Текст книги "Клетка"
Автор книги: Ирина Бакулина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)
Но Богу явно уже было не до него. Не до них всех. Всем богам, на какие лады им бы ни молились и какие жертвы ни были бы принесены. Все уже случилось.
Расслабьтесь и получайте удовольствие, господа.
«Человек жив до тех пор, пока о нем помнят, – вяло подумал Болт, покачиваясь на искрящихся серебром волнах туманного марева. – Чтобы освободиться – надо умереть. Или сделать так, чтобы… умерли… все остальные».
…Он идет по канату…
…под ним бездонная пропасть, в которой беснуются отвратительные чудовища с различными конечностями, всех мастей и расцветок… Каждая тварь пытается дотянуться до него.
…далекий гул могучих там-тамов, или это стук его собственного трепетавшего сердца…
Конца канату не видно. Низкое алое небо удушливо наваливается на него, норовя сбросить в пропасть…
Ярко-желтый диск огромного разящего солнца с красными прожилками, словно лопнувшее разваренное яйцо, в котором появляется вертикальный зрачок…
Или лампа на потолке карцера…
Горячка…
– Ж-жар-рь!
По роще калиновой, по роще осиновой
На именины к щенку
В шляпе малиновой шел ежик резиновый
С дырочкой в правом боку-у-у… [9]
Чудовища ревут на все лады – то утробным басом, то тоненьким голоском Аси…
– Иди к нам сюда-а… Ну иди же!!!
Болт моргает и смахивает со лба обжигающие капли пота…
И, оступившись, теряет равновесие…
Под радостный рев он сдавленно кричит, отчаянно хватая ртом воздух, и просыпается на полу карцера…
Синестезия, глюки, воспоминания…
«Клал я на вас болт! Во-от такущий!»
Как жук в набитом ватой спичечном коробке. А за стенами Хмарь.
С одной стороны, туман Болту скорее нравился. Странное марево было словно само одиночество, которое он за годы отсидки даже успел полюбить. Этакий вариант внутренней свободы, своего рода независимости, который уж точно не выпустит отморозков, как зэков, так и бывших охранников, давно потерявших первоначальный облик, в нормальный мир. Да те и сами не пойдут, под пулями не выгонишь.
Хотя… Что теперь значит «нормальный»? Со временем, оказавшись в четырех стенах, ты еще на что-то надеешься, пытаешься чему-то противостоять. Что-то кому-то доказывать, в ответ только лишаясь зубов.
И со временем тебя ломают. Или просто дружно опускают, предварительно во что-нибудь выиграв, в толчке или душевой – выбирай, где поприятнее да поуютней. Здесь теперь все «свои». Ломают стены, ломают воспоминания, вместе с ребрами ломают нервы и психику надзиратели и «сожители». А потом ты попросту привыкаешь. К любым рожам, поганой жратве, отвратной еде, выцветшим обноскам, заведенному ритму жизни без стрелок.
И вскоре мира ТАМ, за стеной и колючкой, ты попросту сначала начинаешь бояться, а потом ненавидеть от бессилия на что-либо повлиять. Ведь там ПРОХОДИТ ВРЕМЯ. Меняя и перекраивая мир, в котором для тебя уже нет места. Ты мертв. Либо лицо на старой фотографии, либо короткая запись в медицинской карточке или больше не нужном паспорте…
И самым страшным моментом в жизни становится то, что однажды прекрасным утром ты осознаешь, что ты ко всему привык.
Что теперь это твой дом.
Ну а коль ты пожизненный, то и говорить-то не о чем. Тем более сейчас, после войны, перевернувшей все с ног на голову. Когда все письма дружно поют о переменах «там за туманами», лучшей жизни, чистом воздухе. Ждущей тебя семье…
Перемены. Вот теперь ты их боишься. Тебя сломали. Ты больше никто. Опущенный, с вырезанной и выпотрошенной душой. Просто винтик непонятно какого и кому нужного механизма, который тихонько работает где-то в темном углу под кроватью.
«Ты просто Болт. И думай только о своей заднице».
Он считал себя не таким уж плохим человеком, хоть призраки прошлого не хотели его отпускать и не отпустят никогда. Он не извинял себя. Было ли это проявлением эгоизма? Но должен был отомстить за семью… которая на самом деле оказалась… жива. Голова шла кругом. Да и Калинин с Асей тоже нормальные люди. Они-то уж… Вторая семья, что ни говори. И дети, которые здесь родились, ни в чем не виноваты… Их-то выпустить можно, правда ведь?
