Текст книги "Я (не) твоя: Невеста поневоле (СИ)"

Автор книги: Ирина Манаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 10 страниц)

Глава 16

Выскочил Зосим из избы, не станет над душой стоять да смотреть, какие пожитки вдовица собирает. Всё равно нечего отсюда тащить. Выбрался за ворота, голову понуро опустил. Как теперь Ульяне сказать, что случилось? Ничего. Воротится сейчас за женой, поговорят. Он хозяин в доме, как скажет – так и будет. Она приветила, а ему понимать, кто со злом пришёл и воду мутит, а кто взаправду помочь хочет. Подошёл к телеге, взгляд в сторону бросил, Стоит кто-то вдалеке. Вскрылась земля, грязь со снегом перемешались. Вгляделся, никак жена его. Смотрят друг на друга издали, и будто подкашиваются ноги у ней, падает Ульяна на колени, руками в землю упираясь.

– Ульяна, – вскричал Зосим, опрометью бросаясь к супружнице. Увязают в грязи сапоги, тяжело бежать, будто держит его землица, не даёт к жене поспеть. – Уля, – снова кричит, только что толку от того крика.

Встрепенулась Агафья, что ближе к окну сидела, как воробышек головой вертит, по сторонам крутит, пока мать пожитки из сундуков вынимает. Схватила ту за подол и тянет на улицу.

– Ну куды-куды, – не понимает Анна, дочку хватая. – Слыхала дядьку? Уходить велел. Спасибо, что перезимовать дал, тяжёлое время хоть в тепле пересидели.

Тянет девчонка, а Аннушка всё про своё.

– Кабы не он да не Ульяна, не бывать нам с Петрушей вместе.

– Уляяяя, – вырвалось у ребёнка, округлила мать глаза. Думала, совсем говорить перестанет после испуга того.

– Правильно, – гладит по голове, а у самой слёзы наворачиваются. – Ульяаааана, – тянет, а девчонка подол отпустила, вырвалась да как рванёт из избы.

– Куды раздетая? – кричит мать, вослед торопясь.

А девчонка уж за воротами, скользит по грязи ногами босыми, бежит туда, где Зосим с женой своей.

Выскочила Анна на улицу. Лошадь стоит, а Зосима нет. Удивилась, глянула: бежит Агафья так, что земля на спину летит. Только теперь увидала Зосима, что жену с земли поднимал.

– Господи, помоги, – перекрестилась вдовица, к груди руку прикладывая, и сама бросилась на подмогу. Забыла враз обиду, когда горе в окно стучит.

– Отворяй, – командует Назар, пока Анна калитку толкает. Вбегает быстро по ступеням, дверь трогает – заперто.

– За наличником, – тут же кивает на резные узоры у окна, и вдовица находит ключ, отмыкает замок.

– Помоги снять, – приказывает Зосим, кивая на шубу, хоть и никто ему теперича Анна, токмо не об этом думать надобно. Раздевают вместе Ульяну, на постель укладывают. Лежит она, будто спящая.

– Лекаря знаешь? – смотрит Зосим на вдовицу, а та головой качает.

– Старуху только, – шепчет, ближе наклоняясь, будто тайна в том какая. – Слыхала, что мёртвых поднимает, – говорит, а у самой мурашки по телу стелются.

– Нарочно что ли ведьму подсовываешь? – сдвигает брови Зосим.

– Помочь хотела, – смотрит на подругу, а у самой сердце кровью обливается. – Куды скажешь, туды пойду. А знать никого не знаю боле!

Не было в деревне лекаря, как Потап старый помер, так никто места его не занял. В соседней недавно городской какой-то поселился, учился врачевать на крестьянах. Нравилось людям, хвалили. Токмо ехать за ним надобно 7 вёрст, да обратно семь, коли согласится. А трясти жену по такой дороге Зосим не собирался.

– Улюшка, – припал к жене, да как помочь не ведает. Только не станет сиднем сидеть, Богу молитвы посылать. Ехать придётся. Вскочил с места, бросился к ларю, выхватил монет мешочек, за гашник сунул.

– Будь тут, – Анне приказал, – вернусь с дохтуром.

Страшно вдовице. А никак помрёт Ульяна, скажут все на неё.

– Погодь, – останавливает вдовка. – За Петькой сбегаю, подле жены станешь. Пусть Петруша поедет, вдруг в себя придёт, тебя видать захочет.

