Текст книги "Клетка"
Автор книги: Ирина Бакулина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)
Арефьев проводил его взглядом и наугад потянул конверт откуда-то из середины.
– Василий Буряков, – скучным голосом произнес он, положил ослепительно белый прямоугольник на край стола и взял следующий. – Труха. Болт. Да разбирайте же! Что встали? Внезапно захотелось жить вечно? Вот уж на здоровье, только с посланиями своими сами разберетесь, можете хоть в задницы себе позасовывать. Константин Багран! Аптекарь! Мичурин, то есть Савелий Павлович. Аре… – зам по БОР осекся, судорожно сглотнул и что есть силы стиснул конверт.
Люди медленно потянулись к столу.
Как знать, кому выпадет черная метка. Тебе? А вдруг не тебе? Вдруг ты – счастливчик, и в твоем конверте – хрустящий, густо исписанный листок бумаги, а то и два? Письмо, написанное дорогим человеком, – возможно, единственным дорогим тебе человеком, оставшимся в живых после Катастрофы. Да еще и фотография бонусом? Как отказаться, как упустить такой шанс?
– Наркотик, – бормотал себе под нос Аптекарь, трясущимися прокуренными пальцами гладя свой конверт. – Это же наркота, самая настоящая наркота-а…
Кто был поотчаяннее, у того в руках уже шелестела бумага, тут и там раздавались возгласы:
– Есть! Бляха-муха, есть письмо!
– Ф-фух, пронесло!
– И мне подфартило…
То и дело слышалось:
– Братан, откроешь? Я тебе патронов отсыплю.
– Сколько возьмешь?
Некоторые для перестраховки действительно выбрасывали полученное письмо. Кто-то, пометавшись, доставал зажигалку или мчался в котельную и там палил в печи, не глядя в огонь.
Но в основном люди медлили и ждали неизвестно чего, переглядывались.
– Сколько можно уже в эти сраные игры играть? – наконец не выдержал Зюзя. – Хмарь поганая совсем нас изведет. Издевается над нами, сука! Просто так убивать ей уже не интересно!
– Что же ты предлагаешь? – хмыкнул стоявший рядом с Болтом Труха. И вдруг резко повернулся к напряженно следившему за происходящим Арефьеву. – А у меня есть идея! Мужики, давайте разнесем оружейку и рванем поперек Хмари! К нормальной жизни, а? Как вам идейка, начальник?
Воцарилась мертвая тишина. Даже письма в руках не шуршали. Потом все присутствующие бойцы единым рывком оказались возле зама по БОР. Отчетливо клацнули предохранители.
– Попробуй, – медленно проговорил Арефьев. – Попробуй, Рэмбо хренов. Я тебя даже в карцер за эту идейку не засажу, а то последние мозги там скиснут. Вот выставить за стену в Хмарь… Ненадолго, на одну ночку – как тебе моя идейка? Ты запоешь, а ребята мои концерт посмотрят. Места на стене и вышках отличные, и свет там, и бинокли есть. – Зам по БОР обвел прищуренными глазами контингент, переступающий с ноги на ногу. – Далеко ли уйдет Труха в поисках счастливой жизни, а, народ? Что скажете? Может, затеем свою игру, ставки сделаем? Развлечемся, так сказать.
Все стояли тихо, потупившись, даже сам Герцог, окруженный подручными, смотрел куда-то в сторону.
– Что ж, – усмехнулся Арефьев. – Желающих нет. Повезло тебе, Труха, но это в первый и в последний раз: только потому, что ты сбрендивший совсем. Учти… Итак, кто еще свои конверты не забрал? Подходите по одному, да побыстрее!
Люди зашевелились, зашептались.
Труха постоял, часто моргая в небо, потом замычал какую-то песню и закружился на месте. Остановился, повертел в руках свое письмо, поколупал грязным ногтем марки. Даже понюхал. Вдруг дернулся в сторону и ухватил за воротник шнырявшего между взрослых мальчугана лет восьми.
– Э, клешни убрал! – заверещал тот.
– Дело есть, пацан. – Труха осклабился и ткнул конвертом в лицо пареньку. – Вскрывай. Я заплачу, не ссы.
– Пошел ты, чокнутый! В жопу себе заплати!
– Что, нос тебе отгрызть?! – Труха так брызнул слюной, что мальчишка слабо пискнул и трясущимися руками надорвал бумагу.
– Эй, прекрати! – подскочила Ася, и тут на них спикировал Яшка.
