Текст книги "Клетка"
Автор книги: Ирина Бакулина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)
Гена усмехнулся. Вдруг почувствовал, как вновь накатывает то самое, привычное и нехорошее. То, что он за все эти годы так тщетно старался прогнать, лишаясь остатков сна.
Сжал зубы. Глаза сухие. Не позволил.
Проводил взглядом Асю, несущую полное ведро сорняков к бочке, выставив свободную руку. Ее подружки, щебеча, возились с секаторами, гремели жестью наполняемых леек.
«Она будет мне как младшая сестренка», – вспомнил Болт письмо Полинки. Надо же. Старшая сестра.
Между ними пропасть.
И все равно. Ездили бы на дачу. Света точно так же возилась бы со своими розами.
Наколоть дров, нарезать веников, похозяйничать инструментом в пахнущем едкой горючкой сарае, покосить траву. Самая прекрасная рутина на свете. А вечером баня, шипящий над копченой стружкой шашлык, свежая зелень и пиво…
Господи, самый обычный тупой бокал ледяного запотевшего пива. Это раньше в компании под ржач, футбол и треп о бабах начинаешь по глоточку потягивать, только уложив залпом первые пару полторах. А сейчас… Сейчас он пил бы его долго. Медленно. Пока не умрет. Так, чтобы оно закончилось вместе с ним.
Что бы он сейчас сделал хотя бы ради пары глотков…
Эта мысль устрашила его.
Не сметь.
Но липкое и нехорошее уже взяло верх.
Он поддался.
Прохладный летний вечер. Трещат кузнечики. Запах цветущих яблонь, а завтра воскресенье, блаженный выходной. И хорошо. Так томительно хорошо и просто, что хочется сидеть и сидеть в обнимку на покачивающейся скамейке, и чтобы это никогда не кончалось.
А оно, сука, кончилось.
Все они кончились.
– …кончилась…
– Че?
– Але, гараж! Бочка, говорю, прогорела, еще давай!
Сообразив, что Шпунт докурил и давно ждет новую партию клубней, Болт перехватил лопату и ожесточеннее надавил на древко. Поднимавшийся из бочки пепел напоминал ему тот, что несколько недель ветер нес много лет назад со стороны горевшего Соликамска.
– Угу. Сейчас…
– Артист-куплетист, мясник-фокусник, блин.
В жопу. К чертям. Этого не было. Это сон. Самообман. Глюк. Видение. Морок. Он всегда был здесь и будет. Это чья-то другая жизнь. Срань…
Утро разгоралось. Хмарь клубилась в стороне, мягко меняя цвет. Снова заправив бочку, они продолжали работать. Сычик начищал перья, приглядывая за хозяйкой с распахнутой двери теплицы.
– А вам известно, что специфика картофеля в том, что его кожура почти полностью абсорбирует нестабильные элементы, не пропуская их внутрь, – опрыскивая «бычье сердце», принялся рассказывать Савелий Павлович. – В итоге вытащенный из земли клубень покажет фон, практически никак не отличающийся от фона самой земли, а как только он будет очищен – плод станет чистым от излучения.
– Ты че за рулады ганашишь, дед? – удивился Шпунт.
– Отнюдь нет. Данный факт известен многим жителям зараженных регионов Брянщины, Чернобыля и ряда белорусских территорий. Главное – «в мундирах» его не варить, хорошо чистить и промывать, а шкурку выбрасывать подальше или закапывать поглубже.
– Чистить и промывать, – хрипло заржал Шпунт. – Шкуру, ага! Закапывать! Ну дает!
– А я не знала, – стоя на коленях, которые поверх джинс были прикрыты роликовыми наколенниками, и кулаками в мотоциклетных перчатках трамбуя в ведре сорняки, отозвалась Ася. – Интересно рассказываете, Савелий Палыч.
– А сколько еще интересного осталось, Асенька, – размотав немного бечевки, Мичурин бережно подвязывал очередной стебель с россыпью неспелых «черри». – Мира нет, а оно осталось. Нам только уже плевать.
– А мир, это что там за Хмарью, да? Что не видно?
– Не видно…
Шпунт выбрал из тачки розоватый клубень и, потерев его о рабочий ватник, недоверчиво повертел в руке.
– Да ну на хрен.
В его взгляде мелькнуло что-то среднее между удивлением и уважением.