Не дождалась, пока согласие даст, выскочила тут же. А уж и до Петьки слухи про Лушку дошли. Хотел домой забежать, разузнать, что здесь про то знают, наткнулся на Аннушку, что белее полотна была.

– Ехать, Петруша, тебе надобно, – шепчет, а сама дрожит то ли от холода, то ли от страха. – Ульяна слегла.

– Как Ульяна? Про Лушку мне сказано было.

– Ой, Петруша, – заревела Анна, не в силах больше чувств сдержать. – Горе какое на семью навалилось. Я ж виновата.

– Ты? – не мог поверить словам её.

– Как встретила твого братца, он мне про Лушу и сказал, а я возьми да Ульяне проговорись. Вот теперича за доктуром семь вёрст ехать надобно.

Бросился Петька в дом Рябого, увидал сестрицу, а над ней, как туча чёрная, Зосим сидит.

– Вот тебе серебро, – вкладывает кошель в руку Петьке, – сколько потребует – дай, только сюды привези.

Кивнул Петька, избу покидая, как вспомнил что Зосим, вслед выбежал.

И осталась Анна наедине со страхом. Подошла к Ульяне, прислушалась. Дышит, ладони на живот положила и глаза прикрыла, будто слушать собралась, а ребетёночек возьми и шелохнись. Отпрянула испуганно, переместила руки на свой живот. Тихо, будто и меньше тот размером. Снова ладонями слушать принялась.

Подползла девчонка её ближе, села возле постели и смотрит.

– Хорошо всё будет, – обещает Анна, токмо откуда ей знать, чем всё кончится. А вот с одним не поймёт. Ребетёнок ещё шевелиться не должон. Не повитуха, да только знает кой-чего о бабьих делах. Ежели одинаково они понесли, выходит, что четыре месяца быть должно, а тут будто больше. Задумалась Аннушка, про Ульяну молиться должна, а сомненья одолевают: как такое быть может? Ежели только не просчиталась подруга, тогда ничего.

Сидит Аннушка, припоминает, кады свадьба у Петрушиной сестры была. Вроде в листопадник (октябрь). Выходит, что правду говорила Ульяна, один срок у них. А ежели в вересень (сентябрь), обсчиталась. А всё ж сомненья гложут вдовицу. Ежели ребёночек толки делает, значится постарше быть должон. Выходит, что….

– Поехал Петька, – вернулся в дом Зосим. – Выдал лошади две: одну ему, другую лекарю. На телеге всё дольше.

– Дай-то Бог успеть, – крестится на иконы Анна. – А скажи, Зосим, когда свадьбу справляли?

– Листопадник шёл, а чего такого?

– Да просто, – пожала плечами вдовица. – Запамятовала, – вздохнула. – Ежели не нужна боле, пойду пожитки собирать.

Сжал зубы Зосим, понимает, об чём Анна речь ведёт.

– Погодь, – глаза прячет, раздумывая, сказать чего. – Правда ли что мальчишка тебе про Лушку поведал?

– Правда, – отвечает вдовица.

Молчит Зосим, жуёт губы. Пока коню седло надевал, рассказал Петька про Ваньку, которого Анна встретила. Выходит, напраслину на вдовку навёл. Подумал плохо, аж самому тошно.

– Прощенья просить стану, – не смотрит на неё, бегают глаза, вздымается грудь.

– Бог простит, и я прощаю, – не ждёт от него слов дальних Анна. – Выходит, что снова соседями станем?

«Ежели Ульяна выживет», – не договаривает.

– Так что у тебя за старуха знакомая? – всё ж поворачивает голову к Анне.

– Не знаю, сама не ходила, токмо слыхала, как бабы рассказывали. Кто ребёночка понести не мог, кто, наоборот, хотел, чтобы покинул тело, все к ней ходили. Заговаривает болезни, токмо мне врут – я тебе вру.

– И где ж она жив ёт? – вопрошает Зосим.

– Аккурат около Васильева болота, – отзывается. – Я дороги не ведаю, но ради Ульяны искать пойду, ежели скажешь.

– Коли Богу угобно, – смотрит на жену Зосим, – первая вернёшься со старухой своей, а ежели Петька с лекарем, так тому и быть.

Глава 17

Летел Петька, как мог, скакал на лошади, пока рядом другая неслась во весь опор. Отродясь того дохтура не видал, но ничего, спросит, вызнает. Хоть бы Бог Ульянку упас, а про Лушку и знать ничего не знает, так торопился, что поспрашать забыл как и что. И лежат сестры на лавках: одна в одной избе на родителей смотреть не хочет, вторая во второй, страху натерпелась и во сне пребывает невиданном.