Он ухватил конверт, рванулся было вверх, но бумага треснула в его острых коготках, и на полоумного старика просыпалась горстка пепла. Немного попало и на мальчишку, и совсем чуть-чуть – на Асю. Все оцепенели, а сычик яростно клекотнул и умчался прочь, за стену, унося в лапах страшную метку.
– Ма-ма-а! – зарыдал мальчишка в голос. – Не хочу-у…
– Может, и не ты, – побледневшими губами выговорила Ася.
Труха тонко взвыл, потом загоготал и, неуклюже выворачивая тощие ноги, пустился в дикий пляс:
– «Угадаем с тобой, самому мне не надо!»[2] Не надо, да! Угадаем, гы-ы… Гля, концерт какой! Танцуют все!
– Это ненормально, – хмуро пробормотал Шпунт, шаря пальцем в пачке с самокрутками.
В ней было пусто.
* * *
Болт ничего этого не видел. Он, одним из первых получив свое письмо, тут же отправился к себе в гараж. Сев на койку в закутке, оборудованном для дежурного механика, он положил конверт рядом и долго смотрел на него, зажав между колен ладони. Когда же решился наконец открыть, то размашисто перекрестился, и тут в гараж влетела Ася. Следом за ней заполошно махал крыльями сычик.
– Дядя Гена! Ты здесь?!
– Здесь, что случилось?
Ася, заикаясь и яростно жестикулируя, в красках пересказала произошедшее.
– Это его дерьмо, ему и жрать, – постарался успокоить девушку Болотов, видя, как ту просто трясет. Он почему-то был абсолютно уверен, что его крестнице ничего не угрожает. И тут же почувствовал, как что-то черное в самой глубине его души хищно оскалилось и облизнулось. Усмехнулся. – А ведь это из-за него нас у Железных чуть не положили, помнишь? Чертов старикан совсем в последнее время спятил. Врет, крысятничает, нарывается почем зря… Ну, судьба, видать, у него такая. Не бери в голову и забей.
Девушка шмыгнула носом, поморгала и неуверенно кивнула.
– А ты свое письмо уже вскрыл?
– Нет еще. – Болт аккуратно потеснил топтавшегося на конверте сычика, задумчиво взял послание в руки.
«От Болотовых».
Наконец с хрустом оторвал клейкий край.
Помедлил, сунул пальцы внутрь и… вытащил сложенный листок бумаги.
Ася судорожно выдохнула. Осторожно присела рядом, но в письмо не заглядывала, просто ждала.
«Привет, пап! Как ты? Хоть бы фото прислал. Мы с мамой очень скучаем! Она плачет, часто. Знаю, радостного у вас там мало, поэтому вот тебе три новости, и все суперские!
Во-первых, у меня, похоже, будет красный диплом! Ура! Можешь гордиться умницей-дочкой! Только ты никому не говори, вот совсем-совсем никому, хорошо? Очень боюсь сглазить, еще экзамены же. Ну разве что дяде Юре и Асе, они мне родные. Да, Ася тоже, пусть и знаю ее только по твоим письмам. Она будет мне как младшая сестренка, когда вас наконец вызволят из этого дурацкого тумана. Уверена, мы обязательно подружимся!
А во‑вторых, Егор сделал мне предложение! С кольцом, все как положено. Оно такое классное, просто о-бал-ден-но-е-е! Егор тоже передает тебе привет. Я не знала, когда дойдет письмо, потому согласилась, не спросив тебя, ничего? Маме он очень нравится, говорит, мне ужасно повезло с женихом. Совсем как ей с тобой когда-то повезло! Это она сама так говорит, представляешь?»
Болт прервал чтение и стиснул зубы от накатившей боли.
– Что? – выдохнула Ася. – Что-то плохое?
– Нет-нет, все в порядке… Вспомнил кое-что просто.
Болт улыбнулся девушке, погладил сычика по голове. Трясущимися пальцами достал из нагрудного кармана фотографию, присланную в прошлом письме. Посмотрел. Продолжил читать.
«Мы уже назначали дату – восьмое июля, прямо в День любви, семьи и верности, помнишь? Немного банально, конечно, ну хоть не четырнадцатое февраля, это вообще бр-р. С платьем еще не заморачивалась. Та еще головная боль предстоит, но мы особо шиковать не хотим. Мама обещала помочь, она всегда хорошо шила. Жаль только очень, что тебя не будет на свадьбе… Однако…
А теперь в‑третьих! В новостях только и говорят, будто ученые вот-вот откроют проход в вашей Хмари! Шведы совместно с нашими что-то там придумали. Больше про это ничего не знаю, все же такое суперсекретное.