– Еще лизни, – фыркнул Болт. – Ссыпай давай…
Странный, вибрирующий звук, неожиданно тягуче полившийся из-за периметра, вероятно, услышали все обитатели «Лебедя». Встрепенулась дежурившая на вышках охрана. Из-за восточной стены поднялась галдящая стая какой-то нечисти и мятым комом сгинула в Хмари. Замерли Шпунт и Болт, из теплицы показались Мичурин и пара девчонок. Все насторожились, вытирая лбы тыльной стороной ладони и опустив тяпки, перепачканные землей. Смотря на переливающуюся серебром Хмарь, они слушали далекое эхо голоса неведомого существа.
Тоскливое, надсадное.
У Аси защемило сердце в память об убитом Хане.
Вдруг все оборвалось, и по сгрудившимся на огороде людям ударила тяжелая звенящая тишина.
Яшка недовольно чирикнул. Нагнул голову, словно прислушиваясь.
– Недолго музыка играла, недолго фраер танцевал, – хмыкнул Мичурин и заковылял обратно в теплицу. – Сикухи, айда…
Начало легонько накрапывать.
– Кто-то большой, – негромко сказала Ася, которой Яшка порхнул на плечо.
– И далекий, – пощипал бороду опиравшийся на лопату Болт.
– Ну, это нормально, – вновь заключил Шпунт и, сплюнув, подобрал с земли очередную порцию выкопанных клубней.
– Бочку пошевели, пока не залило, и листом прикрой. – Болт посмотрел наверх.
Хмарь больше не издала ни звука.
Переливалась.
Клубилась.
Ждала.
Глава 6. Бунт
Вечер 5 июля 2035
– Железного распяли! – вовсю вопил, сорвав маску, несущийся от форпоста к воротам спотыкающийся на кочках рейдер. – Жезла распяли!
– Че орешь и без намордника? – пропуская рейдера за скрипучую дверь, проворчал вахтенный.
– Там… – сбросив рюкзак, мужик сглотнул, сложил губы трубочкой, стараясь отдышаться. – На кресте… у форпоста…
– То есть как – распяли? – чувствуя, как от лица медленно отливает кровь, пробормотал Чулков, выслушав доклад и медленно вставая из-за стола.
Отправились небольшой группой. Калинин, как главврач, в данном случае был приглашен в качестве медэксперта. Когда асфальт закончился и под сапогами захлюпала влажная грязь, они наконец разглядели то, что так напугало рейдера.
На массивной кованой конструкции, врезанной в бетонную тумбу от бывшего дорожного знака, висел обнаженный длинноволосый мужчина с жидкой бородкой. И не просто висел, а действительно был распят – раскинутые руки плотно примотаны к перекладине, на которой тонкими полосками засохла кровь, голову охватил венок из колючей проволоки, намотанной так, чтобы она глубоко впивалась в кровоточащий череп. Волосы слиплись от запекшейся крови. Убитый словно плакал кровавыми слезами. Но самое страшное было не в этом.
У полностью обнаженной жертвы, как у привязанной детьми к столбу жабы, от грудины до паха оказался вспорот живот, и из него свисала облепленная гудящим гнусом требуха.
У Чулкова от увиденного и осознания следующих за этим естественных событий впервые за долгие годы снова задергалось веко. А ведь сколько после контузии лет прошло.
Ясно было одно.
Жезлы будут мстить. Всей стаей. Страшно. Жестоко.
А у них тут женщины. Дети. Больные. Доживающие свой проклятый век старики…
– Как? – невидящим взглядом Чулков оглядел собравшихся, чувствуя, как от поднимающегося внутри жара каждая его клеточка заполняется необъяснимой яростью, граничащей с отупляющим удивлением. – Да вы кого?..
– Несколько часов, – отойдя от трупа, заключил Калинин. – Снимите. Только осторожно, может, это ловушка. И чтобы батюшка не видел.
– Похоже, ихний рейдер или шпион. Или просто с каким-то меном по мелочевке к нам шел, – отошедший в высокую траву поблизости боец высоко поднял рюкзак и скомканную одежду. – Пеший ходок, не иначе! Тут сапоги еще.
Но на беду колонии, ни «сюрпризов», ни растяжек, ничего подобного не оказалось.
Главное – за что?
