Текст книги "Клетка"

Автор книги: Ирина Бакулина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

Убрав визор в сумку на груди, Болт стал шарить в карманах разгрузки трупа, нащупывая драгоценные ключи и карту. И то и то обнаружилось в наременном подсумке, чему Гена несказанно обрадовался, избежав необходимости шарить под одеждой, где разлагалась смердящая плоть. Спрятав находки в нагрудный карман, Болт разоружил Красина и проверил его сумку. Не густо – кастет, стандартный набор ходока – видимо, Женька успел навестить Сурьму или Дрына, кое-какая мелочь явно из камер, да и, собственно, все. Выходит, и он не дошел.

Бляха…

Откуда-то из недр здания эхом разнесся странный металлический звук – то ли упало что, то ли ставня на ветру хлопнула. Болт некоторое время прислушивался, а потом заторопился, пакуя вещи Красина.

Одежду заберут позже, когда тело окончательно разложится, и к тому же это будет не он. Хотя… Это решать будет проволока. Скелет же сгребут в мусорный мешок и снесут уже не в общую душевую, негласно превращенную в склеп, а в крематорий. Ходокам не улыбалось каждую вылазку наталкиваться на разбросанные по этажам останки сокамерников.

Покончив с сумкой, Болт посмотрел на товарища по несчастью и, оторвав клок от старой газеты, валявшейся рядом, аккуратно пристроил ему на светящиеся серебром глаза. Поднявшись и сняв с предохранителя катушку, двинулся обратно к лестнице, сматывая за собой свой и Красина тросы. Последнему он был уже без надобности.

«Линии» Сурьмы и Дрына парой уходили в глубину второго этажа налево. Положив на пол катушку Красина, Болт спустил на бороду «сопелку» респиратора. Тяжелый воздух пустой тюрьмы сейчас показался даже свежим и вкусным.

Щелк, щелк, щелк – успокаивающе отзывалось мачете на бедре.

Здесь следы были уже практически не видны, и ориентирами служили только зеленый и желтый тросы, уходящие в темноту коридора – один налево, другой направо. Продышавшись и снова натянув намордник, Болт двинулся влево, по более различимым следам Сурьмы. Через метров двадцать в зеленом мареве ПНВ проступил скрюченный силуэт с повисшими плетьми руками, прислонившийся головой с рыжими жидкими волосами к запертой двери изолятора.

Как и предполагал Болт, Сурьму успел найти Красин: на трупе кроме разгрузки не было никакого инвентаря. Нагрудная сумка пустовала. Но если он тут побывал, где следы? И почему он не отцепил «линию», как полагалось? Разглядывая пол, Болотов различал только еле видную старую цепочку от подошв, и свежую, свою собственную рядом.

– Хрень какая-то.

А вот внешний вид Витьки заставил содрогнуться. Из проломленного лба Сурьмы, превращая лицо в зловещую маску и пачкая дверь, на пол натекла приличная лужа запекшейся крови, в окулярах ПНВ чернея расползшимся мазутным пятном. Скрюченные пальцы в изодранных перчатках, сточенные до мяса ногти, от которых по двери от смотрового окошка вниз тянулись десять неровных кровавых полос. В повернутой к Болту щеке зияла неровная дыра, в которой виднелись кривые зубы.

Заглянуть в окно не получилось, помешала намертво приржавевшая задвижка. Выходило, увидеть помещение Сурьма не мог, тогда что он… услышал такого, что бился и рвал пальцы в клочья, пока не отдал концы?

В тюрьме помнили историю с одним из первых ходоков, который еле приполз обратно. Захлебываясь кровавыми пузырями, трясущийся в горячке, он умолял помочь ему с дверью, так как в комнате для свиданий его жена с сыном ждет. Зовут они его, смеются. Времени-то на встречу мало… Так и не оправился, совсем чердак снесло. А через неделю вовсе отъехал, так и не покидая лазарета. После этого помеченное черепом и костями помещение на первом этаже обходили стороной, на всякий случай затыкая берушами уши.