Ну, вот и все из последнего вроде рассказала. Держись. Если не успеют вас выручить, фотки со свадьбы мы обязательно тебе пришлем, не переживай!
Мы тебя все целуем, обнимаем, скучаем и конечно же очень любим!
Крепко-крепко целуем! Твоя Семья!
P.S.: Джуна двух щенков родила: мальчика и девочку. Еще не назвали, мальчишка пятнистый, а девочка рыжая-рыжая, только правая лапка белая. Думаем, кому пристраивать будем, хотя они маленькие еще совсем».
– Как там? – робко поинтересовалась Ася, когда Болт закончил чтение и сложил исписанный аккуратным почерком дочери листок. – Что происходит?
– Жизнь, – едва слышно ответил Болт.
Часть II. Страна теней
«И взял Иосифа господин его, и отдал его в темницу, где заключены узники царя. И был он там в темнице. И Господь был с Иосифом, и простер к нему милость, и даровал ему благоволение в очах начальника темницы. И отдал начальник темницы в руки Иосифу всех узников, находившихся в темнице, и во всем, что они там ни делали, он был распорядителем. Начальник темницы и не смотрел ни за чем, что было у него в руках: потому что Господь был с Иосифом, и во всем, что он делал, Господь давал успех». Быт. 39:20-23
Глава 1. Поле
Июнь 2035
Труха, один из трех мужиков, получивших «черную метку» в белоснежном конверте, «отъехал» в ночь с тридцатого мая на первое июня. Забившись в свою камеру, он, по словам дежурных, долго трясся как осиновый лист, а потом внезапно подорвался со шконки, и его вывернуло. В буквальном смысле слова – наизнанку. Убирать останки Трухи пришлось в респираторах со специальным противорвотным настоем Мичурина: мало кто мог дышать без спазмов рядом с исходящим паром и запахом испражнений кровавым остовом.
Сразу же после побудки, горланя про ежика с дырочкой в правом боку, Карбид выколол себе глаза концом зубной щетки, а потом бился теменем о стену, оставляя пятна, словно краской брызгал, до тех пор, пока не упал. Даже несколько мужиков не смогли его остановить. Словно осатанел.
В полдень Войлок в отчаянии попытался дать винта[3] и угнать БТР. Но был расстрелян с трех постов сразу, осев на землю уже кровавой бесформенной кучей, жадно, судорожными спазмами хватавшей воздух и брызжущий фонтанчиками крови, словно простреленная бочка вина. Что тут скажешь. Повезло…
А в три часа дня дозорные заметили у столба Деда Мороза, который в очередной раз, не сказав ни слова, оставил на привычном месте мешок и растворился в Хмари. На вышке даже не пошевелились. Просто свистнули дневального, который и заволок «почту» на территорию.
Сдвинув пару столов, привычно высыпали на них шуршащую груду новеньких конвертов.
– Киздец, – скрестив на груди руки и наблюдая за раздачей, хмыкнул Физик, мусоля в уголке рта палочку.
– Чего? – не понял Буряк, сидевший верхом на стуле, облокотившись на его спинку.
– В кой-то веки почта исправно работает. Раньше благим матом на нее орали. В очередях толклись, с бабками горлопаня. Шутки шутили. А тут на тебе.
– И то верно, – ухмыльнулся сосед, но тут же подскис. – Если бы не метки эти дурацкие еще.
– Это да, – согласился Физик, языком перемещая палочку из одного уголка рта в другой и наблюдая, как, тряся мослами, неуклюже выплясывает Барби, держа над головой письмо и радостно приговаривая нараспев: «А у меня нету! А у меня нету! Лай-ла! Ла-ла-ла-лай-ла-ла-ла-ла-а…» – Лещенко хренов. Нашел что петь.
Но в этот раз – о чудо! – проклятой метки не оказалось ни у кого!
Распечатывавшие конверты люди не верили своим глазам.
– Живем! – заорал обычно сдержанный Физик. – Гуляй, Рассия-я!
– АУЕ! – откликнулся дружный хор. – Вентилятор!
Мужики заволновались, обрадовались, зашевелились.
– Все, ауешники, по рабочим местам, – скомандовал повеселевший Чулков в окружении таких же жизнерадостных коллег. – Хорош отплясывать. Вечером всем дополнительная пайка! Я сегодня охренеть какой добрый. Давай-давай-давай, выметайтесь отсюда.