– Да что ж вы… А? Кому… О-о-о-о-у-у-у-у… Вы кого? Кого?! Матушки. Вы что же делаете-то, а? Скоты. Кого сторожите-то? Да у нас смена вон новая подрастает… Вы на кого ее оставите-то?! Вот чер‑р‑рт, – схватившись за голову, выдавил Чулков. Он отвернулся от кошмарного зрелища и вдруг страшно заорал, да так, что даже через фильтры респираторной маски было слышно.
Грязным пятном метнулась из кустов испуганная пичуга.
* * *
– Па-ап? Папа, ты тут?
Еще раз тихонько постучав, Ася осторожно приоткрыла дверь и заглянула внутрь. В этот раз всегда закрытый кабинет отца почему-то оказался не заперт. Торопился.
– Я на минутку. Просто сказать хотела. Мне заявку в рейдеры одобрили. Жду подтверждение на оружие.
Девушка редко бывала на рабочем месте отца. Хотя иногда заглядывала, помочь с уборкой по мелочам, ту же пыль протереть. Но кабинет Калинина все равно неумолимо ветшал и старел, требовались постоянные женские руки. А у отца и так дел хватало, поесть да поспать бы – уже хорошо. После матери Калинин не нашел в колонии новую женщину – ни жену, ни любовницу, хотя претенденток из соседнего корпуса было хоть отбавляй. От шестнадцати и дальше – выбирай не хочу.
Ася, зрея, даже раньше ласкать себя начала. Украдкой, в темноте каморки. Тело просило. Томилось. Выгибалось, натягивая мокрую от испарины ночнушку, зажимая ее между бедер.
Подростки в колонии быстро «поспевали».
Конечно, такая партия, да в таких условиях. Но Калинин так и не смог забыть маму. Ася, с одной стороны, гордилась им, с другой… С другой, грустила, видя одиночество отца. Когда мама умерла, маленькая Ася была отдана на попечение в гражданский блок, где и выросла на руках у бабок, регулярно навещаемая отцом, который попросту не мог разорваться между ней и работой. Девушка все понимала и не винила его. Все равно это был ее отец.
У осколка ее семьи даже не было фотоальбома. Ни единой карточки. Откуда? Снимать-то было не на что. Мобильники превратились в битый, разваливающийся хлам, которым играли дети, а вещи посерьезнее находились под строжайшим запретом. Хранились лишь пара снимков, сделанных на старенький пленочный «Зенит» – один из беженцев фотомастерскую в городе держал, пока какой-то олух фотик не разбил. Благо, проявить успели, а потом один из лебедей остатками реактивов «конкурента» по местному «бизнесу» заруинил.
Она прошла внутрь, оглядываясь. Легкий, едва уловимый запах одеколона, подаренного мамой на последнюю годовщину. Она помнила. Одному из сталкеров на вылазке выпал фарт – старая парфюмерка, которую не до конца обчистили.
Интересно, сколько у него осталось? На донышке, поди. Массивный стол с разноцветными телефонами, папками-файлами и зеленой лампой. Когда-то она под ним пряталась, играя и звонко хохоча. Теперь не поместится уже.
Испещренная пометками и цифрами карта области. Несколько застекленных шкафов и что-то уютное довоенное внутри, на стене позади кресла – портрет какого-то человека в строгом костюме на фоне российского триколора.
Человек смотрел на Асю внимательно-строго, чуть исподлобья и одновременно с хитринкой, словно после некоторого раздумья хотел потребовать какие-то «вполне конкретные варианты». Почему-то Асе в голову пришла именно эта, совершенно неуместная и странная фраза. Под взглядом этого человека становилось неуютно, внезапно ниоткуда накатывало непонятное чувство… вины. Хотелось объясниться и извиниться. За что? Перед кем? Этого человека наверняка в живых-то и нет давно. Кем он был, что занимал такое почетное место в кабинете, девушка не знала, может, давний папин друг?
Она продолжила осмотр.
Окно, естественно, с двойной решеткой. Аккуратно застеленная кровать, несколько стульев, пара коробок с бумагами, папки на столе. До отлучки отец разбирал архив. Вот их семейная фотография, которую Калинин берег как зеницу ока. Мама улыбается, обнимая дочь, родившуюся в Аду.
В Клетке. Как иногда говорила мама.
Еще живая.
Оказавшись ближе у стола, Ася заметила небольшую картину, которую раньше от взгляда закрывала массивная, выцветшая на солнце спинка кресла. Странное изображение словно распятого в круге обнаженного человека и план-чертеж «Лебедя». Рисунок был под стеклом и собран из каких-то неровных кусочков, среди которых одного не хватало. Ася посмотрела на это место и широко раскрыла глаза.
