Текст книги "Клетка"
Автор книги: Ирина Бакулина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)
– Вижу.
– Кстати, за мной-то как прошла?
Ася замялась, потом еле слышно пробурчала:
– Сказала, что знаю все. А вы будто чай забыли…
Савелий Павлович всхлипнул, сглотнул. Снова затянулся. Устроившийся над полянкой на косой ветке сосны Яшка слушал молча.
– И куда его? Сын ведь. Кровиночка. Как мы его ждали! Бабки тут недалеко жили, уцелели на своих огородах, так первое время помогали, а потом одна… Купала в ручье, да в какую-то красную водоросль и макнула… – Савелий Павлович докурил, тяжело вздохнул, кинул бычок в костерок.
– Ы! – Хан ткнул внушительным когтем – или ногтем? – в поднявшийся сноп искорок. – Аг-онь!
– Да, сынок, огонь… Ну а через месяц и началось. Видимо, помимо бомб еще аэрозоли какие-то посбрасывали да смеси химические… Сначала глаз вытек, а потом… Да что тут говорить. – Мичурин устало махнул рукой. – Сама видишь. Поистине у семи нянек дите без глазу, как говорят. Говорили…
Савелий Павлович посмотрел на сына, а тот в свою очередь на Асю. Девушка поежилась, но взгляд не отвела.
– А-ся.
– Выглядит-то он ого как, а по сознанию на уровне двухлетки остался. Дите малое. Горбун из Нотр-Дама. Ешь, ешь.
– Ы-гы, – не заставил себя уговаривать спустившийся к костру Хан. Доскребя остатки каши и облизав ложку, он немного подумал и сунул ее в рот, довольно захрустев металлом.
– Я тебе что говорил? – сурово сказал Савелий Павлович. – Нельзя.
Монстр виновато рыгнул.
Ася вздрогнула и прижалась к Мичурину, часто моргая то ли от дыма, то ли от жалости. Скорее, от всего вместе.
– А почему Хан?
– Потому что Александр, – с трудом улыбнулся Савелий Павлович. – Да разве ж ему выговорить. Так и живет теперь. Только прихворал последнее время чего-то, вот я уколы из местной гадости, что наши удумали, ему и ставлю. Даже если бы сыном мне не приходился, он же хороший. Гоняет тут всяких, а, Хан? Чтобы людей не трогали. Защитник. Ну, наелся?
Чудовище довольно закивало.
– Спа-си-бо. Папа.
– На здоровье.
Поднявшись и поскребя желтоватую макушку, торчавшую из слипшихся волос, Хан шагнул к «скорой», вытащил тушку мыши и, откусив ей голову, стал со смаком жевать.
– Ым! Вкусно…
– Кстати, а вы не знаете, откуда свет? – вдруг спросила Ася. – Ну тот, синий, как мигалка? Который видят периодически.
– Вот это, мать, точно не ко мне. – Савелий Павлович кашлянул, серьезно посмотрел на девушку и тихим голосом проговорил: – Короче. Отмазать отмажу. Но сюда чтобы первый и последний раз. И ни гу-гу. Ясно?
– Предельно, – так же тихо заверила Ася и вдруг спохватилась. – Ой!
– Что? – Мичурин испуганно заозирался. – Идет кто? Так Хан бы почуял.
– Он ведь… – Ася сглотнула, чувствуя колючие мурашки по всему телу. – Все равно же мутант?
– Ну?
– Так радиация… Нас на периметр не имеют права теперь пускать. А вы? Как же вы раньше ходили? Господи, что я наделала, дура…
Она закрыла лицо руками, уперев локти в колени.
– Во-первых, не все тва… – Савелий Павлович осекся, бросив полный муки взгляд на увлеченно чавкающего сына. – Не все мутанты радиоактивны. Видишь? – Он вытащил из кармана маленький дозиметр, включил его и продемонстрировал девушке показатели. – Во-вторых, у нас плотная одежда и нормальные такие респираторы. А в‑третьих, я после вылазок делаю себе в теплице один укольчик. На всякий случай. Сам намешал, сам и испытываю. – Мичурин широко усмехнулся и спрятал дозиметр обратно. – Со зверями все на ура прошло, со мной полгода уже просто отлично, так что можно завершать испытания. Завтра отцу твоему покажу, пусть порадуется. Тогда и тебе смогу всадить от души, если захочешь. Только еще раз прошу, про Хана никому не проболтайся. Те пацаны из охраны, которые в курсе, языки за зубами крепко держат. Уважают, ну и за небольшое добровольное пожертвование…
– Не надо мне никаких пожертвований, – отрезала Ася. – Вот просто не смейте.