– Мож-жет.
* * *
«Кто-то сдал, сука, – думал Болт, съежившись в темноте на холодном бетонном полу. – Падла. Ничего. Я во всем разберусь».
– Вз-взрез-зай! Подер-рнем! Повж-ж-жухнем! – дышит в затылок азартным, жарким выхлопом бензопила.
Кандидатур подходящих хоть завались. Тот же мудацкий Зюзя… Жаль вот только, время потерял. Другой ботинок или еще какую подходящую емкость теперь будет труднее найти, стукач наверняка и Мичурина предупредил, хотя тому что три черенка, что килограмм – цветы все равно только животина хавала.
«Думай, думай», – стискивая зубы, заставлял себя Болт.
И внезапно вспыхнула новая идея.
Ну конечно! Придется, правда, попотеть в прямом смысле.
Но Болотов не желал сдаваться.
Скорей бы уже выйти из одиночки.
Глава 2. Билет в ад
1 июля 2035
Дежурный, дождавшись кивка начальника колонии, молча вывалил на стол груду свежих писем. Вокруг, словно на киношной бирже, наперебой загомонили волнующиеся мужики.
На этот раз мешок просто оказался у ворот тюрьмы. Кто принес – непонятно, дежурные никого не видели, даже мужика в красном со своим чудо-посохом.
Помня о прошлой удаче, все торопливо вскрывали свои письма, и то и дело слышались облегченные выдохи или похлопывания по плечу.
– Та-а-ак…
Все обернулись на голос Герцога. Бугор, отошедший в сторону, смотрел на свою морщинистую ладонь, наполненную пеплом. Стиснув зубы, Чулков подал условный сигнал, и охранники быстро придвинулись к нему поближе.
– Вы что же, ссученыши, – ровно проговорил Герцог. – В ляльки со мной играть? У нас что сегодня, первое апреля, и все охренели?! Да вас, падлы, на четыре точки всех давно поставить надо! А пятую законопатить! Думали, на чернуху куплюсь?! Я ваши душонки насквозь вижу, падлы! Зюзенька, али ты, радость ты моя, кинжал кинул, сявонька ненаглядная. Иди сюда, на перышке посиди…
Но стукача как ветром сдуло.
– Так открывали же при всех, как обычно, – откуда-то из дальнего угла тихонько пискнул Барби.
– Не понял?! – набычившийся Герцог засверлил глазами вмиг замолчавшую толпу.
В столовой воцарилась мертвая тишина. Никто не хотел по шее или того хуже. А прятавшийся за спинами толстяк так и вовсе мечтал провалиться сквозь землю, но спасительные двери из помещения как раз закрывал собой разъяренный Герцог, который все-таки узнал голос.
– С мешка ведь глаз не спускали, – тихо сказал Шпунт. – Все это время.
Герцог, который был ниже сантиметров на двадцать, неспешно подошел к нему и запрокинул голову.
– Скажите «а-а-а». Ща в доктора поиграем, знаешь развлекуху такую? – И, вытянув руку, он с яростью затолкал пепел в рот Шпунта, размазывая черноту коротенькими пальцами по небритым щекам зэка. – Вкусно тебе, с-сука, а? Жуй-жуй… Ум-м. Н-на добавки? Хрумкай. Нравится, что? Небо в клеточку – друзья в полосочку. Скажи?! Не слышу.
– Угум, – промычал Шпунт.
– Только мне вякни еще, кирпич. На здоровье…
Затем Герцог отошел в сторону и оглядел контингент, молча следивший за сценой.
– Чего зенки растопырили, гниды черножопые?! А?! Вы чего, Герцога свалить захотели, что ли? Выродки ссаные.
И в этот момент Барби, не выдержав напряжения, от страха громко пернул. Кто-то не выдержал и тихонько прыснул.
– Ладно. Сегодня за шутку зачту, – потихоньку выпустив пар, выцепив среди стоявших Болта, Герцог страшно на него посмотрел и вышел из столовой.
– Тьфу, сука, – сплюнул на пол Шпунт и вытер испачканные губы тыльной стороной ладони. – Говно собачье.