– Яшка…
Медленно подняв руку, она потянула холодеющие пальцы к рисунку…
В коридоре раздались шаги. Кто-то шел в кабинет, наверняка отец, начсмены или дневальный. Девушка заметалась по кабинету – выход через дверь был отрезан, к обители Калинина вел голый коридор, не дававший возможности спрятаться. Ася загнанно посмотрела на дверь…
Калинин вошел в кабинет. Прошел мимо кровати.
Сел за стол. Вздохнул.
Как же он постарел за эти годы, думала лежавшая в своем укрытии Ася. И так работа не сахар, а еще она и жена. Когда-то. Потом Катастрофа, потом смерть мамы… Потом эти жуткие письма. Может, к черту этих рейдеров, чего ей неймется, в конце концов? Придумала себе шило в жопе. Она у него одна осталась. Кто о нем позаботится? Лишний раз в кабинет обед принесет. Но что – так и жить?! Пеленки, муж, стареющий дед-отец…
Калинин вдавил кнопку внутренней связи.
– Федя. Болотова ко мне.
Ася, лежавшая под кроватью, была ни жива ни мертва. За окном на подоконнике сидел Яшка и изредка легонько стучал клювом по стеклу. Но хмурившегося над какими-то бумагами на столе, от чего на лбу пролегла широкая сладка, Калинина это не привлекало.
Вскоре из коридора донеслись недружные шаги и в дверь постучали.
– Да-да.
– Болотов, Юрий Петрович.
– Заводи.
– К стене. Голову. Руки.
Дверь закрылась, но шагов не послышались. Конвойный ждал снаружи на всякий случай, хоть Болт наверняка был в наручниках, да и вообще никогда поводов для крайних мер особо не подавал. Ну почти.
– Да садись ты уже.
Болотов послушно сел на край кровати, и над Асей, от страха вжимавшейся в пол, натужно скрипнув, просели пружины. Сказывались медвежьи габариты гостя.
– Смотри, друг, фигня какая получается, вот у меня табличка нарисована. – Сев за стол, Калинин поднял какой-то расчерченный лист, похожий на календарь. – Первого января пришел этот самый Дед Мороз, принес письма. А дальше такая петрушка началась, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Февраль – боец Николаев, март – боец Захаров и пекарь Черныш. В апреле «меток» не было, но за периметром погибли пятеро бойцов, включая Девятова. В мае весточки получили Труха, Карбид и Войлок. В июне сгинул отряд рейдеров. А в июле только одна смерть, но зато сам Герцог. Парни поговаривать начали, что Хмарь требует жертв.
В комнате повисла тяжелая пауза. Болт и невидимая Ася переваривали услышанное.
– А у меня еще одна мысль… Видишь штемпель? – взяв со стола один из многочисленных конвертов, Калинин постучал пальцем по знакомому оттиску «1984».
– Ну. На каждом конверте стоит.
– Знаешь, что означает эта цифра?
Болотов растерялся. Почесал бороду и пожал плечами.
– Ну, цифра и все. Мало ли… Отдел там у них какой, специальный.
– Отдел, – горько усмехнулся Калинин. – Какой отдел? У кого? Где? А раньше ведь оба зачитывались. Это же «1984» Оруэлла. А там было одно место, где люди подвергались пыткам и начинали верить в то, что не являлось правдой!
– Ты к чему это все? – настороженно спросил Болт. Ася тоже стала потихоньку терять суть разговора.
– А то, друг, – Калинин подчеркнул последнее слово, – что ты единственный, кто в составе самого первого отряда выходил в Хмарь и до сих пор жив. И еще: метки получали только те… про которых мы с тобой наедине говорили не слишком приятные вещи.
Помолчали.
– Сдается мне, – голос Калинина стал усталым, – эта гадина каким-то образом считывает мысли и желания людей, приводя их в исполнение. Точнее, мысли одного конкретного человека. Или двоих…
– Юра. – Кровать скрипнула: Болт привстал. – Ты же не думаешь…
– Да сядь ты, – устало махнул Калинин. – Я уже не знаю, что думать. Может, это все просто бред. Понятия не имею.
– Чего звал тогда? – все еще был насторожен Болт.