Да она лучше сквозь землю провалится, чем такого человека сдаст.
Савелий Павлович хмыкнул и коротко кивнул.
Хан вдруг перестал жевать и густо засопел, щуря козий глаз. Повел одутловатой башкой с пучками рыжих волос вокруг проплешины, поглядел на едва видное сквозь Хмарь небо.
– У тебя месячных нет? – напрягся Мичурин, выуживая откуда-то из лапсердака здоровенный револьвер, хищно блеснувший начищенным хромом в свете фонаря, вокруг которого хороводили мошки.
– Н-нет, – промямлила девушка, тоже потянувшись к своему оружию. – А что?
– Чуткий он, хоть и полуслепой. Зенка-то, вон, одна уродилась, так носом кровь за версту чует. Вот теперь действительно кто-то или что-то идет. Значит, валить пора. – Савелий Павлович, не убирая револьвер, забрал котелок. – Пошли. Территория-то его, а вот нам худо может быть. Надевай свой намордник и – ходу. Все, Хан. До встречи.
– Пока, Хан, – махнула рукой девушка.
– По-ка, Ася, – радостно оскалившись, кивнул ей Хан.
Шурша ветками и высокой травой, Ася с Мичуриным скрылись в кустах по направлению к переправе.
Глава 5. Не время для героев
Апрель 2035
Был в колонии такой порядок – каждую весну выходить за вальдюганом. Это неприятное на вид болотное растение назвали в честь молодого медбрата, который первым открыл его целебные свойства. Хорошо хоть рассказать успел, а то через час после открытия ему голову откусило. Нет, не самим цветком вальдюганом, но все равно нелепо вышло. Хороший был человек. Душевный. Веяло от него чем-то толкиеновским – может, еще и из-за фамилии. Жаль его было всем, но у смерти всегда своя карта.
И все-таки молодой медик оставил ценное наследие, которое впоследствии всячески развивалось Калининым и Мичуриным: они-то и сумели создать особую целительную сыворотку. Да, Топь иногда делала просто невероятные подарки: сочные лепестки цветка лечили практически все. Их надо было просто чуть размять и приложить к ране, которая тут же начинала затягиваться, буквально на глазах. Со временем лепестки стали использовать более рационально: сок из них отжимали и делали хороший запас сыворотки. Она стала спасением в том числе от нередких в эти времена эпидемий, вытягивая с того света и взрослых, и совсем малышей.
Единственный во всей округе вальдюган рос неподалеку от «Белого лебедя». Поисковики несколько лет старательно обшаривали окрестности в надежде обнаружить еще хотя бы одного целебного зеленого мутанта, но безуспешно. Поэтому Мичурин завел календарь жизненного цикла вальдюгана, чтобы не пропустить нужный момент: странное растение вымахивало за сутки на метр в высоту, к вечеру второго дня расправляло ярко-красные фосфоресцирующие лепестки, а к полуночи уже полностью засыхало. Почти что мифический папоротник. При этом вальдюган также не давал никаких плодов, но его не получилось вырастить ни из корневищ, ни из черенков. Дичь какая-то, в общем. Но дичь поистине уникальная.
К походу готовились очень тщательно: Хмарь и так-то была охоча на сюрпризы, а уж возле растения из года в год расставляла все новые и новые ловушки. Так что небольшая группа – четыре-пять человек – набиралась из самых опытных рейдеров, а кроме того, в нее включали наиболее шустрого подростка.
В том месте Топь была особенно зыбкой, и тропинка, а точнее, просто-напросто хаотично разбросанные кочки, могли выдержать только небольшой вес. Медбрат Вальдюган, совсем молодой, легкий и тонкокостный, добрался до островка с чудесным ярким цветком без труда. А вот в следующую вылазку двоих мужиков с таким чавканьем засосало, что на вышках слышали. Поэтому и приходилось брать с собой подростка. Матери, ясное дело, тряслись, но выбора не было – от этого зависела жизнь и популяция «Лебедя». А мальчишки, разумеется, спали и видели, как стать хотя бы кандидатом в отряд: это же настоящая взрослая жизнь, с опасностями, ништяками и невероятным уважением. Начальство обсуждало подходящие кандидатуры и потом, собравшись в одной из подсобок, эти самые кандидатуры тянули проволоку. На следующий день у троих счастливчиков начиналась самая настоящая полоса препятствий: несколько месяцев физических тренировок и натаскиваний, чтобы маршрут и все инструкции от зубов отскакивали. В вылазку брали только одного, поэтому выкладывались на полную катушку.