– А это считается? – пискнул Барби.
– Лучше заткнись, – посоветовал Шпунт. – Пердун херов.
* * *
– Спокойно, братуха, – сказал Болт, вслушиваясь в гвалт за стеной. – Я пойду.
Босые, в одних штанах, они со Шпунтом сидели на скамейке в каморке, отведенной под раздевалку, обматывая кулаки обрывками ткани. Дрались жестко и жестоко, с минимумом правил, до полного изнеможения противника. Однако убийства категорически запрещались, иначе в колонии никого, кроме охранников, давно уже не осталось бы. Впрочем, те в отборе тоже иногда участвовали. Подручные предметы, проходившие досмотр, не возбранялись.
Публика могла отвлекать дерущихся, но входить в круг было нельзя. Как для бойцов, так и для зрителей под абсолютным запретом находились любые вспомогательные материалы: ножи, заточки, гвозди, обрывки колючей проволоки… Это грозило карцером на месяц, то есть – проще сразу сдохнуть. Так что в поединщиков летели оскорбления, комки глины, тухлые яйца и прочий не опасный мелкий мусор.
Ставки принимались «джорджиками» и талонами на прогулку, продукты и сигареты. Отказа от похода в Хмарь не существовало, а вот «приз» был намного страшнее.
Рейд в административный корпус за таинственным содержимым сейфа.
Туда. Наверх.
– Что, опять? – удивился Шпунт. – И чего ты так туда рвешься?
– Не знаю. – Болт аккуратно снял очки и положил их рядом на скамью. Он не боялся, что кто-нибудь на них позарится: один раз они уже пропадали, однако подозрительно быстро нашлись. Наверное, Калинин повлиял. Хорошо еще не разломали или не сел никто. Новые линзы в нынешние времена сделать было невозможно, а другие подходящие добыть – это до Соликамска и обратно, да еще поди их там найди.
Болт и правда не знал, что каждый раз гнало его в лабиринт. Достаточно тяжелый, несмотря на нынешнее пищевое положение – сто двадцать килограммов мышц, он, скорее, таким образом хотел выместить накопившуюся боль по утраченной семье. Ударяя. Получая в ответ. Падая и вновь вставая. Раньше проще было: тянули куски проволоки, у кого короче, тот и шел. Но со временем наскучило, тогда и совместили «полезное с приятным». И главное, теперь он знал, ЧТО ему нужно.
Главной же изюминкой тотализатора было ставить друг против друга корешей или спевшихся.
– Готовы, красавицы? – просунув голову в дверь, пробасил рефери, который потом, невидимым из так называемой VIP-ложи, будет комментировать матч. – Айда на подиум, плясать пора!
Шпунт встал, поиграл упругими мускулами.
– Главное, не бзди, – дружески подмигнул он.
Все-таки вместе тогда на «грядку» сели.
– Я дырку заткнул, – усмехнулся в ответ Болт. – Только сковородки вот нет.
– Тогда нормалек, – согласился Шпунт. – Идем.
За дверцей находилось довольно просторное помещение. Небольшое круглое пространство, обнесенное ограждением из сетки по пояс, в центре освещали мигающие галогеновые лампочки, которые свешивались на цепях, а дальше, в полутьме, бесились и орали благодарные зрители. Истошно, до рвоты заходились цепные собаки, вооруженная охрана караулила ярусом выше. Напротив выхода красовалась надпись: «В Господа Бога уверовал в МЛС. До этого был грешен и мертв».
В этот раз ставки были пятьдесят на пятьдесят. Рослые мужики друг друга стоили. На представления и титулы никто не разменивался, поэтому, выйдя в освещенный центр, Шпунт с ходу заехал Болту в челюсть, чуть не выбив зуб. Публика взревела, заулюлюкала. Представление началось.
Тряхнув головой и прогнав яркие искры, Болотов ответил серией ударов в пресс. Отсутствие очков ничуть не мешало: где именно находится противник, он знал, а детали не имели никакого значения. Со всех сторон в дерущихся полетела всякая дрянь.
– Жрите! – задыхаясь от смеха, проорал толстый повар, и двое его помощников выплеснули на арену внушительный чан с какой-то вонючей, давно перестоявшейся гадостью, разящей плесенью так, что у всех находившихся рядом защипало глаза. Жижа быстро растеклась по полу, противники заскользили и рухнули наземь.