Ходит взад-вперёд Зосим, места найти не может. Девчонка с ним осталась, да и куды тащить её вдовке с собой, коли болото там, места дикие, да и сама не ведает, в какую именно бечь.

Рассказывали, что как из деревни выйдешь, к лесу ближе держаться надобно, а как дерево большое да сухое ветви пред тобой раскинет, повертать прямёхонько за него. Поначалу деревья не сильно смыкаться будут, а уж потом всё ближе друг к дружке, корявее, будто застыли фигуры искалеченные с корявыми ветвями. И как путь перегородит большой дуб, неизвестно кем выкорчеванный, надобно от него левее взять и по тропиночке тонкой идти, что бабы уж до тебя протоптали, к ведунье хаживая. А как пойдут досочки, брошенные поверх болота, ни в коей не сходить с них, иначе затянет враз, поглотит и не воротишься. Только ворон твою душу оплакивать станет каркая, и разнесёт над лесом весть горестную.

Подобрала юбки Анна, чтоб бежать было легче. Морозен нынче воздух, обжигает нутро, да не того ей. Поспеть бы, каждая минуточка дорога. Вот и дерево большое, что ветвями ввысь тянется, только мёртвое оно, а всё стоит супротив собратьев живых. Нынче пора такая, и не понять, кто живой, а кто мертвый. Нет листьев ни на одном.

Забежала за него Анна и встала, как вкопанная. Страшон лес. Обернулась, светло на поле, солнышко высоко стоит, а впереди тьма непроглядная. Закрыли дерева' макушками свет Божий, стоят без листвы, не проклюнулась ещё. А кой где сосны ввысь тянутся. Перекрестилась вдовица, крест святой поцеловала, вздохнула и бросилась в лес.

Меж ветвей корявых продирается, одёжа за сучки цепляется, тяжело идти. Подвернулась нога, упала Анна, зашипела от боли, да не про неё сейчас разговор. Боль терпимая, дальше пошла. А как ступила на дощечки, чуть в болото не угодила. Поднялась доска, будто живая, отпрянула Анна, только в сердце сила трепещет: надобно Ульяне ведунью привесть.

А как избушку увидала, вырвался стон. Сдюжила, добралась. Как теперича старуху уговорить с ней пойти? Застучала в окошко.

– Бабушка-бабушка, Марфа.

Тишина да гладь, будто и нет здесь никого. Поднялась на крылечко, что давно мужских рук не видало, дверь тронула, а та и открылась.

– Марфа, – сызнова кличет Анна, только пусто тут. Колотится сердце, неужто и впрямь не найдёт старуху. Ходили слухи, что не один век ей. Может, враньё и наговоры, кто знает. Только что одна живёт – верное дело.

Сделала пару шажочков Анна, может всё ж тут хозяйка, придремала и не слышит?

– Марфа…

А внутри всё серое, травы с потолка свисают, горшки какие-то, бутыльки', одной старухе ведомо, что к чему.

– Зачем пришла? – голос позади раздался. Обмерла Анна, повернулась к старухе. Стоит та в дверях, а рядом с ней волк зубы скалит.

– Чего пожаловала? – повторяет Марфа, а у самой взгляд такой, что смотреть страшно.

– Девке помочь надобно, – говорит Анна. – Пришла к тебе с поклоном, – низко кланяется, – помощи просить.

– И где ж девка? – прищуривается, на клюку опираясь, пока волк выход сторожит.

– В деревне, – машет Анна в сторону, а сама глаз от животины не отводит. – Убрала бы ты, бабушка, собачку свою.

– А она хороших людей не трогает, – вошла в дом Марфа. – Вот и поглядим, с чем ко мне пришла.

Заходится сердце, не считает себя Аннушка дурной, а всё ж страшно. Зверь дикий, кто ему в нутро заглянёт?

– Торопиться надо, – молит гостья. – Муж тебе вдоволь чего хошь даст за супружницу свою, слегла она, а что такое – не ведаем. Идём со мной, бабушка, – говорит ласково.

– Ежели б за всеми бегала, ноги сбила, – усаживается тяжело на стул. – Сюда веди, – стукнула клюкой о пол.

– В беспамятстве горемычная, Господь Богом прошу, идём со мной!

– Не хозяин он мне, – смотрит прищуром ведьма.

– Чего хочешь? – не знает Анна, как старуху убедить с не пойти.

– Всё равно не дашь, чего надобно, – машет рукой на гостью.