В этот раз лучшим стал конопатый Женька Сердюк – двенадцатилетний сын одной из прачек. Шустрый, смекалистый и большой задира – самое то, начальство одобрило. Он вышагивал в середине отряда, время от времени спотыкаясь от волнения. Еще бы: после рейда будет что порассказать, авторитет среди пацанов и так уже автоматически взлетел до небес, да еще и материальное вознаграждение светило. Женька мечтательно вздохнул: в прошлом году Саньке Гусакову выдали новый спортивный костюм, две плитки шоколада и позволили стрелять в тире из травматического пистолета! Санька так шмалять научился, что, глядишь, через год-два не в какие-то простые охранники возьмут, а снайпером.
Женька снова споткнулся, но тут же выправил шаг. Да, на нем к тому же лежит ответственность, как на настоящем взрослом мужчине, так что надо собраться и успокоить дыхание методикой, которую подсказал Мичурин. А то догадается насчет его волнений кто-нибудь из отряда и не дай бог обратно развернет. Мальчишка жалел только об одном: что огнестрельного оружия не дали, никакой самой завалящей самодельной пукалки, с собой был только нож. Оно конечно, позади шагали двое вооруженных до зубов охранников, а впереди – еще двое. Женька нервно хмыкнул: да ладно, никаких затруднений быть не должно.
– Почти пришли. – Девятов сбавил шаг и свернул влево, где невдалеке сиял ярко-красный огонек. – Теперь тихо. Женька, ты как?
– Порядок, – громким шепотом отозвался понятливый Женька.
Отряд оказался на небольшом пятачке открытого пространства, где в одной из кочек торчала палка с когда-то красным, а теперь уже основательно выцветшим спортивным вымпелом. На нем едва читалось «СПАР. . К», да и то лишь при свете дня. Рядом из Топи торчал какой-то нарост, напоминавший внушительный пчелиный улей со множеством маленьких дырочек.
– Что ж, парень, теперь твой выход. – Девятов отстегнул Женькин страховочный карабин. – Маршрут и инструкции помнишь? Давай-ка повторим с тобой на всякий пожарный.
– От вымпела три кочки прямо, – прилежно забубнил Женька. – Потом две направо, снова три прямо. Три налево, две прямо и – остров с вальдюганом. Перчатки и респиратор не снимать ни в коем случае. Дождаться, пока верх лепестков не разойдется в стороны. Сразу же туго перетянуть стебель проволочной петлей под самым цветком. Отойти, выждать пятнадцать-двадцать секунд. Затем, придерживая цветок снизу левой рукой, правой быстро перерубить стебель ножом выше проволоки. Добычу поместить в контейнер. – Мальчишка похлопал по пластиковому контейнеру с герметично захлопывающейся крышкой, который висел у него на боку. – И назад.
– И не пов-ре-дить, – веско напомнил Девятов. – Если перчатки прожжет, что делать?
– Немедленно скинуть и надеть запасные, – отчеканил Женька.
– А если фильтр?
– Закрыть рот и нос вот этим. – Он продемонстрировал толстый шарф, пропитанный особым мичуринским сиропчиком и намотанный на шею. – И дышать пореже до возвращения на исходную точку. То есть к вам.
– Молодец, – одобрил Девятов. – Лучше, конечно, вообще не дышать, а то может так шибануть, что перепутаешь, откуда гной льется – из жопы или ушей… Испугался? – Командир хмыкнул и потрепал мальчишку по голове. – Да шучу я, Мичурин свое дело крепко знает. Если тренировки даром не прошли, все будет зашибись.
Женька сглотнул ком в горле и нацепил респитатор. Девятов помог ему натянуть перчатки и проверил, плотно ли сидит кожаный наруч для защиты левой руки.
– Ну, теперь все. Шагом – марш.
– Есть!