Толпа яростно заревела. Но тут выяснилось, что своими действиями повар немного подпортил игру. Босые бойцы, пытаясь встать, каждый раз снова валились на пол, в липкую бурду, а сблизившись, смогли только обхватить друг друга жирными руками, скользившими по телу.
– Эй, петушки, чо стесняетесь?! – подзадорил кто-то. – Мыльца подбросить?
Наконец Шпунт изловчился и, перевернувшись, ударил Болта обеими ногами в грудь. Тот задохнулся, отлетел, врезался в спружинившее ограждение. Но вместо того, чтобы вытолкнуть бойца обратно на ринг, как обычно бывало, кто-то накинул ему на шею цепочку и начал душить. Правилами это не запрещалось.
– Попался, с-с-ука, – незнакомо и вонюче дыхнуло в шею.
На арену тут же выбежал огромный доберман с чудовищно отросшими когтями. Этих собак, специально приберегаемых для боев, несколько дней морили голодом, чтобы выходило зрелищнее. Пес жадно вцепился в бок Шпунта, хлынула кровь. Толпа ревела от восторга.
Собрав последние силы, Болт со всей дури хватанул затылком назад. Хрустнуло, завыло, удавка ослабла, и Болотов рванулся на помощь другу, тут же упав в поварской жиже.
– Лови!
Откуда-то из толпы вылетела пара резиновых шлепанцев с кнопочными набойками для устойчивости – в таких обычно драили полы – и с коротким хлюпом упала у самых ног бойца. Судорожно напялив обувь, Болт подскочил к рычавшему над Шпунтом доберману и одним движением свернул кобелю шею.
– Су-ука-а! – отчаянно заорал кто-то в толпе.
Болт обессиленно опустился рядом с другом.
Он победил.
– Ты как? – тяжело дыша, спросил он Шпунта, у которого с бока свешивался лоскут кожи, вырванный псом. Протянул руку.
– Похудел немного. – Шпунт сплюнул на пол, где жир смешивался с кровью.
В помещении стало заметно тише. Было совершенно очевидно, что бой закончился. Выиграл Болт, а Шпунту светила пара недель в лазарете – тоже своеобразная роскошь.
Внезапно от входа раздался истошный мальчишеский вопль:
– Полундра! Герцога завалили!..
Герцогу сделали «арбуз»: во Второй чеченской так поступали с пленными русскими. Герои… Обвязывали голову сеткой и вскрывали по контуру голову тесаком, пока та не разваливалась на ломти. Голову складывали в ведро и поджигали. Или «лупоглазик» – заточенной ложкой выковыриваются глаза и в дыры вбиваются гвозди. «Чеченцев» в колонии было двое – Аптекарь и Буряков. С них и спросили с молчаливого согласия начальства.
За все.
Боялись.
* * *
Ася долго не могла заснуть. Притушив ночник, она в полумраке лежала под одеялом, вспоминая сегодняшний бой. Нет, она, конечно же, знала о тотализаторе, где лебеди жестоким мордобоем выбивали или не выбивали себе билет на встречу с Обходчиком или дорогу в Ад. Но сегодня девушка впервые увидела все своими глазами. Болт, голый по пояс, взмыленный, с кровавым оскалом, со стекающими на бороду алыми струйками… Она заставила себя досмотреть. Даже немного поставила под раскатистый гвалт толпы. Конечно же, на него.
Война сделала их такими или все-таки это врожденная червоточинка, живущая в каждом человеке и лишь ждущая своего часа, чтобы вырваться наружу?