Выходит, Болт натолкнулся на новую аномалию? Он приблизился к двери и прислушался. Ничего. Но место все равно нужно будет пометить и приписать к нему знак вопроса. Он оглядел труп и опустился на колени, расшнуровывая ботинок мертвого коллеги. «Тебе-то уж точно теперь не понадобится».

Затем, сняв с ремня катушку Сурьмы, Болт зашагал обратно, на ходу глянув на часы. Оказалось, он бродил уже добрый час, хотя ему думалось, что он отсутствовал минут пятнадцать-двадцать. И за все время, не считая того звука на третьем этаже, пока никаких происшествий. В первую же вылазку Болту чертовски, сказочно фартило.

Переплюнь, а то жопу сглазишь, одернул он сам себя.

Щелк, щелк, щелк, щелк…

Добравшись до площадки, Болт положил катушку Сурьмы рядом с катушкой Красина и, по обыкновению немного продышавшись, двинулся за последней, желтой «линией», для очистки совести решив проверить все наверняка.

Вот тут его ждал сюрприз. И весьма неприятный.

Накаркал.

Коридор заканчивался тупиком.

Конец троса Ваньки торчал из банки катушки, зажатой между стеной и приоткрытой дверью одного из кабинетов. Изнутри сочилась тьма.

Болт вздрогнул, чувствуя, как покрывается гусиной кожей.

На двери размашисто было намалевано «ТЫ». Чем-то бурым с потеками. Чем, гадать не хотелось.

Больше ничего. Ни признаков борьбы, ни тела, ни хабара – ничего. Пыль, гряз, спертый воздух давно покинутого помещения. Катакомбы.

Впрочем, так оно и было.

Попасть внутрь кабинета Болт не смог – покрытая ржой туша двери не давалась ни в какую. И если честно, Болотову хотелось убраться отсюда как можно скорее.

Но что же случилось с Ванькой?

Неужели кто-то побывал здесь и отнес останки ходока в склеп? Но он бы знал об этом. Да туалетом и не пользовались-то уже сколько лет ни по прямому назначению, ни с появлением крематория. И почему в таком случае не забрали остальных…

И эта надпись… Хрень.

Но по правилам он должен был проверить. Оставив катушку на месте, Болт пошел назад к лестнице, двигаясь к туалету. Он был в склепе лишь однажды, но даже сейчас, увидев череду черных, покрытых пылью мусорных мешков, содрогнулся.

В первые дни обитатели колонии еще не наладили систему кремации, а когда окончательно запечатались, на улицу казались только в масках – вонь от трупов не попавших в колонию несчастных стояла чудовищная. Голодные собаки, а потом уже и обезумевшие люди, борясь за остатки жизни, у стен пировали долго. Заткнув уши, дежурные на вышках старались смотреть куда угодно, только не вниз. Страшно кричали люди.

Кости убрали многим позже. Взрослые и, что страшнее, детские, поменьше, – если оставалось что-то, кроме кровавых лохмотьев, бывших когда-то одеждой.

В бывшем сортире лежали Первые. Ходоки, медики, милицейские и охранники, да просто обычные люди – те, кто выбирался за периметр в догорающий город. Герои. Пройдя вдоль них, он вернулся, чтобы убедиться наверняка – следов нет.

Да какого черта тут происходит?!

Болт оглядел темное помещение, поводя лучом фонаря. Побитый кафель остался, а вот все, что отвинчивалось или выдиралось – двери кабинок, унитазы, писсуары, умывальники, – унесли еще в первые дни после Катастрофы. И зеркала. Особенно зеркала.

Уже разворачиваясь к выходу, Болт краем глаза зацепил в дальнем углу какое-то движение. Или показалось?

Он сделал несколько шагов, присматриваясь.

Не может быть. Но как его могли здесь оставить? За столько лет?

Забыли в спешке? Вероятнее.