Шумно выдохнув в фильтр, Женька, осторожно ступая по проседавшим под сапогами кочкам, двинулся в сторону сияющего растения. Три кочки прямо. Две направо, снова три прямо. Мальчишка закусил губу, балансируя руками. Позади, где остался отряд сопровождения, было тихо. Очень тихо. Три налево, две прямо и – вот он, чудо-цветок, совсем близко. Большой, размером со штопаный футбольный мяч неизвестно какого поколения, который пацаны частенько гоняли во дворе. Только этот мяч переливался алым, а по стеблю периодически пробегали фиолетовые сполохи. Пока еще закрытый бутон напоминал матовый светильник в комнате психологической разгрузки, только тот был зеленым. Лепестки на кончиках, истончаясь, загибались наружу, словно у перезревшей, разваренной луковицы. Женька поморщился: еще они очень напомнили скукожившиеся щупальца какого-то мертвого существа.
Перепрыгнув с последней кочки на твердую землю, мальчишка оглянулся: все четверо взрослых стояли неподвижно и смотрели в его сторону. Он не смог удержаться и помахал им рукой. Девятов кивнул в ответ.
Женька набрал в грудь воздуха, решительно повернулся и опустился на колени перед вальдюганом, который озарил лицо паренька кроваво-красным. Структура растения оказалась полупрозрачной, и при близком рассмотрении сквозь волокнистую ткань лепестков внутри виднелось что-то темное и размытое, похожее на орех, бившееся словно сердце.
Сбросив оцепенение, зашевелились, чувствуя незваного гостя, пупырчатые лепестки. Чуть раскрылись сверху – и Женька набросил на стебель проволоку, упираясь ногами в землю, затянул петлю что было сил и быстро отполз в сторону.
Очередной фиолетовый сполох словно ткнулся в эту металлическую преграду и растаял. Лепестки дрогнули, стали гаснуть, и вскоре лишь чуть светились красноватым. Орех застучал было чаще, но совсем скоро утих.
У Женьки от волнения перехватило дух. Он один из тех немногих пацанов, которые видели вальдюган живым. Сейчас он добудет эту драгоценность, принесет в колонию – и станет частью чего-то важного для всех. Он, еще недавно сопливый пацан на побегушках, теперь – участник войсковой операции. Воспитанник особого отряда. В будущем – отважный боец или даже командир. Чики-брики – и в дамки. Оставалось только…
Женька достал нож, обхватил цветок левой рукой – четко, как на тренировках – и быстрыми движениями перерубил стебель выше проволоки. Лепестки зловеще зашипели, но не раскрылись. «Все верно сделал», – с облегчением подумал Женька. Открыв контейнер, он бережно положил в него почти погасший бутон. Плотно закрывая крышку, мальчик не заметил, как за спиной всколыхнулась Хмарь, выпуская из себя огромное Нечто.
– Есть, – отреагировал один из дозорных, когда в туманных сумерках в том направлении, где рос цветок, погасло пятнышко света. – А пацан-то с яйцами. Хорошее подспорье растет.
– Как думаете, че это за хрень? – спросил один из бойцов, в ожидании мальчишки разглядывая странный улей возле вымпела. – В прошлом году вроде не было такого.
– Не отвлекайся, – осадил его Девятов. – Растет и растет. Не за этим пришли.
– Так точ-чн… – чихнул в рукав боец, и в ту же секунду его шею с хрустом пронзил длинный, словно строительный гвоздь, шип. Булькнув кровью, солдат пошатнулся и, рефлекторно нажав на спуск, отстрелил стоявшему впереди Девятову голову, брызнувшую во все стороны кусками шлема и мяса.
– А-а-а!!! – заорал почти дошедший Женька, тут же оступившись и провалившись по пояс в Топь.
В воздухе загудело, и оставшихся двух бойцов моментально облепили рассерженные насекомые. Страшно взревев и отмахиваясь оружием, мужчины ринулись обратно, по направлению к спасительной воде. Хмарь приняла их в свои туманные объятия с восторгом.
– Нет! – заплакал обмочившийся, перепуганный до смерти Женька, обеими руками хватаясь за острую, рвущую кожу траву, и все равно сползающий в холодную урчащую жижу. – Стойте! Подождите! Заберите меня… Мамочка! МА-МА-А!!!
У Девятова еще подергивался кирзач.