Болт опять выиграл, измочалив противника так, что живого места не осталось. Зачем? Ведь теперь он снова пойдет туда, в бывший административный корпус, в настоящий Ад. Неизвестно к кому. А может, все лебеди хотели уйти хоть куда-то… Бились до потери сознания и пульса, чтобы сгинуть либо в обители Обходчика на техническом этаже тюремного корпуса, либо в гулкой тишине Ада. Уйти из «Лебедя», сбежать… От однодневья, от безвременья…
Ася заворочалась под одеялом, устраиваясь поудобнее. Ей вдруг вспомнилась сказка, которую ей, еще сопливой пацанке, как-то давно рассказал Мичурин. Сказку о трех друзьях – Белом Лебеде, Полярной Сове и Черном Дельфине. Мол, жил да был Дельфин, который рыбачить любил, и вот плавал он себе по озеру, плавал, пока Сову не встретил. «Чего один рыбачишь? – спросила Сова. – Давай вместе. Веселее будет. Я тебе в помощники, а ты мне рыбку с улова». На том и порешили. Дело заспорилось, Дельфин карасей хвать да хвать, Сова только успевай у него на спине складывать. И вот однажды увидел Дельфин лебедушку, плавающую у края озера, и влюбился в нее до беспамятства. Сова приревновала его, и ранним утром, пока Черный Дельфин еще спал, подкралась к лебедушке и выклевала ей глаза. Раненая красавица так и осталась лежать на мыске посреди озера. Побрезговал Дельфин незрячей калекой и продолжил рыбачить с Совой. А к лебедушке потянулись и насекомые, и мальки, и прочие зверюшки, и построили они большой дом, в котором стали все вместе жить…
И еще одна сказка ей нравилась. Про кока-колу.
Одиннадцать пустых банок колы стояли на полу. Такое положение их вполне устраивало. Но однажды пришел хозяин банок и начал в бешенстве топтать их. Банки мялись и корчились. После чего их свалили в пакет и вместе с пакетом выкинули в мусорный бак. Там было тесно и неудобно. Хотя банки и такое положение весьма устраивало. Даже после того, как хозяин решил сэкономить место в бачке – поработав ботинком.
Но все банкам было нипочем. Даже после того, как они попали на мусороперерабатывающий завод и были подвержены новому испытанию. Прессу. А потом из этих одиннадцати маленьких банок сделали восемь побольше. Накачали их пивом и продали новым хозяевам. Те прикладывались к ним от души: лизали, обсасывали. Потом мяли, топтали. Все было банкам нипочем. А и не должно было быть по-другому. Ибо на то они и жестяные банки, чтобы их пользовать. И реклама кока-колы здесь ни при чем. И антиреклама пива тоже.
– Как только он уйдет, задействуем план «А», – сквозь зубы, негромко обратилась одна банка к другой. – Мелкими перекатами, понятно?
– Ага, а чего дальше? – тоже негромко спросила рядом стоящая жестяная баночка.
– А дальше каждый спасается как может.
Тем временем находившийся в комнате очкастый парнишка схватил ружье, стреляющее пластмассовыми шариками, и вышел. Стоящие в углу пустые баночки попадали на бок и покатились в сторону выхода.
– Увеличить темп! Если этот очкарик вернется до того, как мы эвакуируемся, нам конец! – уже кричала главная банка.
В это время очкарик вернулся в комнату – видимо, что-то забыл. Перед ним предстала картина в виде восьми красных баночек, катящихся по полу к нему. Мальчонка встал как вкопанный. Ружье выпало из рук.
– Аа-а! Сволочи! – заорал очкарик.
– Врассыпную, – скомандовала главная банка.
Мальчик быстро пришел в себя, схватил лежащий у двери молоток и погнался за убегающими банками, которые бросились кто куда.
Первую банку он настиг, когда та пыталась проскочить у него между ног. Он замахнулся и со всей силы ударил куда-то под себя. Банка издала лишь слабый писк и отлетела в сторону. Такой успех подогнал в кровь мальчика адреналин, и он, скорчив садистскую гримасу, продолжил кровавое дело.
Две следующие банки он подловил при попытке забиться в угол. Разогнавшись, он эффектно подошвой тапка сплющил их об стену. В четвертую он запустил молоток. Та пыталась выпрыгнуть в окно, но страшное орудие пролетариата, перелетев через всю комнату, разбило окно и вместе с банкой улетело в неизвестность.
– И-ии-ха! – завизжал очкарик, подражая известным ковбоям из американских вестернов.
Оставшиеся баночки сгрудились у стены напротив садиста. Они знали, что им не прорваться. Противник слишком хитер и опасен. Такого злобного потребителя они видели впервые.
Мальчонка поднял с пола ружье и вогнал в него полную обойму шариков. Прицелился и выстрелил. Потом еще раз выстрелил и еще. Но желаемого эффекта не последовало. Те из немногих шариков, которые попали по банкам, отскакивали в стороны, оставляя маленькие вмятинки на корпусах.