Болт остановился, смотря на размытое зеленое пятно в отражении единственного уцелевшего зеркала, в окулярах бывшего лишь черным провалом. Сколько лет назад он мог спокойно стоять перед зеркалом, собираясь на работу? Тысячу. Миллион.

В другой жизни и другой Вселенной.

Болту вдруг захотелось посмотреть на свое отражение собственными глазами. Задрав визор на лоб, он взглянул в глаза ссутулившегося человека напротив и вдруг понял, как он устал. За все это время после войны. Просто устал так жить. Устал от одинаковых рож, приевшейся жратвы, от сраных распорядков.

От всего. До омерзения и тошноты.

Но поделать ничего не мог. Грустные глаза, которым очки с каждым годом требовались все сильнее, белые нити в бороде…

Болт еще раз посмотрел и, стянув перчатку, дотронулся до мочки уха.

До ареста он носил в ухе серьгу, подарок жены, потом ее конфисковали, разумеется.

Только вот в отражении серьга была.

Глюк какой-то. Может, слишком долго смотрел в визор и глаза еще не привыкли… Болотов протянул руку, чтобы тронуть отражение, и с ужасом понял, что пальцы коснулись чьей-то липкой холодной кожи…

Зеркала не было.

По ушам хлестнула сирена, и только через мгновение отдернувший пальцы Болт понял, что это истошно орет он сам. Он шарахнулся к выходу прямо по хрустящим костям. Вывалившись из склепа, Болт, продолжая орать, не разбирая дороги понесся в сторону выхода. На лестнице он споткнулся об катушки и кубарем скатился по ступенькам вниз, крепко саданувшись лбом. Что-то жалобно хрустнуло.

Добежав до шлюза, Болт с такой силой замолотил в дверь, что перепуганный дежурный не сразу открыл.

– К-кто там?.. – хрипло ожил на стене динамик.

– Я!!!– сажая связки, ревел Болт. – Открывай, твою мать!

– Пароль?

– Ты охренел, сука?! Я один выходил!

– Пароль, – дрожащим голосом испуганно настаивал изнутри Данилов.

– Курган!!! КУРГАН! Открывай, говорю!

Но дежурный не торопился, и Болотов уже начал звереть от отчаяния, когда шлюз, наконец скрипнув, стал отодвигаться в сторону. Не став дожидаться, когда дверь откроется полностью, Болт, наплевав на свои габариты, втиснулся в проем, опрокинув на пол заоравшего от неожиданности охранника, из руки которого вылетел пистолет.

Развернувшись, Болт закрутил ручку вентиля, быстрее закрывая спасительную преграду. И только когда створа встала на место и задвижка была опущена, он привалился спиной к двери, тяжело дыша загнанным зверем.

– Т-ты, твою мать, что… – со смесью страха и обиды исподлобья зыркнул Данилов, нашаривая на полу пистолет. – Что… Ч-что там…

Начиная справляться с дыхалкой, Болт открыл было рот, как вдруг с той стороны о створу что-то сильно ударило.

– А-а-а!!! – завизжал боец, трясущимися руками наставляя пистолет на Болта.

– Опусти ствол, придурок! – в свою очередь закричал Болотов, как ошпаренный бросаясь от двери.

– ЭТО ЧТО?!

– А Я ЗНАЮ?!

– Чего орете, козлы?! – В комнатку влетел начальник смены Захаров. – Я только засыпать начал.

– Изыди… изыди, – не опуская руку, в которой дрожал пистолет, жалобно лепетал Данилов. – Ангела-Хранителя призываю…

– Че ты там бормочешь? – проворчал Захаров. – Мозги себе призови. Ствол убрал.

Он выдернул пистолет из рук дежурного.

– А ты, Болтяра, рано чего так? Набрал?

– Что-то есть, – бледными губами пробормотал Болотов.