– К тебе лебеди вроде неплохо относятся, разузнал бы, чего да как…
– Ты че несешь?! Я не ссученный! – Тут Болт уже полностью встал с кровати, и Ася выдохнула: одна из пружин все-таки сильно давила на макушку. – И не крыса! Стучать на своих – на перо поставят. Не ожидал я подобного от тебя, Юрка!
– А я подобного ответа ждал, – грустно ответил Калинин, постучав стертой резинкой карандаша по одному из лежавших на столе конвертов. – Но решать что-то нужно и быстро прекращать эту хрень. Пока народ совсем не озверел и либо не перебил друг друга, либо…
– Либо что? – не дождавшись продолжения, с вызовом спросил Болт.
Калинин смотрел на конверт, продолжая водить по нему карандашом, и молчал.
Раздавшаяся в комнате трель телефона заставила Асю вздрогнуть.
– Да, – снял красную трубку Калинин. – Сейчас буду. Конвойный!
В комнату зашел боец и увел с собой Болта. Следом, накинув китель, вышел Калинин. Еще немного подождав, из комнаты бесшумно выскользнула Ася.
* * *
В кабинете Чулкова было собрано экстренное совещание. Сложившаяся ситуация стремительно выходила из-под контроля.
– Что мы тут сидим, как натуральные смертники? Надо попробовать прорваться сквозь туман! Ну и что, что там жуть!
– Да сколько уже добровольцев сгинуло?!
– Сделаем плоты.
– Давайте возьмем БТР и попробуем еще раз! – вставил кто-то.
– Чтобы, как прошлой весной, в Топи от Железнодорожников его отбивать, – осадил начальник. – И сколько личного состава туда возьмешь? Жребий тянуть?
– А что…
– Жора, я с тобой двадцать лет отслужил, ты в своем уме?
– Но их нет же теперь… Да и ситуация критическая.
– Отставить.
– А давайте по-другому попробуем, давайте туману жертву принесем, – предложил один из охранников помоложе. – Выберем штук пять зэков, почему бы нет. Их и так-то не слишком много осталось.
– Дожили, – скривился Чулков. – Мы туземцы, жертвы приносить? Совсем мозги потерял? Давайте еще их на костре сожжем.
– Или чучело, – хмыкнул в кулак кто-то.
– Помните, ведь когда в Хмарь лазали и кто-то погибал, все нормально было. А как хорониться стали, так туман сам за добычей начал наведываться. В этом месяце туман еще никого не жрал, ну кроме Герцога, давайте кинем кого-нибудь и поглядим, что будет. Глядишь, и продержимся до прихода «наших» из внешнего мира. Что скажете, Сергей Иваныч? Как идея?
– Херово, – отрезал Чулков. – Я давно уже подозреваю, что не будет никакого прихода «наших». И мира внешнего просто нет.
– Тогда письма откуда? – не сдавался боец. – И убивала Хмарь, как мы сами в нее лезли, а когда никого не было, метку слала. А если выдать ей кого-то…
– Вы пока лучше подумайте, как Жезлов встречать будем, – вздохнул Чулков, постучав задней частью карандаша по столу. – И, главное, чем. У нас тут старики, дети.
– А может, они и не знают ничего? – с надеждой спросил кто-то. – Ну, вокзальные в смысле.
– Знают: дозор доложил, что тело с креста исчезло…
– Может, хищник какой пошуровал? Мясо все-таки… – предположил один из присутствующих, виновато опустив глаза.
– А цепи, на которых висело тело, кто-то аккуратно так перекусил? Баста, мужики. Похоже, конечная. Так что давайте готовиться, – покачал головой Чулков, снова чувствуя тремор века. – И удачи нам всем. Кто хочет, может зайти к отцу Иннокентию.
«Напоследок», – жутко коротнуло у него в мозгу.
* * *
От камеры к камере по нитям-дорогам через окна одна за другой потекли малявы со всевозможными предположениями, одно краше другого. Выдвигались различные кандидатуры на место Герцога, не моргая сдавали всех и вся.
Давно почуявший неладное Шура Игревский, один из претендентов на место убитого Герцога, постучал в окошечко своей камеры и, когда оно открылось, что-то быстро заговорил…
Зэки и многие накрученные вестями «вольные», вооруженные чем попало вплоть до кирпичей, со всех сторон выбирались из тьмы на освещенную направленными во двор прожекторами площадку перед главным корпусом, где уже собрались все охранники.
Видя это, Калинин подозвал дочь.
– Иди в гражданский блок, там остались дети. Самые маленькие, – заговорил он, стараясь сохранять лицо как можно более безмятежным. – И дуйте к БТРу.