– А у меня нету! – победоносно пропел торопившийся мимо охранника Барби, показывая ему конверт.
– Поздравляю. – Тот выхватил конверт и с хрустом смял его в мозолистом кулаке. Потом им же ударил вскользь по челюсти толстяка, почти в нос. – Теперь точно нет.
Барби схватился за ушибленное место. Замер, понурился.
– Ясно?
Обиженно задрожали губы.
– Тебе особо объяснить, тушенка? Че стал? – Охранник сунул Барби его конверт обратно, замахнулся дубинкой, и толстяк поспешно скрылся за дверью.
И все равно вечер удался. Оживленно и наперебой, зачитывая и обсуждая полученные весточки, лебеди кто группками, кто парами заспешили в арестантский блок, словно ручей камень, привычно обтекая трудящегося над полом Богдана.
Блаженный с ведром и шваброй остался в коридоре один. Постояв немного в тишине, он вдруг растерянно закрутил головой и заморгал:
– Почему темно? Почему туман? Богдану надо свет. Богдану не видно, где мыть…
* * *
Рублевая монетка, которой в токарной придали особую форму, открывала смотровое оконце в женскую душевую. Еще подарочек сунешь дежурной – и милости просим. Расписание, естественно, имелось.
Эти моменты Зюзя любил больше всего. Когда девушки работали в прачечной, он любил подглядывать, фантазировать… И, конечно, особливо за лапочкой Асенькой. Золотце калининское. Холеное-береженое.
Он давно облюбовал себе отличное место за грохочущей сушилкой. Покрытая испариной, с выбивающимися из-под косынки локонами, в своем сетчатом боди, которое горошинами натягивали соски, да джинсовые шортики в обтяжку. М-м-м… Слюни утри.
Бабы и девки были разобраны у всех по часам. Существовал график, даже очередь. И Зюзя, естественно, не отставал. В СИЗО роль прачек-поваров-раздатчиков и уборщиков выполняла хозобслуга. Те же зэки, которые ради УДО соглашались на эту работу. «Посидельцы» их не любили, ибо это означало ссучиться – пойти на поводу у администрации. Но ввиду новой ситуации правила пришлось немного поменять.
Хлорка, порошки, пар, влага…
Натруженные, усталые тела.
Невинность.
Зюзя обожал Асю. Еще с малых лет. Как формироваться начала. И в назначенный час уже изнывал на посту, жадно предвкушая увиденное. Шелест воды, щебет баб, всяких – толстых, дистрофичных, с дешевыми синюшными болтами, которые с возрастом на сиськах или задницах вытягивались все больше и больше, превращаясь не в наколки, а в корявую мазню алкоголика. Кто без руки. Кто в синяках. Кто вообще с «мордой», как их называли на «деловых» местах – кухне или прачечной.
Но тут входила она, богиня с полотенцем на плече. Махала, что-то ответив кому-то из подруг. Бросала в корзину трусики и футболки.
Ася работала не покладая рук, замачивая белье, переключая систему отжима и перетаскивая корзинки с уже чистым. Отдыхала всегда у своей машинки, сев на мокрый пол, вытерев лоб и доставая кулон, видневшийся на сеточке между округлых грудей.
Она всегда рассматривала что-то внутри этой цацки, но Зюзю это не волновало. В такие моменты он всегда представлял, как, стиснув зубы, имеет ее. Как она просит пощады, надсадно крича под ним, требует еще, рвя на себе свою дурацкую сетку…
Девушка с грустью смотрела на раскрытый кулон, указательным пальцем ведя по его краю… Наблюдавшая гадина чуть не выскочила из своего укрытия, когда Ася вытащила из него странной формы картонку и, повертев ее в руках, прочитала что-то, едва перебирая губами. «Сука, не разобрать. Угол не тот. Но это он! Но как?! Откуда?! Начальничья подстилка! И ведь не поверят, суки. Гадом буду, не поверят».
Он даже прикусил кулак от резкого чувства обиды, ощутив на глазах подступившие слезы.
Закрыв кулон, Ася стянула отяжелевшие от воды шортики, которые сбросила на пол, оставаясь в одном купальнике-боди. Мелькнули округлые ягодицы, разделенные тонкой резинкой, дугами расходящейся вверх лямочками по острым лопаткам.
Рыбка в сеточку неопреновую. Русалочка.
