с женой поделиться. Сидит только Лушка у окна, приданое готовит.

– Это хорошо, – оправляет бороду Касьян.

– Чего? – поднимает на отца глаза дочка, а тот улыбается. У неё тож улыбка на губах просится. Счастлив отец, может, прошла злоба, простил Петьку, заживут теперича.

– Ничего, – проходит в дом. – Мать где?

– Так к Ульяне пошла, хотела с ней – не пущает.

«Значится», – думает Касьян, – «и Фёкла чего-то придумала».

– Оно и верно, мало времени у тебя осталось!

– Как это? – обомлела Лушка.

– Сама скоро невестой станешь.

Вскочила Лушка с места.

– Кого ж ты мне в мужья выбрал?

– Мирона Демьянова.

Сдвинула брови девица, понять пытается, кто таков.

– Не тот ли Мирон, что дурачком слывёт? – наконец спрашивает.

– А ты где училася? – отвечает на то отец. – Сама грамоте не обучена, а человека обижаешь.

– Не можешь так, батюшка, – качает головой.

– Всё могу, – шипит Касьян. – Мне принадлежишь!

– Не холопка я, вольная! – злится Лушка. – Господь мне жизнь дал.

– Я да Фёкла, – рычит на то Касьян. – Улька во всём виновна. Авдотья та родителей почитает, как сказали – так и вышло!

– А я не Авдотья, – выступили слёзы на лице девицы. – Я – Лукерья, – тычет себе в грудь.

– А я Касьян – батюшка твой! – отвечает на то хозяин.

– Удавлюсь, а без любви, как Улька, не пойду.

Бросила Лушка из избы в чём была. Мимо отца пролетела, да тот догонять не стал. Перебесится. Успокоится. Куды денется?

Только через время Ваньку за сестрой послал. Сходи, мол, глянь, куда сбежала. Понёсся мальчишка, сначала двор проверил, а как в сарай заглянул, заорал не своим голом.

– Тятька, тятька, – летит через двор. – Лушка повесилась.

Услыхал Касьян в доме, что младшенький кричит. Выскочил без сапог, да по грязище бежит в сарай, где скотину держат. Висит Лушка на поясе своём. И как додумалась токмо. А Ванька за ворота выскочил да на всю улицу кричит: Лушка повесилась.

Аннушка-вдовица не домой пошла, Ефросинью решила проведать, там и услыхала. До дома её ещё не дошла, как бежит мальчонка, слезы по лицу растирает. Перехватила ребетёнка, что не знал, куда бежал, к себе прижала.

– Тише-тише, – по голове гладит. – Ну чего такого говоришь?

– Сам видел, – плачет, и трясёт его от переживаний. – Зашёл, а она висит.

– Со мной идём, – говорить Аннушка, только вырывается Ванька и бежит обратно к отцу, а вдовица торопится к Ульяне новость рассказать, что нет больше Луши.

– Лушка повесилась, – вбегает в дом, а там всё те же. Только ахает Фёкла, лапти на ноги натягивает, подхватывает Ульяну муж, что сознание терять собралась.

– Что ты мелешь! – грозно смотрит Зосим на вдовицу, за спиной которой дверь громыхнула. Это Фёкла домой бежит – торопится, не верит, что дочка такое с собой сотворить могла.

– Братец ейный рассказал, – кивает Анна на Ульяну, а Зосим её на кровать укладывает. Машет в лицо жене.

– Да разве ж так пугают, – ругается на вдовицу.

– Прости, Зосим, сама не своя, – качает головой Анна, к подруге подходя. – Улюшка, – зовёт, а та как в бреду.

– Луша где? – глаза мутные, будто и впрямь сознанье вот-вот потеряет.

– Дома-дома, – машет Анна, и не знает, что Ульяну от правды Фёклиной спасла.

Бежит домой Фёкла, поспешает. Не верит вдовке, наврала всё ж. Хотела её напугать. Вышло. Вот сейчас как глянет, что дома хорошо всё, вот она ей задаст! Принеслась, чуть Богу душу не отдала. Отдышаться не может. Сидит на конике муж смурной, голову руками обхватил. Никак правда⁈

– Лушка где? – трясёт его за плечо, а сама рыдать принимается. – Дочка моя где? – текут слёзы по лицу бабьему, пока душа дочку оплакивает, а сама мужа за рубаху трепет.

– А ну цыц! – вскочил Касьян. Возвышается над женой, грозно смотрит. – Налетела, как собака бешеная. Без тебя тошно.

– Ты семью сгубил! – рыдает Фёкла. – Была я жалостливая, да не зря говорят: муж и жена – одна сатана. Чёрной моя душа стала, наказал Бог, забрал дочку, – а сама кулаками мужа мутузит. Супротив слова сказать не могла, а теперь руку на него поднимает.

– Да не гневи! – рычит Касьян, отталкивая бабу свою, головой куда-то кивая. – Живая, за дохтуром послал.

Глава 15

Лежит Лушка, как в бреду, над ней мужик колдует.

– Ну чаво? – не унимается Фёкла.