– Ребёночек в ней! – чуть не кричит Анна, и волчок сильней рычать принимается.

– А мне кака нужда?

– Бабушка, – бросилась в ноги Анна, и волк тут же рядом оказался. Чует вдовица, как в затылок жар дышит, повернуться боится.

– Принял тебя волчик, – скрипит Марфа. – Отдашь мне за девку твою, что радеешь, девочку?

– Какую девочку? – отшатнулась Анна.

– А хошь ту, что есть уже, или ту, что внутри.

Обхватила Анна живот, смотрит со страхом. Девочка, значится, дочка у них с Петрушей будет. А Марфа хохочет.

– Да не пужайся так, – поднялась с места, принимаясь травы собирать. – На кой мне дочки твои? Мне бы помощницу, чтоб веданье передать, не могу уйти иначе. А твоих пока вырастишь! Ежели знаешь такую, что захочет – место подскажи. Чего с девкой твоей приключилось?

Рассказала Анна всё. Собрала сумку ведунья, и пошли через лес. Торопится Анна, думала медленно старуха пойдёт. Оглянётся, а та на ноги почти наступает. А волчик рядом с ними бежит, хозяйку охраняет.

Явились на порог – нет ещё Петьки. Прилетел за дохтуром, а тот в другой деревне врачует, и бросился он за ним снова, коням копыта сбивая.

– Она? – кивает Зосим в сторону Марфы. Стоят они с вдовицей на пороге, а волчик за воротами воет, собака на него брешет на цепи.

– Я, – отвечает та. – Выйти тебе надобно да иконки свои унесть.

– Не оставлю жену с ведьмой старой.

– Да, чай, не я к тебе в гости напрашивалась, – кривит рот.

– Зосим, – смотрит Анна, головой качая, и прикусывает язык Рябой. – Что делать станешь?

– Так не ведаю, – плечами жмёт. – Поглядеть надобно.

Подошла ближе, принюхалась, пригляделась. Анна на лавку встала, Рябому иконы подаёт, а тот их в тряпицы заматывает.

Приложила ладони к лицу Ульяны Марфа, потом на груди подержала да на живот перевела.

– От тебя почала? – обернулась к Зосиму.

– Муж я, муж!

– Да ежели б каждая от мужа дитя имела, – усмехнулась, а сама на Аннушку смотрит.

Видит всё ведьма, ничего от нее не скрыть, теперь и вдовка поняла, что не Зосим отец. Тогда кто ж?

– Что мне отдашь за работу? – о цене Марфа заговорила.

– Проси, что хошь! – сразу отзывается Рябой.

– Зерна да мяса мне на полгода положишь?

– Будет тебе, старая, врачуй!

– А коли попрошу дом новый справить⁈

– Дом⁈ – ахнул Зосим.

– Уж не нужна жена тебе стала⁈

– Уууу, – зарычал Рябой. – Змея подколодная. На чужом горе наживаешься⁈

– Дак с тебя пример и беру, – усмехнулась Марфа. – Не ты ль зерно возил крестьянам продавать в год неурожайный?

– Так я не принуждал их!

– Так к чему ж тебя я принуждаю⁈ – смотрит хитро старуха.

Стоит Анна на лавке, икону к себе жмёт. Агафья от старухи в бабьем куте прячется.

– Поставлю тебе дом, – сжав зубы отвечает Зосим. – Совсем совесть потеряла.

– Ты говори, да не заговаривайся, – предупреждает старуха.

– Делай уж чего-нибудь!

– Обоих у смерти забирать али супружницу токмо?

– Чего мелешь, старая! Сынка моего хоронить надумала⁈ Обоих люблю больше жизни!

– Обоих, говоришь? Так ребетёнок-то не твой!

Глава 18

Опешил Зосим, дар речи потерял, а потом, как накинется на Марфу.

– Да что ты мелешь! Жена моя пред тобой помирает, а ты оклеветать её хочешь!

Только рвётся сердце в груди. Знает, что правда то быть может. Помнит хорошо ту ночь и петуха окровавленного.

– А давай так: коли правду говорю – положишь всё, чего обещано, коли вру теперича – ничего не возьму. Как откроет очи – спросим супружницу твою, а коли соврёте мне – мёртвым младенчик народится.

Ахнула Аннушка и дышать боится. А Петька всё никак дохтура не доставит.

– Идёт ли тебе моё слово? – опять говорит Марфа.

С самим дьяволом будто Зосим торг ведёт, бросил взгляд на жену, что стонать принялась, будто в себя приходит. Подскочил, а у самого иконка в руках зажата.