– Глянем. – Начсмены шагнул ближе, открыл крышку висевшего на груди Болта мотоциклетного короба и заглянув туда, плюнул. – Говно, – заключил он, бросая крышку на место. – Еще неси. И этого пердуна с собой забери, авось вдвоем лучше управитесь.

– НЕ-ЕТ! – во всю глотку заголосил Данилов. – Я туда не пойду.

– А в изолятор пойдешь? Зассыха, – презрительно бросил Захаров. – На.

И, сунув дежурному его пистолет, ушел обратно.

– Идем, – немного успокоившись, сказал Болт. – Карту дополнять будешь…

Данилов что-то буркнул, руки у него еще тряслись.

Ну хоть вдвоем. Не так страшно.

* * *

– Ну и на хрена ты опять влез? – устало спросил Калинин, опершись на стол и исподлобья смотря на стоявшего перед ним Болотова, под правым глазом которого багровел здоровый фингал от падения.

– Так по чести же, – пожал печами тот.

– По чести… Аське я бы что сказал?

– Я вроде в женихи не записывался.

– Ладно. Показывай, что там у тебя.

Болт послушно поставил на столешницу мотоциклетный кофр и, подождав, пока Калинин расчистит место, вывалил содержимое. Пока главврач деловито копался в давно обесцененной дребедени, стоявший Болт смотрел поверх кресла Калинина на старую мозаику-пазл, изображавшую витрувианского человека. Когда-то давно на уроках рисования долго собиравший головоломку один из зэков, бывший архитектор, с какого-то перепугу, вернувшись из Хмари, нарисовал поверх «полураспятого» идеально пропорционального человека план-карту «Лебедя», помечая особенными знаками какие-то ему одному ведомые закоулки. Этот пазл видел не каждый. В нем не хватало одного-единственного фрагмента – в голове.

– Нет, нет… – бормотал тем временем Калинин, низко склонившись над столом. – Да вы что, издеваетесь все, вашу мать, сам туда же клал…

– Опять мимо?

– Опять, – с досадой выдохнул врач. – Ладно, забирай обратно, разделите там как-нибудь между собой.

– Ты бы хоть сказал, что искать. Авось легче было бы. Туда ползать, знаешь, тоже не цацу танцевать, – сгребая хлам в короб, Болт еще раз мимоходом глянул на картину.

– Все-таки странный, да? – меняя тему и перехватив его взгляд, сказал Калинин. – Обычно ведь колонии в зданиях монастырей располагали, поэтому как почти крепость. Ее нарисовать-то и хотел, а получился наш «Лебедь». Его изначально как тюрьму возводили.

Когда Болт закрывал за собой дверь, то вдруг почувствовал, как холодеет от очевидной, все время бывшей у всех на виду догадки.

Глава 4. По делам его

3 июля 2035

Как и предполагал Болт, Мичурин принял «особые меры предосторожности», просто навалив на мешки с семенами большие, вставленные друг в друга и перевернутые тяжелые горшки. Возиться с ними времени не было. Бегло осмотрев мешки и ящики, он нашел знакомый рисунок, но, поскольку напрямую забрать черенки было нельзя, стал осматривать землю, мало ли выпало что. Вспарывать же мешки – только себя с потрохами сдавать. Немного пошарив вокруг, он наконец наткнулся на небольшую луковку и сжал ее в кулаке. Ладно. Что вырастет, то вырастет. В конце концов от души, да и времени у него уже совсем не было. Раз лежала рядом с «цветочными» ящиками, так может, орхидея какая.

Выйдя из теплицы и притворив дверь, он с большой осторожностью направился к баракам.

Оказавшись в камере, Болотов упрямо забил ботинок как можно глубже за толкан и, едва коснувшись подушки, моментально провалился в сон.

* * *

Хоронить Герцога собирались вечером. Ася, повязав поверх джинсов простынку – пара юбок у нее была, но выше колен, собрала косу, накинула на голову платок, взяла Библию и пошла к отцу Иннокентию, настоятелю храма Святой великомученицы Анастасии Узорешительницы и святителя Николая, архиепископа Мирликийского.

– Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа, Господи Иисусе Христе Боже наш, помилуй нас. Аминь. – Постучав, она открыла тяжелую дверь и вошла внутрь полутемного помещения церквушки.

Гроб с бугром был уже поставлен посредине, и над ним, что-то едва слышно бормоча, склонился дьякон Егор, позвякивая какими-то инструментами.

– Здравствуйте, – произнесла девушка.

– А, Ася, – поднял голову Егор. – Он у себя, проходи.

Ася пошла к знакомой дверце, прижимая к груди книгу и вновь ощущая странное чувство, будто иконы, во множестве развешанные по стенам, двигаются. Проходя мимо гроба, в котором лежал Герцог со скрещенными на груди руками, она обратила внимание на блюдце, стоявшее рядом на стуле, в котором посверкивало что-то золотое.

Поймав ее взгляд, Егор с какой-то плохо скрываемой неловкостью пробормотал:

– Иди-иди, мне работать надо.

У отца Иннокентия, как всегда, было натоплено. Вкусно пахло ладаном и чем-то еще. На старенькой печи посвистывал чайник.

– А, пришла, – поднялся навстречу Асе старенький отец Иннокентий.

– Благословите, батюшка.

– Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Господи Иисусе Христе Боже наш. Помилуй нас, аминь.

Отец Иннокентий прочел над склонившей голову девушкой короткую молитву и указал на стул.

– Дочитала поди?

– Да. – Ася послушно опустилась на указанный стул, пока батюшка закрывал дверцу, за которой возился с гробом Егор.

– И?

– Мне кое-что непонятно, – ответила Ася, вслушиваясь в странные звуки, доносившиеся оттуда, где был установлен гроб. Что-то похоже на «клац-клац».

– Чай? – предложил священник, снимая с прокопченного чугуна чайник.

– Да, пожалуйста.

– Так и что же тебе непонятно?

– Апокалипсис. Война. – Ася поправила косынку и положила книгу на столик.

– Так.

– Здесь написано, что Апокалипсис случился не сразу. Но ведь войны-то и не было как таковой. Все погибли разом.

– Да, – кивнул отец Иннокентий. – Сначала отключился свет. Упали самолеты, и вся техника, созданная человеком, вмиг умерла.

– Наш Апокалипсис не похож на тот, что в книге. И вообще, почему мы остались здесь, а не попали в Рай или в Ад?

Клак-клац-клац – звонко по блюдцу. После пары секунд тишины в дверь постучали, и в комнатку заглянул Егор.

– Батюшка, белыми шьем?

– Да белыми, белыми. Ступай. – Священник вздохнул и, разливая ароматный напиток по кружкам, неспешно проговорил: – У католиков, Ася, было еще понятие Чистилища, помнишь, я рассказывал? Так вот, человечество наказало само себя…

– Войной? – не поняла девушка.

– Жадностью. Алчностью. Трусостью, – ответил отец Иннокентий, присаживаясь напротив Аси. – В последнее время я думаю, что это самое Чистилище стараниями людей все-таки появилось. Эдакое нечто вроде тамбура между Раем и Адом… Наша Земля.

В дверь снова постучали.

– Простите, батюшка… – Егор замялся и показал садовые ножницы. – С лицом я закончил.

– Под корень делай.

– Ясно. – Егор исчез.

– Но ведь здесь написано, что Бог любит всех и каждого, почему он это допустил?

– Потому же, почему Он создал Землю, – мягко улыбнулся священник. – Это не ведомо никому.

– А зачем Он допустил Войну? И почему погиб Герцог?

– Ты веришь в Бога?

– Я Его не видела, – задумчиво нахмурила брови Ася. – Но получается, что Он – самый крутой решала?

Отец Иннокентий растерянно моргнул, подавил смешок и степенно кивнул:

– Он создал Землю и всех нас. Выходит, так. Но мы же договорились: никаких блатных слов.