На вышке врубили полный свет, завыла сирена, дежурные подбежали к воротам, лязгнули створки. Но выходить никто пока не собирался.
– Да выключите ее уже! – крикнул выбежавший на шум зам по БОР Арефьев, и периметр окружила тягучая тишина.
– Что же это? – бормотал выглядывавший в ворота дежурный солдатик. – Что…
Арефьев предостерегающе поднял руку, и все замерли, ожидая непонятно чего. Неожиданно в круге покосившегося фонаря показался какой-то большой двигающийся силуэт.
– Смотрите!
– Туда!
Прожекторы нацелили в указанном направлении, и перед людьми предстало порождение Хмари. Тяжело ступая, припадая на одну ногу, к колонии брел Лешак-Хан, гипертрофированными конечностями держа обмякшего Женьку. На поясе мальчишки едва теплился огонек: это сиял в контейнере чудо-цветок вальдюган. Дойдя до границы света, чудовище остановилось.
– Не стреляйте! – заорал заметавшийся на стене Савелий Павлович. – Ради всего святого, не стреляйте! Хан! Ханушка, зачем ты пришел…
– Заставь его положить ребенка на землю! – взревел «матюгальник». – Огонь по команде.
– Нет… Ханушка… Только не бросай…
Задрав уродливую голову к небу, чудовище-циклоп издало гортанный звук. Словно Голиаф, волею судьбы в этот раз поразивший Давида.
– А-А-Р-Р-Х!
– Нет, не надо… Сынок, пожалуйста… – прошептал Савелий Павлович, обхватывая голову и оседая на землю. – Не клади…
– Пацан живой! – закричал кто-то. – Что делать, командир?!
– Это же сынок мой… Помогал нам сколько… Вон, ребенка принес…
– Хмарь это, а не твой сынок! – рассвирепел Арефьев, расстегнул кобуру, выхватил табельное и передернул затвор. – Угомонись, Мичурин! На такой случай есть четкое распоряжение начальника колонии, так что не вынуждай.
Тем временем Хан положил Женьку на землю, воздел над ним ручищи и яростно заревел, топнув ногой совсем рядом с мальчишкой:
– Ма-па-а!!!
– Беги, Хан, – одними губами прошептал Савелий Павлович. – Беги! Уходи…
– Это создание Хмари! – жестко сказал зам по БОР. – Он опасен. Рано или поздно он окончательно сдуреет и положит нас всех.
– Хан?! Никогда! Ханушка… Он же нас всех защищает! Не пускает сюда… Поймите же, навалятся же… Придут!
– Да уже пришли! – Арефьев ткнул дулом в сторону Хана. – Сейчас размажет пацана вместе с вальдюганом! Слушай мою команду! Огонь!
Периметр у ворот озарился вспышками света и истошным ревом. На мальчишку, лежавшего в черте света без сознания, шмякались влажные комья плоти.
– Нет, сволочи! – обезумевший Савелий Павлович попытался вырвать у кого-то оружие, но его повалили на землю и зафиксировали.
Когда Хан перестал дергаться, Арефьев скомандовал:
– Прекратить огонь!
Пальба стихла. В воцарившейся тишине был слышен только лай раззадоренных собак да всхлипывания Мичурина. Кисло пахло порохом.
Из Хмари чуть подальше мальчишки донеслось тихое бульканье: невидимый поверженный великан захлебывался кровью.
– Ты и ты, проверить, – бросил Арефьев ближайшим бойцам, убирая табельный пистолет обратно в кобуру. – Белограй – к мальчишке, Рубинов – к твари.
Оба кивнули, поправили маски и шлемы и кинулись за ворота.
Вскоре Белограй уже склонился над Женькой, проводя вдоль его тела датчиком. Потом густо оросил паренька дезинфекционным раствором из распылителя с ручной накачкой, набросил большой кусок полиэтилена, подвернул его, подхватил тело на руки и побежал обратно к воротам.
А из темноты позади донесся гулкий одиночный выстрел, и тут же – отчаянный, на высокой ноте, приглушенный крик.
– Пацан чистый! – выпалил Белограй, влетая в ворота. – Датчик молчит, а пацан дышит, наглотался только.
– Рубинов где?! – рявкнул Арефьев.
– Не знаю, не видел.