Банкам нужно было на что-то решаться. Скоро этот троглодит сообразит, что пластмассовые шарики не причиняют никакого урона, и придумает что-нибудь посерьезнее. Решено было ломиться всем скопом. Так большая часть обязательно выберется.
И план почти сработал. Из четырех оставшихся банок выжила всего одна. И вовсе не главная – та погибла в общем замесе. Мальчик оказался слишком поворотливым и затоптал почти всех, сука. А банка, которая выбралась в итоге на улицу, была раздавлена проезжающим мимо «КамАЗом». Вот такая судьба у жестяных банок. Правда, не все так плохо. Некоторые люди из банок делают роботов, другие латают дыры в трубопроводе. А вообще этот рассказ полное, ничем не выдающееся, банальное говно. Автор не смог ответить на вопросы: зачем и почему. И совсем невнятно получилось ответить на вопрос: как. Чтобы стать хорошим писакой, нужно пахать и пахать, тогда злобный читатель не будет срать на тебя с верхнего этажа.
Прыщавый мальчонка сидит на стуле перед стоящими на полу пустыми баночками колы.
– Нету мочи мне сидеть и смотреть на баночки,
Так и хочется их пнуть, да не поднять мне тапочки.
– А ты бы не смотрел на нас и не мучился бы вовсе,
Шел бы погулять куда, может, даже в гости.
Мы всего лишь просто банки, ты не трогай нас,
Делом лучше ты займись, скушай ананас.
– Надоели мне гулянки, надоели гости,
Вас хочу я попинать, не хватает злости.
– Если ты уже не знаешь, куда деть свою энергию,
Выйди лучше погулять, учини комедию.
Найди парня ты покрепче, обзови его говном,
Да потом со всей дури врежь ему бревном.
– Ну а если он сильнее, выколет мне глаз.
Не хочу я делать это, лучше попинаю вас.
Отдаленный кряк баззера выдернул Асю из накатывающей полудремы.
Отбой.
Утром Болт отправится в Ад.
Глава 3. Лабиринт
2 июля 2035
Гена очнулся спозаранку и, вставая с кровати, споткнулся о стоявшую рядом картину.
– Вот блин! – выругался он вслух. – Целую неделю одно и то же, сколько можно о нее спотыкаться.
После этого он принял твердое решение, что сегодня же повесит картину, и сразу отправился в сарай за молотком и гвоздями. Зайдя в сарай, он кинул взгляд на то место, где должен был стоять молоток – тот был на месте, покрытый сантиметровым слоем пыли. Гена протянул к нему руку, и внезапно резкий порыв ветра захлопнул дверь. Тогда Болотов заметил, что в темноте ручка молотка светится. Он аккуратно взял инструмент в руки и смахнул с него пыль, свечение стало ярче. Гена, как завороженный, смотрел на молоток.
– Чего уставился? – спросил незнакомый голос.
От неожиданности Болотов разжал пальцы – упав на пол, молоток пошевелился, и у него отросли маленькие руки и ноги. Инструмент встал и, потирая ушибленный бок, сказал:
– Ну и зачем было меня бросать?
Гена застыл на месте как вкопанный, впившись взглядом в РАЗГОВАРИВАЮЩИЙ молоток.
– Ну, и что ты уставился? Второй раз тебя спрашиваю.
Гена попытался что-то сказать, но вместо слов с его губ слетали нечленораздельные звуки.
– Так, теперь он будет мямлить, – обращаясь скорее к себе, чем к Болотову, произнес молоток.
– Кто… что… кто ты такой? Чего тебе нужно? – с трудом выговаривая слова, спросил Гена.
– Я рад, что ты снизошел до разговора. Что касается того, что мне от тебя нужно… Ничего. А вот тебе, видимо, раз ты меня разбудил, нужно что-то от меня. Чего же ты хотел?
– Я… я… хотел прибить к стене картину.
– Исполняю! – Молоток щелкнул изящными пальцами и…
Болт проснулся.
Первым, что он увидел, была картина, висящая на стене камеры. А рядом на тумбочке лежал самый обыкновенный молоток.
* * *
«Пошло оно в жопу, – с досадой думал Болт. – С троих, это ж сколько тащить».