– Извините.

– Знаешь, был такой раньше светлый христианский праздник Пасха, в котором на землю сходил Благодатный Огонь.

– Огонь?

– Да. Крестный тебе не рассказывал?

– Нет. Но как? – недоверчиво спросила Ася. – Прямо так и сходил? Откуда?

– То таинство было Великое. Господь как бы посылал нам весточку. И было предание, что в тот час и день, когда не сойдет Огонь на входящего в специальную келью священника, дни мира сочтены.

– А если у него зажигалка была?

– Нет. Служителя обыскивали. Это настоящее чудо, дочка.

– И в тринадцатом он не сошел, да? – со скепсисом догадалась Ася.

– Да нет, – вздохнул батюшка. – Сошел. Только мы замест Бога все для себя сами решили. Грешные дураки. Следом сошел и другой огонь…

– Простите, – смутилась Ася. – Я не понимаю… Поэтому у нас на часах нет стрелок?

– О чем ты? – не понял батюшка.

– Ну, чтобы дни не считать.

– Да… – помолчав, ответил отец Иннокентий. – Может быть. Наверное. Не знаю, дочка. Разве это важно сейчас.

– А где он сейчас?

– Бог? Везде.

– А почему Он не помогает нам?

– Испытывает. Видит, что натворили. Надеется, что одумаемся. Только вряд ли, поздно уже…

– И кому теперь верить… А Герцог? – Ася бросила взгляд на гроб. – Что он сейчас?

– То нам неведомо, – вздохнул священник и покачал головой. – В любом случае у вас сейчас дела поважнее. Нового бугра выбирать придется. Им придется.

– Вы же сказали, без блата.

– Прости, дочка. Забылся. Но времена нынче такие. Сам ведь не без греха.

– Зачем?

– Чтобы порядок был… Но тебе не стоит. Не надо.

В каморку зашел Егор, поставил перед отцом Иннокентием прикрытое салфеткой блюдце.

– Готово.

– Молодец. Ступай с Богом.

Егор ушел, а отец Иннокентий, помедлив, снял салфетку. На блюдце лежали золотые зубы и яркие кровавые перстни Герцога. Асю передернуло.

– У нас теперь нет времени, дочка… После похорон стая будет голосовать за нового бугра.

– И что будет? – сглотнув вязкую слюну, тихо спросила Ася.

– Война будет, – ответил священник, набросил салфетку обратно и отпил глоток чаю. – Грызня за трон. Нужна система, порядок. Его нельзя нарушать.

– А зачем вам… это?

– Хабар, – внезапно цинично ответил отец Иннокентий. – И память.

Почувствовав подкатывающую к горлу тошноту, Ася встала.

– Я, пожалуй, пойду.

– Тебе бы исповедаться да причаститься.

– Поняла.

Идя к выходу, девушка мельком взглянула на гроб, в котором лежал Герцог. Лицо его казалось каким-то серым, губы были зашиты белыми нитками, словно зачириканы маркером, а скрещенные на груди кисти под кровавыми тряпками стали короткими, как у ребенка.

Вернувшись к себе, Ася сорвала с головы платок, посмотрела на себя в осколок зеркала. А потом упала на кровать и зарыдала, уткнувшись в подушку.

* * *

Герцога кремировали по всем обычаям как церковным, так и нововведенным тюремным, положив голое тело на решетку – драгоценные шмотки и парусину уже давно тратить перестали, а цацки и пробрякухи с золотыми зубами будут потом специально разыграны на аукционе – в большой чугунный бак. Раскрывался он наподобие барбекюшницы – хоть сравнение было точным, но и довольно зловещим. Когда отец Иннокентий заканчивал отпевание, прокопченная конструкция с ржавым стоном закрывалась, и в ее бока ввинчивались несколько трубок, подсоединенных к метановым огнеметам. Ну а дальше привычное дело техники: прибавить-убавить, подождать, пока остынет, отсыпать щепотку того, что когда-то было криминальным авторитетом, в пустую гильзу и заткнуть бумажкой с криво выведенной погремухой. Остальное поместить в коробочку и положить в крохотную могилу – словно для кошки какой – на территории церкви.

– Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа, аминь, – в который раз перекрестился отец Иннокентий, большим пальцем вдавливая гильзу с остатками Герцога рядом с остальными «гробиками».

Так попрощались с последним криминальным авторитетом колонии.

* * *

Солнце опускалось за линию горизонта, по небу ползли тяжелые грозовые тучи. Последние лучи скользили по бескрайней степи, когда меж камнями ползком пробирался разведчик Железных. Впереди виднелась его цель – огромный склад боеприпасов.

Было уже совсем темно, когда Железный вытащил из заплечного ранца очки ночного видения и натянул их поверх каски. Теперь окружающие предметы он видел куда лучше. Внезапно начался дождь, а поскольку очки не были водонепроницаемыми, разведчик поспешил их снять и поскорее спрятать обратно в ранец. Теперь перед ним стоял вопрос: что делать дальше? Даже если он доберется без очков до базы, то есть вероятность, что от воды они уже испортились, а там, в темных коридорах, без них он просто заблудится, и скорее всего тогда его убьют. Железный решил, что очки каким-то образом нужно проверить прямо сейчас, но как их не залить? Взгляд разведчика упал на старую ржавую трубу, внутрь которой он с легкостью мог залезть. Забравшись в трубу, он надел очки и покрутил головой.

Порядок. Можно двигаться дальше.

Глава 5. Ожидание

Утро 4 июля 2035

В тусклых лучах едва пробивавшегося раннего солнца нависавшая над колонией Хмарь была похожа на вату, щедро облитую золотом. Кочет трижды «позвал солнышко на небо», и в птичнике деловито заворочались наседки в ожидании бабы Мани с тазом зерна. Огласились хрюканьем пахнущие тяжелым духом зверя загоны.

Отец Иннокентий зазвонил к заутрене. У открывшегося «ларька» выстроились нетерпеливые мужики за сигаретами. Табака нормального, конечно же, давно не было, поэтому пользовали местную травку, к которой, к слову сказать, довольно быстро привыкли. Тоже иногда как валюта шла.

Было влажно с ночи, но дышалось хорошо.

Первым в свои владения пришел Савелий Павлович и стал раскрывать теплицы, с удовольствием вдыхая загустевший за ночь, настоявшийся аромат зелени. По нынешним меркам можно было с уверенностью сказать, что в огородах Мичурина росло практически все и созревало по два раза в год. Огурцы-помидоры, перцы, баклажаны-кабачки-тыквы, всевозможная мелкая зеленушка для супов и салатов, зерно для баланды, скота и птицы, кукуруза, крыжовник и малина, даже умудрились подняться пара яблонь и одна слива. Ну и конечно же, мать-картошка, над взошедшим полем которой было распято пугало в истлевшем бушлате и с покачивающимся на ветру шлангом. Такая и сякая, белая и розовая, выбирай не хочу. Глаз не нарадуется. Кое-какая травка и табак тоже росли.

Не забыл Савелий Павлович и про различные подкормки и удобрения, которые за последние годы берег как зеницу ока и тратил только в особых случаях – у старика и так все перло как на дрожжах. Этому в основном способствовала продукция, щедро поставляемая из сортиров и хлевов. Не, ну а че, куда девать-то? Не пропадать же добру.

Молодец был мужик. Всю колонию кормил, а в свое время народ ворчал на частников. Косился. А вон оно вышло-то как.

Послышался шорох крыльев, и на плечо Палыча опустился сычик.

– И тебе доброе, малыш, – поприветствовал старик. – Хозяйку привел?

Вскоре подтянулись остальные. Колония просыпалась.