– Но папа…
– Быстро! Я с остальными догоню. После… Тут еще нужно закончить. Давай-давай! – поторопил он, видя, как колеблется девушка.
Ася как можно спокойнее пошла в сторону гражданского корпуса. Зачем он это сделал? Под предлогом спасения детей хотел отослать ее. Ими что, больше некому заняться? А как же сам? Она на ходу обернулась, не сбавляя шаг. Отец стоял рядом с Чулковым. В форменном кителе, высокий. Несгибаемый в свете прожекторов. Дойдя до блока, Ася еще раз обернулась и скрылась за дверью.
– Генка, ну где же ты? – пробормотал Калинин, наблюдая, как через некоторое время Ася показалась снаружи в компании десятка ребятишек, направляясь в сторону гаража. Зэки и охранники не видели этого. Стоя как две банды друг против друга, они сверлили друг друга глазами.
Некоторые испуганные женщины, завидев Асю и чуя неладное, потянулись за ней.
– Ну что, фраера-начальнички, побалакаем? – нагло постукивая по ладони в перчатке куском водопроводной трубки, криво усмехнулся шагнувший вперед Шура Игревский.
– С каких это пор парашники у нас без разрешения тявкают? – невозмутимо поинтересовался Чулков. – Это петухи балакают, а люди разговаривают.
Раздался винтовочный выстрел, выбивший фонтанчик земли перед ногами Игревского.
Тот замер, проглотил предупреждение, но лицо его исказила жуткая гримаса, злые глазенки налились кровью. Он презрительно плюнул в сторону Чулкова.
– Говно. На очко берешь, командир. Пукалками прикрываешься. А не по-нашенски это, начальник. А кулачками слабо?
– Неохота руки марать.
– Рабами нас кличете… За скот держите. В жертвы приносить собираетесь. Живете как трутни. Так я вот что скажу. МЫ! НЕ! РАБЫ!
– НЕ РАБЫ! НЕ РАБЫ! НЕ РАБЫ! – дружным хором поддержала стоявшая за Игревским толпа, размахивая чем попало.
– Два с лишним десятка лет тебя это не смущало, – пожал плечами Чулков. – И на тебе. Ну ладно. Тогда говно. Мразь. Грязь. Так больше подходит?
– А-А-А!!! – замахиваясь трубкой, заревел, бросаясь вперед Шура Игревский.
– Товсь! – рубанул Чулков.
Обитатели «Лебедя» перешли Рубикон.
* * *
– Юля, Вова, Катя, Петя… – судорожно водя пальцем, пересчитывала толпившихся у махины БТРа детей Ася и вздрогнула, когда позади грохнули первые выстрелы. – А где Женя и Максим?
– Пахнет невкусно, – от запаха керосина наморщила носик замотанная в шерстяной платок Катя и закрыла его ладошкой. – А что это, гром? Там гроза, да?
– Да, Катенька, гроза…
Кто-то из ребят еще ТАМ, в детской. Как она могла пропустить? Да просто, они могли спрятаться где угодно – в шкафчике, в тумбочке, под креслом… А там выстрелы и кровь! Там папа! Господи!
Ася скрипнула зубами. Не сейчас! Вон сколько их. Неоперившихся. Светлых. Смотревших на нее доверчивыми глазами. Выросших в клетке ангелов. Самых чистых из них всех.
И еще Вовка.
Затолкай страх поглубже, Калинина! Что бы сказал отец? Ты его дочь, в конце концов! Еще блевани на радость детворе. Жаль, оружия нет. Хотя под него сейчас что угодно могло сгодиться. Люди потеряли свой человеческий облик, скинув его с себя, словно обветшавшую одежду.
Она выглянула из двери гаража и посмотрела на объятую огнем колонию. Слышала какофонию выстрелов, перекрывающую низкий вибрирующий гул. Где-то глухо бухнуло… Со стороны теплиц неслась мерзкая вонь горелого полиэтилена и пластика, смешивающаяся с криком объятого пламенем мечущегося человека. Перепачканный кровью «Лебедь» бился в агонии.
– Так, полезайте! – Она подсадила в прикрепленную к БТРу клетку первого малыша. – Скорее, скорее. А я сейчас…
– Тетя Ася, не уходите, – заныл кто-то. – Пожалуйста!