– А-а… Кто-нибудь! – раздалось снова. В круг света от фонаря, спотыкаясь, вошел боец Рубинов, отправленный проверять Хана. Захлебываясь рыданиями, он баюкал то, что осталось от его правой руки. – П-помогите…
Бойцы у ворот замерли.
– Что за херня?! – от растерянности сипло крикнул Арефьев.
– Я как приказывали… – на ходу кое-как стянув респиратор на подбородок и еле ворочая языком, промычал Рубинов. Его явно бил озноб, изо рта тянулась густая ярко-желтая слюна. – Ну для верности. В глаз решил… Шмальнул, а он как дернулся на меня, пасть раскрыл, и ресницами… – Парень вдруг спазматически задергал кадыком, и потом его вытошнило какой-то пенистой жижей, потекшей по разгрузке. – У-у-у… – забулькал он, вытирая окровавленным рукавом и без того перепачканное лицо.
Дежурные, направив на пострадавшего товарища оружие, пятились и то и дело посматривали на Арефьева.
– Этот мертв? – процедил сквозь поспешно надетый респиратор зам по БОР. – Повторяю: тварь там, в кустах, мертва?
– Д-да, т-товарищ к-командир… П-пустите…
Рубинова затрясло. Он еле держался на ногах, то и дело закатывая глаза.
Арефьев выхватил пистолет, шагнул навстречу бойцу и, наставив дуло ему прямо в лоб, нажал на спуск. Затылок Рубинова плюнул густой кровью и костяными осколками, тело отшатнулось и нелепо рухнуло на землю в свете прожекторов.
– Хан… Зачем вы Хана?.. – Савелий Павлович, про которого в суматохе просто позабыли, тяжело поднялся и протянул трясущуюся руку к заму по БОРу. – Он… он же ребенка… всех же нас спас. Герой!
– Герой… Хмарь с дырой! Тебя бы тоже следовало, за такие подарочки геройские… – Арефьев рывком оттянул воротничок, будто тот стал его душить. – Так! Носильщиков с дезинфекцией и огнеметчика сюда! Погибшего и ту тварь в кустах спалить дотла, что останется – закопать подальше. Мичурина с пацаном – в медблок, промыть как следует и сыворотку навтыкать по самое не могу. И успокоительного еще Палычу.
К Женьке подскочили несколько человек в защитных костюмах, положили его на носилки, сняли с пояса контейнер с бесценным цветком. В медпункт также уволокли и принесшего мальчишку бойца Белограя – так, на всякий случай.
Проводив их взглядом, Арефьев продолжил:
– Группу Яшанова на разведку, отыскать наших. И ухо востро! Может, поблизости другие твари ошиваются. Чуть что – сразу назад!
– Да не было здесь никаких других, – безвольно пробормотал Мичурин, которого под руки вели вглубь колонии. – А теперь будут! Слышите? Детоубийцы! Страшнее будут… А Хан… Он же ребенка спас… Сынок…
В один день «Белый лебедь» потерял сразу пятерых.
Вокруг Острова с характерным шипением и вонью бодро захаркали языки синеватого пламени.
Глава 6. На троих
Май 2035
– Мя-ау!
– Ах ты, ворюга! Все грядки мне обожрал! – возмутилась Ася, поспешно подхватывая с земли подходящий камешек. – Пользуешься тем, что Ра гуляет?! Ну так я за него! Н-на!
– Ф-ф!
Здоровенный, непонятно как и где отъевшийся кот, метко получив камешком по уху, с гортанным рыком подлез под полиэтилен теплицы – и только его и видели.
– В яблочко! – усмехнулась Ася, опуская рогатку. – И не возвращайся, а то обрею.
На улице было по-весеннему хорошо. Так только раз в году бывает, в мае. Девчонки щебетали, работая на внешнем огороде, охрана скучала и курила, однако по сторонам поглядывать не забывала.
Откуда-то сверху спикировал Яшка и, сев на плечо хозяйки, уронил ей в подставленную ладонь смятый комочек плотной бумаги, почти картона.
– Что это ты такое принес, а? – поинтересовалась девушка, распрямляя бумагу и вглядываясь в написанные на ней цифры. – Два, тридцать четыре, ноль… Гм. Не знаю, что это за подарочек и где ты его нашел, но спасибо, дружок. – Выудив из-под рубашки потертый раскладной кулон, Ася раскрыла его и, посмотрев на изображение матери, аккуратно вложила внутрь Яшкино подношение. – Вот так. Буду беречь как зеницу ока. Доволен, кавалер?