– Сколько влезет, – не пощадило начальство. – Приоритеты знаешь. А че как, еще слетаешь. Страх делает тебя пленником… Не бзди.
Суки, м-мать.
Оранжевый тусклый свет, узкой полоской льющийся в приоткрытую дверь административного корпуса, едва освещал небольшую площадку, где Болт цеплял карабин своей «линии жизни» к торчащей из стены погнутой арматуре. К железке крепились еще три туго натянутых троса, уходящих вслед за ступеньками лестницы куда-то наверх, во тьму. В Аду, бывшем административном корпусе, всегда непостижимым образом царила темнота, даже если на улице ярко светило солнце. Тросы – красный, зеленый, желтый. Женька Красин, Витька Сурьма и Ванька Дрын. Красин пропал недавно, а Сурьма с Дрыном черт-те когда.
Покончив с крепежом, Болт подергал трос, проверяя натяжение, и еще раз осмотрел подающую катушку на ремне. Вроде порядок. Без «линии жизни» в Ад не отваживался входить ни один смельчак. Она гарантировала хоть какую-то уверенность не заблудиться и вернуться обратно. Сейчас три нити отчетливо и ясно говорили только одно: трое остались где-то там. Наверху. В чудовищном, неизведанном лабиринте.
Болт посмотрел наверх, где во мраке терялись облупившиеся стены, ступени лестницы, засыпанные сухими лохмотьями зеленой краски, и натянутые кабели трех цветов.
«Словно космонавты», – почему-то подумал он.
По этим «линиям» выходящий в рейд без труда мог отыскать тела менее удачливых собратьев, снять с них драгоценный инвентарь и даже обнаружить что-нибудь важное, найденное ими в помещениях трехэтажного корпуса. Но самое главное – карта и связка ключей от нескольких помещений, в которые они все это время так тщетно пытались попасть. Каждый поход в Ад дополнялся новыми метками, позволявшими обреченным до самоубийственного отчаяния мужикам вновь и вновь прокладывать себе путь туда, наверх, где давным-давно все стало страшным, смертельно опасным и чужим. Каждый раз с путеводителя тщательно снимали копии, но новые сведения были воистину бесценны, потому что корпус имел свойство меняться. Добавлять повороты, укорачивать или удлинять лестницы, менять местами кабинеты. Раскладывать «ништяки». Подсовывать ловушки.
Болт стремился прорваться в служебный кабинет Калинина, туда, где врач по знакомству хранил личные вещи названого младшего брата. В день ареста, а взяли Болта прямо на работе, у него при себе было несколько вещиц, так, безделушек-пустышек. Но сейчас это были для него самые важные вещи на свете.
Болотов вздохнул и, сняв защитный предохранитель, слегка потравил трос, проверяя работу катушки. Хреначит, падла.
Не хотелось идти. Но он сам вызвался вместо Шпунта, хоть и выиграл бой. А за базар… Болтуны по аксиоме долго не живут. А уж тем более сейчас.
– Че, ссышь? – участливым голосом негромко спросил дежурный, просунув голову внутрь помещения и слегка перекрывая свет.
– Ссу, гражданин Данилов, – честно сознался Болотов, продолжая проверять снаряжение.
– Не бзди, вернешься. Аду троих пока явно хватило, сегодня тишина как в морге, хе-хе. Главное, карту с ключами пошукай. Может, хоть ты до места допетришь.
Хорошо, выходил с утра – после густой овощной похлебки на сале и переклички, в которой, в общем-то, уже не было никакого смысла. Дольше можно продержаться.
Шапка, бушлат вместо бронежилета поверх рабочего комбинезона. Мачете с привычной рукоятью-пистолетом в ножнах на бедре, подсумки, на груди мотоциклетный кофр без крышки, куда собирать найденное. На ногах слатанные незадолго до Катастрофы ладные военторговские берцы Bafokeng 760/3 на тугой шнуровке – и как впору пришлись, завезти успели только под один сорок третий, к подошвам которых крепилась толстая набойка из технического поролона, чтобы не производить там лишнего шума. Умно, что сказать. Хоть как-то, но берегли, не просто голышом гоняли.
Часы, фонарь…
«Аптека», – подытожил Болотов и хмыкнул.