– Тихо-тихо. – Девушка присела и смахнула слезинку с перепачканного личика всхлипывающей девочки, прижимавшей к груди заштопанного грязного зайца с оторванным ухом. – Все будет хорошо. Ну? Потерпите. И никуда отсюда не выходите. Это и вас касается, – предупредила она нескольких добежавших до гаража баб. – За детьми следите. Я скоро.
И оставив перепуганных детей, Ася бегом бросилась к горящему корпусу. Навстречу гонимому ветром черному как снег пеплу на фоне бушующего алого марева. Мимо объятой пламенем церквушки, рядом с которой метался и причитал отец Иннокентий, пытаясь выхватить из огня иконы и разную утварь.
– Господи! Да что ж мы все забыли… Жизнь свою забыли!
Ему помогал стенающий блаженный Богдан. Со стороны Депо копченый воздух эхом донес заунывный сигнальный вой, смешивающийся с ритмичным стуком барабанов. Тум-тум-тум… Скоро здесь будут Железнодорожники, которые не могли не заметить пожарища и не использовать возможности потанцевать на костях противника. А заодно и поживиться чем-нибудь.
Прикрыв нижнюю часть лица рукавом комбинезона, Ася спешила вперед.
Она обязана была успеть.
* * *
Сбившиеся у БТРа ребятишки смотрели, как в алеющее небо с гудением устремлялись хлопья пепла, словно черные мотыльки. Мятущиеся языки пламени алыми сполохами отражались на застывших личиках детворы.
А в самой колонии тем временем царила настоящая бойня. Охранники, зэки, вольные – все люди, вооруженные и безоружные, не обращая внимания на раны, метались хищными тенями с пылающими серебром глазами и убивали всех подряд.
Все каноны, законы и правила напрочь смело единственное тупое желание – убить других и жить самому. Теперь каждый был сам за себя. Кровь подстегивал и расходившийся пожар. Убивали не разбираясь, союзник это или враг, женщина или ребенок, которые изредка попадались в царившем кругом хаосе…
Со стороны переправы донеслись прерывистые вопли, улюлюканье, ржание коней, мат, и через некоторое время на территорию «Лебедя», прикрываясь самодельными щитами, сделанными из дверей вагонных туалетов, и размахивая дубинками, хлынули подоспевшие на кровавый пир конные Железнодорожники. Кого-то с ходу насадили на вилы, проткнув пластиковую «нашлепку» на груди и сбросив со вставшего на дыбы скакуна. Кто-то поджег тростник на том берегу, запустив в него мелькнувший огненным колесом крутящийся факел. Затрещало, загудело, завоняло…
Вдали полыхнули вагоны с заготовленным сеном.
Топорами и дубинами, пиная, разломали плотовый движок. Кто-то плескался в мутной воде, прося помощи, пытаясь сдернуть с шеи сочащееся слизью щупальце…
В царившем бедламе не было слышно, как лопаются от жара стебли камыша.
* * *
Меня окружает вязкая, тягучая Хмарь. Настолько плотная и густая, что я с трудом различаю пальцы вытянутой руки. Хмарь клубится вокруг перчатки. Как тогда. Давным-давно. Словно тысячу лет назад. Тяжелыми каплями оседает на поцарапанном стекле самодельной маски. Тонкими дымными щупальцами проникает сквозь дыхательный фильтр, стараясь забраться в самую душу и высосать ошметки того, кого я считаю собой. Да к черту маску! К чему это все теперь…
Щелк-щелк-щелк…
Мачете со мной. Которое, к гребаной матери, давно уже ничего не значит. Меня больше никто не зовет. Ни дочь, ни Бог, где бы он ни был. Ему не разглядеть меня в этом плывущем кругом дерьме. Я ему не нужен. Мне больше нечего здесь бояться.
– Слышите, тварины? Клал я на вас болт! Ау! Есть кто дома?
Я жду их.
Знаю, что они придут. Слышал на вылазках неоднократно. Хана ведь больше нет.
Нас больше нет.
Никого и ничего.
Тишина.
Заткнись, человек. Хотя мы и не люди больше.
Им нет нужды скрываться… Просто стою, окруженный клубящимся маревом. Мы как будто играем, кто первый начнет.
– Ну! Давайте! – не выдерживаю, опускаю на слипшуюся в мочало от влаги бороду больше не нужную маску. – Жрите!
Гребаный сталкер, герой туманов, м-мать.
– Клал я на тебя болт!!!