Зюзя нервно сглотнул, плотнее прижимая глаз к отверстию. Однажды он все-таки ухитрился умыкнуть ее красные стринги. Девчонка взрослела и пахла словно цветущая роза… Ну как тут не сорвать? Он был должен, обязан быть первым. А не этот ее сопливый ухажер.
Ася выгнулась, встряхивая косой, раздеваясь и стягивая боди. Эх, русская коса. Венка из золотистых одуванов не хватает. Откинув большим пальчиком ноги купальник, Ася расстегнула цепочку с кулоном и аккуратно положила на полочку рядом с бруском хозяйственного мыла, оставив на себе только нательный крестик. Затем полностью встала под душ, растираясь густо намыленными ладонями.
У извращенца звезды перед глазами запылали. Настя. Настенька. Цветочек аленький.
На звук он обернуться не успел. От проволоки, охватившей шею, стукач тихо всхлипнул и, задыхаясь, потерял сознание.
– Опять неймется, козлина… Ничего. Сейчас порадуем.
Асины «псы» вместе с Вовкой нередко отлавливали извращенца, и тогда уж ему воздавалось сполна. Убивать не убивали – по нынешним временам каждая пара рук была на счету, а Зюзя, как-никак, отлично резал по дереву, особенно шахматы. Так что начинали с давания в шнифт, а там уж раззудись зуда, разгуляй плечо.
– Ноги вырву суке!
– А давай посмотрим еще, кто первым кого!
Калининой-младшей ни о чем не сообщали, однако девица и так обо всем догадывалась, видя постоянные синяки на морде извращенца.
Дежурная-то тоже была не промах и периодически «звонила» куда надо. «Пасли» девку.
Тюрьма.
* * *
События последних дней добавили чернил и в без того мрачную жизнь колонии.
Жопа – она везде жопа, хоть в Африке, хоть в Антарктике. Если они есть еще. Но жопа точно есть. Большая и беспросветная. Одним словом, полная.
И они – единственный островок, оставшийся на планете? Правда, радиорубка как-то обмолвилась, что удалось нащупать сеанс то ли с Москвой, то ли с Питером, а потом как-то вообще с Пионерским, который, судя по карте, был в совсем далекой жопе и откуда какой-то атомоход поперся к черту на рога, и типа жизнь еще где-то есть. Но, учитывая постоянную настройку непрестанно щелкавшего тумблерами и крутившего многочисленные ручки Пашки-ФM, верилось в это с трудом и ничего, кроме как улыбки, не вызывало. Вот с Жезлами контачили, было. Только зачастую кроме отборного мата и пьяных песен на разудало-задиристом цыганском, оттуда ничего интересного получить не удавалось. Так что проехали. Точнее, прослушали.
Громыхнув крышкой двигательного отсека «Петра» – и чего Аське взбрело краской баловаться, хотя, как ни крути, все веселее, мужикам нравилось, как известно, чем бы дитя ни тешилось, – Болт подобрал канистру, завинтил крышку и, обойдя махину БТР, поставил емкость в ряд к остальным. Вспомнил аккуратно расставленные банки из-под пива, «Несквика» и «Нескафе». Болты, шурупы, гайки и нагайки, нарезные всякие… Вот и здесь – ягоды-фрукты, прочие продукты. Даже пара велосипедных ниппелей для Аськиного велика.
А вон и она сама в углу красуется – старенькая «Кама» с почти стершимися наклейками от жвачки «Турбо», хрен знает как сохранилась. Его трудами. Складная до сих пор, с багажником на запасной пружине. Сам крутил-следил.
Оттуда. Из другой жизни.
Когда-то давным-давно. В другой вселенной.
– Папа! Я катаюсь! Ну подтолкни же… ну! Ууура! Зачапала стрекоза! Сама! Смотри! Мам, я еду! Сама-а-а…
Яркий, броский велик с погремушкой и страховочными колесиками по бокам сзади, раскрашенный под зебру, как она и хотела. Мечтала. Терзала их со Светкой еще с сентября, хотя день рождения ожидался в ноябре.
Красовалась. Его. Она.
Дочь. Ребенок.
Суть.
– Ай-ты! Не упади смотри!
– Да ты же колеса сам приставил, ха-ха-ха-ха! А я еду. Сама. Мама, смотри!
И он смеялся. Бегая за ней и женой по летнему парку. Это было. С ним. С ними.
Или нет.