– Ты посторожней-то с образками своими. Чую, сама не справится.

– Ты что ли, ведьма, нужна?

– А хоть и я! – полезла в сумку, роется там, перебирает что-то. – Мало у неё времени-то осталось, – вздыхает. – Жалко девку.

– Лечи, – буркнул и из дома выбежал.

– Ну а ты чего молчишь? – обернулась старуха к Аннушке. – Небось знаешь, что да как.

– Ничего не знаю, – отвела глаза. – А коли б знала – молчала по гроб.

– Ну так и молчи, а мне нужды нет. Иди, – кивнула на дверь. – Тоже тут ни к чему.

Стоит старуха, а будто спиной смотрит, чует девчонку, что в куте затаилась. Ничего про неё не сказала, пущай смотрит.

Подошла к печи, ветки сухие сунула, занялись они, тут же затушила, и пошёл дым по избе. Водит рукой, круги невидимые рисует, под нос себе что-то шепчет, не разобрать. Смотрит Агафья из-за тряпки одним глазком, интересно, чего тишь такая настала.

– Подь сюды, – скрипит старуха, а девчонка боится шагу ступить. – Ступай, – говорит громче, и будто сами ноги Агафью несут. Подходит к старухе, сыплет та ей в руки землю, что с собой принесла в кармане.

– Бросишь за порог, кады скажу.

Моргает Агафья, страшится старухи, а та принимается речи свои читать. Водит ветками вокруг Ульяны, пока девка рядом землю в маленьких ладошах жмёт. А Зосим себе во дворе места не находит.

– Ух, ведьма настоящая, – ходит взад-вперёд по тропке, что до калитки ведёт, а собака не унимается. Чует зверя, что за воротами хозяйку поджидает. – Кого привела? – зыркает на вдовку.

– Кого сказал – того привела, – платок поправляет. – Не гневись, Зосим, помочь твому горю хотела. Поставишь ей дом…

– И ты туда же, – прищурился, зло на Аннушку смотря. – Не веришь, что сынок мой?

– Да мне-то что! – испуганно жмёт плечами вдовка. – Меня меж вами не было, токмо тебе да жене знать, ребетёнок чей. Ежели твой – так и платы не надо, слыхал Марфу?

Вздохнул горько, глаза отвёл. Только чего речи со вдовкой весть, Ульяну дождётся, вот у кого спросит.

– Мож, не надо было оставлять её тама? – кивает на избу, – долго что-то.

– Уж доверил – доверяй.

А волчик опять завыл.

– Убью собаку, – вскричал Зосим да в сарай кинулся. Выскочил с вилами. Бросилась Аннушка пред воротами.

– Не пущу. Не гневи Марфу, защитник ейный.

– Никак копыта стучат? – встрепенулся Рябой, из калитки выскакивая.

Оскалился зверь, токмо отошёл подальше. И впрямь едет Петька, а за ним мужик какой-то на лошадке Зосимовской. Подскочили, спешились.

– Вот, – показывает на второго Петька, – насилу нашёл.

– Здравствуйте, – слегка выдал наклон головой парень с усиками.

– Молодой какой, – цокнул Зосим, бросил взгляд на саквояж кожаный, что в руке тщедушной зажат был. – Идём, – кивнул головой на двор.

Пробежала мимо Агафья, коей велено было землю за калитку вынести, да на четыре стороны разбросать. Смотрят на девку все, в толк взять не могут, что делает такое. А та как воды в рот набрала.

– Где больная? – опять вопрос задаёт врач.

Вбежали в избу, принюхались.

– А что жжёте, милейшая? – у старухи спрашивать стал парень.

– Смерть её, – усмехнулась, суму завязывая. – Стало быть лекарь теперь смотреть её будет? Ну иди-иди, – отошла от постели, пропуская юнца.

Лежит Ульяна бледная, но глаза открыты.

– Что с ней? – смотрит сверху доктор, глаза раздвигая пальцами. – Головой ударялась?

– Ну, я пойду, – кивает Марфа и выходит, не прощаясь.

– Бабушка, – спешит вослед Анна. – Провожу хоть, – разводит руками. – Хлеба да молока на дорогу дам.

– Придёшь ещё ко мне, – отмахивается. Проходит мимо Петьки, взор на него подымая.

– Твой что ли? – опять на Аннушку смотрит.

– Мой, – краснеет та.

– Ну живите пока, – покачала головой.