А игрушечный бог смеется где-то за чертовой удушливой пеленой… Дернуть еще за ниточку или хватит? Сломалась марионетка. Жаль. Отличная игрушка была.
Ну, давай. Ответь! Хмарь и я теперь одно. Давно уже вместе. С самого начала. Вот что случилось тогда, 14 октября 2014 года.
Нам нечего больше таиться. Ты сама выбрала меня! Вот ОТКУДА брались малявы и появлялись метки. С воспоминания ТОГО САМОГО Нового года, когда я дурачился со своими девчонками, прикидываясь Дедом Морозом… Потом разговоры с лебедями, письма Калинина… Ошибка. Воспоминания, детали, переживания.
Хмарь… Выбрала. Меня. Скачала с моего мозга всю информацию, словно с гребаной флешки. Через него решала, кому жить, а кому…
СВОЛОЧЬ!!! Почему я?! А? Я кого спрашиваю?!
Показала отражение там, в туалете… Зачем тебе мой слепок?
– Чего же вы… Ну?! Давай! Закончим здесь и сейчас, как и начали – вместе!
Сжимаю кулаки до хруста хрящей.
Или что, финита? Наелась, гадина! Сдулась? Я тебя спрашиваю! Или все-таки маловато?
Знаю, что не получу ответа, но Хмарь внезапно отвечает. Ее ход.
Сначала легким щелчком дозиметра. А потом нечеловеческим, пробирающим до костей утробным воем невидимых существ, которые приближаются ко мне из клубящегося Ничто.
Страха нет. Для нее я всего лишь кусок мяса, наделенный разумом.
– Ну же, ты что?! Давай! Что ты сделала со мной, сука? Почему я?!
Или я больше не человек? Тогда кто? Я и есть ТЫ?
Уже неважно.
– Я здесь! – раскидываю руки.
И тут я понимаю, что это не стая, а одно существо. Это покачиваются вовсе не тонкие, едва различимые в тумане стволы березок… Ко мне приближается нечто, а то, что я принимаю за шорох лап, оказывается отзвуками многочисленных конечностей одной сущности. Дитя Хмари пришло на зов.
Щелк-щелк-щелк…
Цок-цок-цок…
С хрустом ломались впереди невидимые кусты. Хмарь готовилась показать свое истинное лицо.
– Ну у тебя и морда, мать твою.
Я развернулся и побежал от нагонявшей твари.
Давай, давай за мной.
Сквозь тростник, сквозь огонь. Настал мой черед поквитаться. Ворота оказались открыты. Я замедлил бег, пошел не таясь в самый центр бойни. Рука стискивала рукоять мачете.
Щелк-щелк-щелк…
* * *
Хмарь была в нем. Насыщала злобой, дикой злостью, силой. Переливаясь через край, наполняя нечеловеческим отвращением к людям. Даже к тем, с кем сидел. К тем, что за это время успели стать его знакомцами и невольными «друзьями» по беде. И, что Болт ненавидел больше всего… семьей. Искажавшим само понятие этого слова. В окружавшей мясорубке ничего нельзя было разобрать. Оттолкнул чье-то тело ногой.
– Прости…
Принял удар с другой стороны, в шею, чем-то жестким, но не похожим на металл. А-а-а, Железяка… Куда прешь? А ну н-на! Рубанул не глядя – еще один труп.
Да что же это?.. Болотов оглядел продолжающуюся в свете прожекторов жуткую резню. И пришедшее за ним чудовищное паукообразное существо, которое перебралось через останки смятых ворот, скребя по ним извивающимся шипастым хвостом.
Стрельба, крики, нечеловеческое рычание. Запах крови, пороха и смерти…
Агония.
Вот, стоя на коленях, дрожал закативший глаза Чулков. С разинутым ртом, толчками блюя кровью, а из его пробитой каски оно уже жадно высасывало текущий по белесому шлангу-носику мозг. Рядом валялся разорванный пополам Васян.
Спасти своих.
Своих.
Кого?..
Свои-то кто?!
Дососав – залитое кровью тело Чулкова опустошенным бурдюком косо повалилось на землю, – порождение Хмари замерло, втянув хобот, и словно принюхалось невидимыми ноздрями, вращая россыпью хищных безучастных серебристых глаз, в которых плясали отблески пламени. Тварь заметили. И все, у кого в глазах не пылало серебро, мгновенно перевели стволы на заревевшее огромное существо. Но тварь хотела еще.