Болт оглядел царивший в пропахшем инструментами и маслами гараже идеальный порядок, которому позавидовал бы любой фанат чистоты. Чего уж тут, у него было столько времени на разбор и перестановку, чтобы иногда хоть чем-то занять себя, что волей-неволей все блестеть будет.
А еще он нередко вспоминал тот гараж и разложенные на полу мешки с разобранными, как конструктор, останками тех, кто всего несколько минут назад был людьми. Игрушки для взрослых. Только мокро и красного много. Больше красного, как когда-то в одном известном британском фильме.
– Вжжжжухнем! Вз-взрез-зай! Подер-рнем!
До усрачки много.
Интересно, так себя чувствует мясник, здоровенным топориком отточенными движениями разделывавший туши в супермаркете? Тук. Тук. Хрясь!
Поправка… Скотины. А не людей.
Но для Болта они даже не заслуживали и скотами быть.
– Повж-ж-жухнем! – сладко выводила «Парма» где-то глубоко в подсознании.
И еще запах. Разъедающий ноздри, обжигающий запах хлорки, которую пришлось покупать в несколько заходов в знакомом строительном. Одной пачкой типичной хозяйственной то зрелище, которое царило в гараже, уничтожить было нельзя.
«Закутай себе голову этим мешком и попробуй дышать сквозь него. Вздохни поглубже, и тогда, если все прежние запахи еще остались при тебе, ты услышишь тот запах близкой смерти, который все мы знаем»[4].
Болт облокотился о бок машины, чувствуя, что его накрывает.
В голове мерзкими опарышами продолжали копошиться мысли. Карбид, Войлок и Труха. Со всеми тремя он в течение месяца ссорился так или иначе, по несколько раз, и теперь они умерли. Впрочем, оно и к лучшему.
Вытирая пальцы ветошью, Болт снова содрогнулся от все чаще посещавших его мыслей. Почему так? И почему он так в этом уверен? Откуда он ЗНАЛ? Не он же сам…
Нет!
Осы, мухи. Навязчивые идеи. Это все расстройство. Но что… Шиза? Горячка? Белочка-целочка? Может, и пора. Он и так продержался на поганые двадцать два года больше «везунчиков», оставшихся ТАМ. За бортом нашей новой и спокойной жизни.
Но Болт откуда-то точно знал, что судьба тройки предрешена. Решение обжалованию не подлежит. Умрут. Но почему к лучшему? Ему-то до них какое дело. Ну да, прокуковали друг у друга за пазухой столько лет, но это не значит, что теперь с каждым при встрече нужно взасос целоваться.
Болт брезгливо сплюнул на верстак, вспомнив Зюзю. Этот-то почему жив до сих пор, а?
Карбид, Войлок и Труха.
Протерев стол, засобирался. Скоро отбой. А до отключения света еще хотелось перечитать письмо дочери. Она выходит замуж. Его Полина. Господи, как быстро летит время, особенно если каждый день как две капли похож на другой. Интересно, какая она теперь? Обещала фотку прислать, да все никак: дорогое это нынче удовольствие, послевоенное, но на свадьбе можно раскошелиться, вот и пришлет. Хотя Болт и так знал, что Полина очень красивая. Ну как же еще! Вся в мать, с ее глазами. Это они тут все в нелюдей давно превратились. А там… Там житуха другая.
Вдруг его озадачила новая мысль.
А что же им подарить?! Нельзя на празднике без подарка. С пустыми руками куда же. А костюм… И еще бы рюмашку за молодых.
– Неуж-жто? – насмешливо спросила «Парма». – Думай, муж-жик, соображ-жай. Замуж-ж, зам-зам-зам-муж-ж!
Болт оглядел свою выцветшую футболку, блеклый спортивный костюм в непонятных пятнах. Ладно, с этим решим. Сначала подарок. Как он вообще попадет на торжество, Болотов в данный момент совершенно не думал.
– Неваж-жно, – заверила «Парма».
Он оглядел гараж с громадиной БТРа, будто здесь что-то могло сгодиться на презент молодым. Был бы «Поросенок» белый, вот и готов свадебный кортеж. В прямом смысле.
Так что же любят современные девушки? Он обрадовался было, вспомнив про Асю. Вот кто мог посоветовать. Но она была по меркам их положения такой же современной, как и сам Болт. Так что же? Ну наверняка что-нибудь красивое. А что красивое можно найти в тюрьме? Томно лыбящуюся голую бабу из засаленного журнала, с выцветшими титьками… Тьфу!
Но и в его непростом положении должен же быть какой-то выход.