Испуганно смотрит на Петрушу Аннушка, боится слов ведьминых. А та уж за калиткой по голове Агафью гладит да шепчет что-то на прощанье.

– Что за старуха? – вопрошает Петька, смотря как за той волк хвостом следы заметает.

– Ой, Петенька, – бросилась на грудь к нему Анна, чуя недоброе. – Всё видит она, всё знает. Никак разлучить нас родные твои хотят.

– Никогда с тобой не расстанусь, – крепко жмёт к груди зазнобу свою. – Всю жизнь душа в душу жить станем. Сына да дочку ро’стить.

– Девочка это, – останавливает его Анна, живот поглаживая.

– Сын! – не соглашается Петька. – Помощник отцовский.

– Будет тебе сынок, сокол мой. Аккурат после доченьки.

– Да с чего взяла? – никак в толк взять не может.

– Чует моё бабье сердце.

Лежит Ульяна, в себя приходит. Смотрит её доктор: в рот заглянул, глаза поглядел, кожу рассматривает. Трубку достал и к животу прикладывает.

– Что ж звали меня? – поворачивается к Зосиму. – Жалобы какие?

– Не больна я, – смотрит Ульяна, – водицы, Зосим, дай.

Выполнил просьбу Рябой, поднёс водицы.

– Голова болит? – вопросы врач задаёт. – Кружится? Тошноту имеете?

Качает головой больная, мол, всё хорошо. Посидел-посидел, руками развёл.

– Ехать мне пора.

Наградил его Зосим за хлопоты, а сам боится с женой наедине остаться. Ускакал Петька сызнова, врача домой доставлять. Токмо заехал по пути домой, куда носа давно не казал.

– Чего явился? – сдвинул брови Касьян. – Не рады тебе тут.

– С Лушкой чего? – спрашивает на то Петька.

– Больная лежит, – нехотя отзывается отец.

– Отходи тады, врача привёз.

– Откуда деньга? – щурит глаз Касьян.

– Уплочено, не боись, ни копейки не возьмёт.

И снова идёт в избу паренёк, смотрит уж вторую сестру. Прописал травы попить и покой назначил.

– А с голосом как? – спрашивает Фёкла

– Вернётся.

Устанавливает Зосим иконки обратно, пока Ульяна на постели сидит.

– А что за женщина была? – интересуется. – Будто шёпот до сих пор её слышу.

Схватил икону Зосим, подскочил к жене.

– Божись, что ребетёнок мой, – дрожат руки с образом.

Опустила глаза Ульяна, ни «да», ни «нет» не говорит, а потом всё ж сказала.

– Назара это.

Сдавили руки раму образа святого, захрустело дерево, только не шелохнётся жена. Вовремя одумался лик поганить Зосим, заревел, как зверь раненый.

– Да пошто ж ты со мной так? – опустил икону на стол, мечется по избе.

– Не надо было грех твой на душу брать. Пред людьми стыдно! Мало того, что ночь, мою по праву, другому отдала, так ещё и дитё не от мужа.

Ходит туды-сюды.

– Кто ещё знает?

– Мать моя, – спокойно отвечает Ульяна.

– Уууу, – сжимает кулак и в стену лупит, чтоб боль с души унять. – Подложили, нарочно порченую подсунули.

– Уйти могу, коли хочешь.

– А людям я чего говорить стану? Как в глаза глядеть? Признал, перед всеми признал.

Бьёт себя по голове Зосим. Горько ему, хоть петлю на шею вешай.

– А вот что скажу, – предлагает Ульяна. – Чистая была, а потом сбежала, а ты и не знал, куда да с кем.

– Оговорить себя хочешь? – горько глянул на жену.

– Коли воротить нос станешь – сбегу.

– Да разве могёшь требовать-то? – качает головой Рябой. – наделала делов уж. Спать ложись. День вон какой долгий.

– Рядом со мной ляг, – приглашает.

– Не могу, не схочу. Вынула ты душу, Улька. Мать твоя знает, – загибал пальцы, – вдовида да ведьма.

И вспомнил он слова Мафры.

«Коли правду говорю – положишь всё, чего обещано, коли вру теперича – ничего не возьму. Как откроет очи – спросим супружницу твою, а коли соврёте мне – мёртвым младенчик народится».

– Ведьма тебя о чём спрашивала? – а сам не знает, куды глаза деть.

Качает головой Ульяна.

– Глядела и молчала.

– И про дитё твоё не говорили?

– Нет, Зосим.

– Тады и не говори пока ничего. Пусть так всё будет, само решится.