– Да я ж за скотиной ходить привыкший, – разводит руками Савелий. – Ну с виду живая, – жмёт плечами. – Пальцев скока? – показывает Лушке грязную руки с нестриженными ногтями.

– Без тебя вижу, что живая, – отталкивает его Фёкла. – Луша, доченька, слышишь мамку?

Смотрит девчонка, будто и впрямь никого не видит али не хочет.

– Сделай уж чего-нибудь, – прикрикивает на Савелия Фёкла.

– Чай не корова телится, – заявляет на то гость. – Ежели б по энтому поводу, я с радостью, а по людям не знаю.

– Уляяяя, – хрипит Лушка.

– Кого кличет? – подаёт голос Касьян.

– Не пойму, – качает Фёкла головой, ближе к дочке наклоняясь.

– Уляяяя, – опять хрипит Лукерья.

– Сестру зовёт, – поворачивается к остальным Фёкла, а Ульяна уж и сама на пороге.

Как отошла немного, бежать собралась.

– Не пущу! – удерживает Зосим. – Мне жена!

– Сестра моя там, – рыдает Ульяна.

– Не помочь уже! Потом сходим, помянем.

– Нет, не верю, – качает головой Ульяна. Лицо раскраснелось, слёзы глаза застилают. Рвётся с постели, не удержать.

– Да что такое, – ревёт Зосим. – Одевайся, Бог с тобой, сам отвезу. К ним больше одну не пущу! Девку свою загубили, да и тебя неровен час.

Выскочил Зосим на улицу, а Ульяна никак успокоиться не может.

– Водицы испей, – протягивает Анна ковшик деревянный.

Дрожат руки девичьи, бьётся ковшик о зубы. Сделала пару глотков, всхлипывает, отдаёт обратно вдовице.

– Ты прости меня, дуру такую, что влетела, как оголтелая, – жалеет Анна, за руки подругу держа.

– Такие вести хоть как получай – никогда готовым не будешь, – поднялась на ноги Ульяна, глазами выискивая шубку.

– Хошь, с тобой поеду? – заглядывает Анна в глаза, и понимает Ульяна, чего ей стоило, чтоб предложить этакое. Знает, как в доме том её порочат, как не любят, а ради подруги через себя переступить готова.

– Уж то хорошо, что муж со мной будет. А ты домой иди, как Петруша вернётся, и ему всё расскажи, – бросилась Ульяна к Аннушке на грудь, прижимает, болит душа за сестру свою, а вдовица по голове гладит.

Шмыгнула носом Ульяна, чует, будто за подол кто тянет. Агафья её тож успокоить пришла. Жмётся к тётке доброй, от которой хорошее токмо и видала, а чего плачет – не поймёт.

– Долго ждать? – в дверях Рябой стоит, брови насупил.

– Иду, Зосим, – отстраняется Ульяна от вдовицы, слёзы со щеки смахивает и к мужу ступает. Встретилась глазами, а тот и сам, как собака битая. Видно, жалко ему Лушку.

Сели в телегу, хоть Ульяна пешком норовила добежать, да поехали. А как завидела дом родительский, не смогла утерпеть, соскочила и бросилась, слыша, как муж сплюнул от негодованья.

Взлетела на ступени, дверь распахнула и замерла. Высматривает сестру, а пред ней спина отцовская маячит. Обернулись все на гостью, молчанье повисло.

– Луша, – дрожит голос Ульяны.

– Тебя зовёт, – не глядит отец на дочку, выходит на двор. Душегубом теперь кликать станут, что родную дочь не жалел. А ежели каждая будет в петлю прыгать, коли чего не по нраву? Что ж выходит, нынче родительское слово не значит ничего? В его времена только попробуй ослушаться! А теперь не подступиться к Лушке, придётся Трофиму ехать отказ давать. Глянул Касьян на двор свой. Хорошо бы и тёлочку, и овечек. Только загубила девка радость на корню.

– Делю твою скорбь, – явился во двор Зосим, телегу у ворот оставив. Шапку снял, в руках мнёт. Горе оно всех примиряет. И Касьяна жалко, отец всё ж.

– Ты кого это, чёрт, хоронишь? – разозлился Касьян, рот кривя.

Смутился Зосим, не поймёт, чего не так.

– Дочка у тебя удавилась, Лушка, – отвечает.

– Это кто ж напраслину такую по деревне возводит?

Не по себе стало Рябому, будто намерено пришёл живого человека хоронить. Обманула вдовица? Сузил глаза, взгляд отвёл, кулаки сжал. Что ж делает, негодница. У него сердце болеть стало, а об Ульяне и говорить не надобно. Неужто хочет извести их вдовка да без ребетёнка оставить? Не поглядит Зосим, что дочка у ней, с позором выгонит, как домой вернётся. Бросил взгляд на крыльцо, пущай Ульяна тут побудет, а он сам с Анной разберётся. Не то встанет жена защитой, будет прощения вымаливать грешнице.

Ничего не ответил Рябой Касьяну, выскочил за ворота, сел в телегу, да как лошадь стеганёт. Заржала кобылка, не ожидала злости такой, только делать нечего – тронулась, разворачивая сани, повезла домой хозяина.