И тут его осенило! Конечно! Цветы! Он подарит Полине красивый букет цветов, который к сроку вырастит сам. Именно сам. Такой подарок будет ценнее. От самого сердца. Вот только как бы провернуть так, чтобы никто не прочухал, а у него всегда было бы под присмотром. Болт завозился в гараже, гремя ведрами и прочесывая в свете моргающей лампочки заполненные всякой всячиной полки. Не то, не то, все не то… Не просить же Мичурина в лоб. Нет, старик не проговорится, он из тертых, но лишний раз разглашать не хотелось. Что же… Что-то небольшое, чтобы за толкан, к примеру, схоронить можно было.
Болт присел на корточки в дальнем углу, где хранилась вспоротая от носа до кормы резиновая лодка без весел, рваные снасти, куски ломаного пенопласта и прочий хлам. Подумал, выудил ботинок поприличнее, из выцветшей кожи, с надорванными дырочками для шнурков. На подошве все еще можно было прочитать полустертую надпись Bata. Ясень пень, Чехия. Вот уж кто умел шить так шить. Сразу вспомнилась их семейная поездка в Прагу, мосты, улочки, виноград с вином, шкворчащие сосиски на жаровнях, велкопоповецкий рогатый…
Болотов сглотнул. Хватит! Не об этом сейчас надо думать. Так, с этим вроде как решили. Чтобы убедиться, он макнул ботинок в ополовиненную бочку с водой. Вытащил, внимательно рассмотрел. Нигде не текло, только с каблука чуть просочилось, что таракан нассал. Покатит.
Выплеснув воду и закрыв гараж, Болт пошел к корпусам. Ему нужно было чуть свернуть, чтобы пройти мимо теплиц Мичурина и, выждав момент, когда дежурные сменят точку обзора, проскользнуть в парники.
Сколько же здесь было всего! Глаза разбегались. Но что же взять? Кругом простирались заботливо обхаживаемые Асей и остальными девчонками грядки с зелеными, маленькими и уже распускающимися росточками.
Болт покусал вившийся ус. Казавшаяся несколько минут назад реальной авантюра сейчас выглядела чистейшим абсурдом.
В центре парника громоздились мешки с удобрениями и семенами, но подойдя к ним, Болотов схватился за голову. Все надписи были начерканы углем или мелом на сраной латыни. Но вот на одном небольшом ящике, рядом с «картошкой»…
Загадочное Datura stramonium соседствовало с рисунком крупного воронкообразного цветка.
Решительный до этого Болт замер. Может, все-таки не воровать у деда? Хотя в этих стенах то, что он собирался провернуть, было полным фуфлом. Делать-то что… Он прихватил из ящика три черенка и, поспешно оглядевшись, засунул в карман штанов.
Мичурин и не заметит, как пить дать. А если гадость вырастет, поменяем. Успеть бы. Хотя цветок очень красивый нарисован… Да они разве могут быть некрасивыми?..
Болт краем глаза видел вальдюган, стоивший жизни Лешаку. Красота, как говорится, неземная, только где ж такой еще найдешь. Не переть же в Хмарь… Тем более важное лекарство.
Он поспешно насыпал в ботинок несколько пригоршней земли, скинул куртку, прикрыл ею импровизированный горшок и пошел в корпус. Проносить какие-либо вещи в камеры запрещалось, но кто бы это сейчас рьяно отслеживал.
В камере Болт аккуратно воткнул в землю черенки и спрятал ботинок за толканом. Несколько раз отошел – посмотрел со стороны якобы начальничьим взглядом, вроде порядок, так сразу и не заметишь, если особо не шарить. Потом спохватился. А полить? Бачок отозвался глухим урчанием пустой трубы – не время еще. Достав ботинок, он, встав на колени, аккуратно помочился в него, потом спрятал обратно.
И так сойдет. Вспомнилась привязчивая присказка из старого довоенного мультика, по которой до Катастрофы спокойно жили все обитатели России от мала до велика. Ну, не вышло. Да и хрен с ним…
Дебилы.
* * *
– …а еще он ботинок откуда-то притащил, – облизывая пересохшие от волнения губы, торопливо шептал Зюзя.
– Что за ботинок? – настороженно поинтересовались за перегородкой. – У нас же всех трясут.
– Хрен знает, протащил как-то. Он же из этих… – сглотнул Зюзя, спеша получить долгожданную награду. – Но из парника Мичурина вынес. Ну давайте уже, а.
– Если гонишь, ноги переломаю.