Сычик одобрительно щебетнул.
* * *
Ритмично мелькали лопаты, набивавшие углем раскаленные рты печей. Скрипело, звякали цепи. Под низким, алым в мятущихся тенях потолком споро работали мужики. Банный день. В соседнем помещении томили камни, тягуче ломило голову от нарезанных с утра, замоченных в тазах вениках.
Блестящие от пота чумазые спины затряслись, работающие мужики заржали очередному невесть откуда выкопанному анекдоту Карбида. Сколько он их помнил! Не придумывал ведь, вон складно стелет как. А у них ведь у всех тут мозги давно из ушей за шиворот вытекли. За монотонной работой у печей всегда было о чем почесать да повспоминать. Хотя перевспоминали уже все за двадцать лет столько, что каждый будто родной брат был. Ан вот…
– Еще один. Хороший. Московский ученый читает лекцию о вегетарианстве: «Вот, господа, вы всю жизнь едите мясо и не знаете, как это вредно. В крови повышается холестерин…» С последнего ряда кричит какой-то дед: «И ноги мерзнут!» Лектор удивленно продолжает: «Забиваются сосуды, сердечный клапан испытывает двойные нагрузки…» А дед опять: «И ноги мерзнут!» Лектор заканчивает: «Все это ведет к раннему старению организма…» Дед никак не угомонится: «И ноги мерзнут!» Лектор не выдерживает: «Слушай, отец, объясни уже, при чем тут ноги?» – «Да как это при чем? Мне уже девяносто лет, а как перед сном мяса нажрусь, так ночью член встает и одеяло с ног стягивает. И ноги мерзнут!»
Снова заржали.
– Музла б щас, – посетовал кто-то.
– Точняк. «Раммов» или металл какой.
– Цоя!
– Или Алесеньку, а, Барби? – елейно пропел Труха, и мужики снова грохнули.
Работавший вместе со всеми толстяк Барби только поморщился. Надоели давно. Привык.
Незадолго до войны в соцсетях засветился миловидный паренек Алексей Новиков. Жил он в недалеком Подмосковье, записывал немудреные клипы, какие школьницы любят: «Тыц-тыц, йоу, любовь-морковь, девочка моя». И все вроде бы ничего, но годика эдак через два на горизонте Новикова нарисовался продюсер и меценат Гриша Невских по кличке Валун. Очень уж глянулся ему набиравший популярность певец. Дело было осенью, Россия вовсю гадала, кого на этот раз отправить позориться на «Евровидение», и тут Валуна «боженька чмокнул», как говорил он потом во всех интервью. В общем, милый областной паренек Леша Новиков с мягким голосом и голубыми глазами превратился в длинноволосую длинноногую жрицу с дизайнерской, уложенной завитушками бородкой. Лаковые сапоги на шпильках, платья, кожаные комбинезоны и шорты, шубы и лисьи воротники, агрессивный макияж, громилы на поводках – неподготовленный зритель явно такого не ожидал. Эффект от появления Алеси Наварро был помощнее разорвавшейся бомбы, и, естественно, первое место оказалось за русскими.
А Кузя Тямочкин по кличке Барби, севший к тому времени в тюрьму за жестокое убийство трех женщин, влюбился. И в его камере до сих пор висел потускневший, бережно склеенный – в первые дни бедлама кто-то пытался разодрать его в клочья – плакат, где Алеся сидела верхом на «Харлее Дэвидсоне», облаченная в кожаные шорты на подтяжках крест-накрест, рваные чулки и сапоги до колен. Из-под усыпанной бриллиантами фуражки игриво выбивался кокетливый белокурый локон, прикрывавший левый хитро прищуренный глаз, а в правой руке, затянутой в кожаную белую перчатку а-ля Майкл Джексон, был зажат позолоченный хлыст.
Под ногами дивы красовалось название альбома «Коричневая вуаль», весьма успешного и единственного из-за грянувшей войны, и автограф. Барби безумно жалел, что не успел раздобыть диск. Впрочем, даже найди он его, все равно бы клацнули об колено «эту погань».