Но самое главное, на лбу у него был драгоценнейший ПНВ, без которого предстоящая вылазка была немыслима. Динамо-фонарь разрешалось включать только в крайнем случае, дабы не привлечь чего, а уж тем более Обходчика. Хотя чего у них тут на острове было… Хмарь. Одного этого уже достаточно. Только мало помогало, как показывала практика. Фонари исправно возвращались, а вот владельцы нет. Об огнестреле даже мечтать было запрещено. На погибшего тратили лишь одну гильзу, и то под своеобразный гробик, в который засыпалась щепотка пепла и засовывался клочок бумаги с кликухой «отъехавшего». Форпост был, пожалуй, самым маленьким кладбищем во всем мире, хоть из лейки поливай, авось гильзы оплеванными душами прорастут – по сравнению с той гигантской братской могилой, в которую превратилась Земля.
Респиратор не требовался, фон в «Лебеде» стоял нормальный. Но средство фильтрации воздуха все равно носили, хоть и для иной цели. Да и дозиметр таскали, береженого…
– Ладно, с богом. – Голос перекрестившего его Данилова вывел Болта из задумчивости. – Ты это… стучи, как чего… Ну, ты знаешь.
– Без сопливых разберемся.
Тяжелая дверь с негромким шумом поползла назад. Болт провел пальцем по тросам, сверху вниз, словно перебирая разноцветные струны, и еще раз подергал свой, провисший нижний. Гитара была не настроена. Оставалось надеяться, что его аккорд не будет последним.
Шлюз с лязгом захлопнулся, и Болт оказался во тьме. Сняв очки и на ощупь аккуратно засунув их в карман бушлата, он спустил на глаза с тихим писком проснувшийся ПНВ, и подрагивающий мир вокруг стал сочно-зеленым.
Изумрудный ад, м-мать.
– Клал я на тебя болт.
Смотря под ноги, Болотов стал неторопливо подниматься наверх, осторожно травя за собой разматывающийся шнур.
* * *
Болт поднялся на второй этаж – отделившийся от остальных бурый в лучах ПНВ трос Красина уводил вправо. План был прост: найти карту с ключами и, обследуя окрестности, спокойно спускаться, приближаясь к выходу – «спокойно» было ключевым словом – и стараясь не думать о призраках, всевозможные байки про которых со вкусом травились повсеместно после отбоя.
Щелк, щелк, щелк…
Свободная рука привычно легла на рукоятку мачете.
Тяжело ступая, он шагнул и тут же замер, услышав под ботинком шелест стеклянной крошки. В окружающей тишине звук показался оглушающе звонким.
Трос Красина здесь уже лежал на полу, протягиваясь по коридору и исчезая за углом. Двинувшись вдоль троса, Болотов смотрел под ноги, где на толстом слое пыли, среди разного мусора еще были различимы следы.
Еще между этажами он заметил, что характер следов Красина изменился. Сначала они были ровные и четкие, как и должно быть, когда наступаешь на поверхность полной стопой. Но потом расстояние между ними увеличилось в несколько ступенек, будто Женька неожиданно начал прыгать. А здесь уже создавалось ощущение, что он вообще стал передвигаться на цыпочках.
Уловив тошнотворный сладковатый запах, Болотов поспешно натянул намордник респиратора. И только повернув за угол, понял причину этих метаморфоз. Быстро огляделся, проверил коридор, по которому только что шел и, зафиксировав свою «линию», присел на корточки рядом с товарищем.
Красин бежал. Несся, не разбирая дороги, несмотря на снарягу и даже не бросив хабар. Спасался от кого-то или чего-то, что подстерегло его между первым и вторым этажами. Болт снова огляделся. Что бы ни преследовало горе-одиночку, но, настигнув его здесь, следов оно не оставило. И не тронуло трос, заканчивающийся в банке катушки на ремне распластанного в куче мусора Красина.
Крови, да и вообще каких-либо телесных повреждений или увечий, на первый взгляд не наблюдалось. В раскрытом рту несчастного белесые черви доедали язык. Поборов приступ тошноты и осторожно стянув с распухшего лица Женьки линзы визора, Болотов вздрогнул, наткнувшись на стеклянный взгляд широко распахнутых глаз, в котором застыл нечеловеческий ужас.
Что же такое увидел Красин перед смертью, что буквально законсервировало его глазные яблоки? Лучше не знать.