– Никак наша лошадь, – прислушалась к ржанию Ульяна. Сидит у лавки, на которой сестра лежит, за руку её держит, поглаживает да слова добрые говорит.

– Ваша, – подтверждает Савелий, глядя в окно. – Зосим уехал.

Вскинула Ульяна брови. Как мог муж оставить её одну? Никак случилось чего недоброго. И снова сердце, которое только-только успокаиваться стало, забилось в тревоге. Но не может она вскочить и сестру бросить, вцепилась та руками в неё, отпустить боится.

– Забери, – шипит. – Не могу с ними.

А глаза страшенные, губы сухие, треснула одна, кровит. И голоса больше звонкого нет, будто старуха хрипит.

– С мужем поговорить надобно, – глядит Ульяна в глаза сестринские. – Не одна живу, Луша. Добрый Зосим, решим чего-нибудь.

– Да ты кто такая? – не выдержала Фёкла, подходя к дочке. Руки на поясе, лицо гневом пышет. – Мои дети, – в грудь себя бьёт. – Я всех вырастила. Никуда Лушка не пойдёт, тут ей место!

И понимает Ульяна, что не станет больше Зосим родных её тянуть, токмо надобно за сестру быть покойной.

– Нет у меня права детей твоих забирать, то ты верно говоришь, только и у вас нет права нас за скот держать! Будто не люди мы, а товар в лавке! – смотрит в лицо матери, взгляд её выдерживая.

– Пойду я, – вздыхает Савелий, не желая на брань бабью глядеть.

– Ты скажи лучше, как случилось с ней такое? – не отставала Ульяна.

Вернулся Касьян в дом, как вести себя не знает, что делать надобно.

– У него спроси, – тычет в мужа Фёкла. – Я ж с тобой была, уходила – Лушка у окна вышивку делала.

– Я пред тобой отчитываться не стану, – зарычал Касьян, грозно на дочку смотря. – Сама она в петлю полезла! Коли не я, – ткнул себя в грудь, – не было б её на белом свете! Второй раз уж жизнь подарил!

– Подневолить хотел, за Мирона-дурочка выдать, – шепнула Лушка сестре.

– Замуж⁈ – ахнула Ульяна. – Бога-то побойся! – покачала головой. – Да нашёл ещё кого! Неужто вы детей своих не любите? Всех готовы на закланье отдать. Чего ж пообещали тебе, отец?

– Не твоего ума дело, – отмахнулся. – Скажи-ка мне лучше, отчего твой муж мою девку хоронит? Принеслись сюды, глаза растопырили. Кто сплетни распускает, а?

– Анька-вдовица, – сразу нашлась Фёкла. – Как принеслась, – принялась плакать Фёкла, – да сказала, у меня сердце в груди запрыгало. Вот так: тук-тук-тук. Тук-тук-тук, – пыталась показать свой страх мать. – Чуть Богу душу не отдала.

– Не могла соврать, – не верит Ульяна, головой качая. А сама всё думает, отчего Зосим её покинул. Ахнула, с места вскочила.

– Уляя, – хрипит Лушка, руки к сестре протягивая.

– Вернусь, вернусь, – обещает Ульяна, и сердце от жалости разрывается. Боится сестра с родителями теперь оставаться. Глаза испуганные, и руки белые, будто смерть сама.

– Чует сердце, недоброе что Зосим задумал, – говорит Лушке.

Бежит Ульяна домой, в груди колет, в животе болит. Обхватила руками ребёночка.

– Потерпи, родненький, немного осталось.

Примчал Зосим аккурат к своему домику, в который вдовицу и пустил.

– Дома, хозяйка? – стучит в дверь, а самого от злости подбрасывает.

– Проходи, Зосим, всегда гость жданный, – привечает Анна. Девка её на полу с коником играется, что Петр вырезал. – Что-то с Ульяной? – приложила руки к груди, глаза пуганные. – Где жена твоя?

– А скажи мне, отчего напраслину про Лушку возводишь, будто удавилась девка?

– Так братец сказал ейный, Ванечка.

– Ванечка, – хмыкает Зосим. – Погубить меня хочешь? – зарычал, брови хмуря. – Улька сама не своя!

– Пожалела уж, Зосим, – прикладывает руку к сердцу. – Надобно было мягче сказать.

– Врёшь, собака, – процедил сквозь зубы.

Обомлела Анна, смотрит на Рябого и не узнаёт.

– Помереть мне на это месте, коли вру, – повернулась к иконам, быстро перекрестившись.

– Жива Лушка! – взревел на весь дом, что девка кинулась в бабий кут прятаться.

– То ты люду сказки про мужа рассказываешь, будто вдовица, теперича о сестре жены моей врёшь. Не желаю больше тебя видеть, а ну, собирай вещи и иди, куды глаза глядят! За добро мне злом платить не надобно.

Вздохнула Анна, обидно ей, только что толку говорить, не станет быть там, гонят откуда.

– Как скажешь, – ответила ему, глядя в глаза.