Но плакат разрешили. И долгими бессонными ночами Барби, лежа на шконке и подсунув ладонь под брыластую щеку, смотрел на лукаво глядевшего кумира и едва заметный след от поцелуя рядом с автографом. И мысленно уезжал с ним на мотоцикле, сидя позади вторым номером, куда-то туда, где было хорошо и беззаботно. И, главное, где они были бы вдвоем.
Когда Барби слышал выбравшегося на охоту Обходчика, он затыкал уши пальцами и тихо напевал что-нибудь из репертуара Алеси. Алексея. Алеши…
Отвлекало. Очень.
– А че из Алеськи-то? – вырывая из раздумий толстяка, подначил Шпунт. – Что-нибудь зажигательное, да? «Ты мой первый номер, у? Я на ушко прошепчу…»
– Идите вы, – буркнул Барби и снова зашуршал углем у своей печи.
– Ну, это нормально, – согласился Шпунт. – Ге, мужики! Ща еще чутка – и харе, до крематорки догнали почти!
* * *
Калинин, стоя у входа в теплицу, закончил очередную историю и теперь впускал дым в легкие аккуратными короткими затяжками. Здорово осунувшийся за последнее время Мичурин, прислонившись к бочке, рассеянно кивал.
– А еще вот было дело, до войны, – вновь заговорил Калинин, искоса поглядывая на Савелия Павловича. – Сижу в амбулатории. Только прием закончил, перестали жуликов водить. Сижу пишу карточки… Вдруг слышу за стенкой грохот, будто самолет рухнул, а за стеной камера. И сразу в дверь забарабанили: «Доктора! Доктора!» Мы с фельдшером выскакиваем. Пока корпусной ключ принес, через кормушку спрашиваю, что случилось? А жулик мне: «Да у нас пацан с третьей шконки навернулся». Открываем… Выносят пострадавшего в полном ауте. Морда разбитая. Из раны на лбу кровь хлещет так, что вся грудь в крови уже. Ну, думаю, труп. Послушал – дышит, пульс есть. Начали хлопотать вокруг него, кровь остановили. Через какое-то время глазами заморгал и ошалело так осматривается. Коридор тюремный, двери в камеры, охрана… И он с отчаянием таким выдает: «Что, опять тюрьма? Как же мне не везет!» И в рев… прямо навзрыд. Оказалось потом, ему память отшибло, целых полгода напрочь забыл, представляешь, Палыч? За что посадили, сколько сидит – все ему по новой пересказывали.
Калинин аккуратно потушил окурок о бочку.
– Да, знатно катухи поехали, – рассеянно согласился Мичурин и, глянув куда-то в сторону, вдруг озадаченно нахмурился. – Ексель-моксель…
Повернув голову в сторону, куда смотрел Савелий Павлович, Калинин вздрогнул. От дальнего конца теплиц в их сторону медленно брел взъерошенный мальчишка, волоча за собой… знакомый мешок.
– Ох ты ж… – Калинин с силой потер руками лицо и бросился навстречу мальчугану. – Витька, ты чего… ты где… да давай его сюда!
Мальчишка, весь перемазанный грязью – видно, где-то упал, затараторил:
– Я вон там его, в компосте нашел. Девчонки ведро попросили вынести, а он… он прямо в компосте и лежал.
Калинин дико посмотрел на Савелия Павловича. Тот вздохнул и отер вспотевший лоб.
– Не по сроку чего-то, а, товарищ врач? Все выдохнули уже, а тут… Впрочем, когда-то давно майские праздники ох как гуляли… Вот и мы тоже гульнули, пора и честь знать.
– Витя, – непослушными губами выговорил Калинин, – ты мешок-то оставляй, молодец, что принес. А сам дуй к матери отмываться.
Мальчик поспешно закивал и помчался к воротам.
– Ну, пойдем, Палыч, – вздохнул Калинин.
Субординацию при вскрытии мешка давно уже никто не соблюдал, поэтому все те, кто пережил Катастрофу и получал сначала такие долгожданные письма, собрались перед входом в первый корпус. На свежем воздухе.
– Ладно, давай, – махнул рукой Чулков.
Зам по БОР надрезал мешок ножом, дернул ткань в разные стороны, и на стол с шорохом высыпались новенькие конверты.
– Ну, чего стоим? Разбираем. – Начальник колонии взял первое попавшееся письмо, лежавшее поверх кучи, и криво усмехнулся. – Ишь ты. Мое.
Он покрутил головой и, тяжело ступая, ушел к себе.