– Знаю, знаю, – отчаянно закивал зэк, хоть собеседник и не мог этого видеть. – Правда. Крест даю.
– Крест на том свете давать будешь. Или висеть на нем. Что в ботинке?
– Не знаю, земля вроде бы. Правда, карман еще оттопыривался. Наверняка пронес что-то еще.
– Что он мог пронести?
– Ну не член же. Ясен пень. Этого не видел. Но разузнать-расспросить кого надо – можно.
– Крыса. Говно. Ссучился, падла. А что как сдадим? Ох зрелище будет.
– Не надо, вы что, начальники?! Я же верой и правдой…
– Да, скотинка, пока сидеть…
– Ну, тогда значит… – опираясь о стенку и успокаиваясь, Зюзя потер влажные ладони. – Заработал?
– Заработал, – брезгливо бросили из-за стены. – Наушник сраный.
Оконце приоткрылось, и оттуда на пол выпала особой формы рублевая монетка, которой открывалось заветное оконце, коим пользовались и платили чем угодно все зэки, лишь бы полюбоваться. Шаря в полумраке по грязному полу под звуки удалявшихся шагов за стеной, Зюзя наконец нащупал долгожданный «пропуск» в запретный сладостный мир.
– Вот ты где… Во-о-от. Иди сюда. Иди ко мне, моя хорошая.
* * *
ПАЗ-З-З!
– Встать! Лицом к стене, руки!
Дверь в камеру Болта распахнулась, вошедшие охранники стали бесцеремонно шмонать комнатушку.
– Это что? – нашарив за сортиром ботинок с торчавшими черенками, один из охранников сунул его Болту прямо под нос. – Кто разрешил пронести? Фу! Ты что, в него ссал?
– Я не делал ничего плохого. Это не заразно. П-подарок, – сбивчиво забормотал Болт. Ну правда же…
– Подарок?! – заревел надзиратель и, кинув ботинок на пол, стал топтать его, садистски растирая сапогом. Болт молча смотрел, как погибает заботливо выращиваемый подарок для Полины.
– Д-дочери.
– Какой еще на хрен дочери?! – вконец взбеленился один из охранников. – От Зюзи?! Или Барби?!
На пытавшегося заслониться Болта посыпались хлесткие удары дубинок. Он упал на колени, закрывая голову локтями.
– Зассал? Я тебе покажу, как говно в сектор таскать, гнида! Тебе тут что, свалка, что ли, хрен собачий?
– Стойте! Прошу! Перестаньте! Я объясню… дайте сказать… это письма…
– Говори, что подсунули. Кизди, что на очко посадить хотят. В уши дуй. Не твое, – нервно бормотал сидевший в камере напротив и все прекрасно слышавший Шпунт, зная, что его не услышат. – Отбрехивайся, твою мать. На себя не грузись[5].
– Молчать, с-сука! Письма, твою мать! В Индию[6] его! Пшел…
Избитого Болта выволокли из камеры на обмытый концентрированной хлоркой пол и потащили, продолжая пинать, по коридору. Остальные лебеди, притихнув, молча слушали происходившую снаружи разборку. В конце коридора послышались всхлипы Барби.
– А ты, певун, заткнись!
– Попал мужик, – затягиваясь самокруткой, с досадой заключил Шпунт. – Дерьмо. Ты-ж всего-то у бабушки лопату украл[7]. М-мать…
* * *
Лежа в карцере, Болт пребывал в какой-то вязкой прострации, вытянувшись на полу и уставившись на цифры «27», выбитые на правом запястье[8]. Номер гаража. Татуировку он сделал еще до посадки. «На добрую память». Потом, после бесед с Калининым («Какой ты каббалист, елки-палки?! Ты хоть что-нибудь про это знаешь? – вопрошал тот растерянного друга, который нечленораздельно бормотал в бороду что-то про символику, небо и земные испытания. – Хватит голову чушью всякой занимать. Под полезное лучше место освободи»), раскаявшись и став крестником православной Аси, хотел было свести, но реально боялся методов, хоть местный кольщик и предлагал за пару «джорджиков». Работы-то не много, главное, по дороге случайно вены не вскрыть – уничтожить цифры можно было разве что только вместе с кожей или выжечь поверх что-нибудь другое. Каждый из них носил на себе клеймо. Кусочек какого-то особого, своего прошлого. Иногда делились, чаще нет. Хотя за время, проведенное в «Лебеде», каждый успел узнать друг о друге чуть ли не всю подноготную.