* * *

Пил бы, ел бы, срал бы, спал бы, да не работал николды. Вор ворует, остальные вкалывают.

Болт поправил очки и снова приналег на лопату.

«Пленные румыны» наваливались на картошку. После вылазки в Ад ему перепала пара «джорджиков» и наряд на свежем воздухе. И на том спасибо. Он обрадовался, так как любил поболтать с Мичуриным, да и Аська с горсткой подруг сегодня была под присмотром не только молчаливого Васяна.

Хотя чего ссыковать, тут весь квадрат под обстрелом. Вон еще двое экземпляров дефилировали между грядок с подсолнухами. Семки-то все любят. Да и масло, ясен пень.

Пощелкивают, ржут. Придурки.

В стороне на «прокуренных» кирпичах чадила дырявая бочка, к которой то и дело сносили ботву. Иногда огрызалась искрами, когда с дури шарахали по бочине лопатой.

– По субботам – не работам, а суббота каждый день! – заключил пригнанный в помощники Шпунт, складывая выкопанные клубни в небольшую тачку. И тут же заключил: – М-мать!

– Базар фильтруй, – буркнул Болт, с хрустом всаживая лопату в грунт и поддевая очередной куст.

Шпунт перехватил его взгляд, мазнул по девкам, их спинам и крепким задам, обтянутым джинсой. Выцепил беглым взглядом знакомую пеструю косынку. Сунул в рот самокрутку.

– А че не слышали? Сикухи. Все о трахе давно, если не уже. Вон у Варьки корма какая ладная. Пантюху^[10] покрасивее сунешь и бацай гормон до усрачки, раззудись плечо. Им сейчас больно много надо-то? Помнишь Дуньку Вырвиглаз? Арбуз через соломинку досуха выжимала. Во баруха была…

– Не уже. – Болт посмотрел на Асю и вспомнил журналы и книги, которые столько ей таскал. – А откуда ей другой взяться.

– Оттуда.

– Гнилой.

– Вижу. Эти тоже говно. Думаешь, на нее глаз нет? А, крестный?

– Нет.

– Угум.

– Разорву.

– Вж-у-ухнем!

– А если тебя?

– А тебя?

– Это нормально, – отозвался любимой присказкой Шпунт и ссыпал новую порцию клубней в уже частично заполненную таратайку. Чиркнул. Причмокнув, задымил.

Хорошей Шпунт был масти. Типа довоенный Машков такой. А похож, чертяка. Хоть и придурок, по-своему, конечно. Но не из этих. Чье говно типа лучше пахнет. С таким в поле срать можно. Одно слово – мужик.

В одной из запотевших теплиц Мичурин заботливо подвязывал помидоры, попутно прихватывая дошедшие в корзину, а Ася пропалывала кабачки, что-то тихо напевая. Из довоенной попсы – где успела услышать? Видимо, в библиотечку кто-то из последней вылазки притаранил. Девчачье. Глупое. С рифмой типа «любовь-морковь». Тыц-тыц. А выводила как колыбельную, неумело, тихонько, на грани. Сама не знала-то.

Словно ребенку.

С распевом.

Страшно.

Упрямые русые локоны собраны резинкой в хвост, выбивающийся из-под косынки. Сидит на корточках, в сланцах и старых «левисах», на которых сохранилась гордая пуговица c орлом и надписью United states of America. E Pluribus Unum. Quarter Dollar. Где достала, у кого – загадка. Выменяла, не иначе, или в очередном рейде нашла. Хотя это вряд ли, ее далеко даже под тройным присмотром не выпускали, а из близких мест все уже давным-давно повыгребли.

Как быстро она выросла. Воспитанная среди чудовищ, самые безобидные мысли которых были разве что о трусах ее и сверстниц. Сладкий, восхитительный запах невинности, от которого, словно в ломке, кидало в испарину. Звери.

Шмыгает. Подпростыла. Опять шастала невесть где без спросу. Егоза, коза-дереза. И сдавать девку Калинину не хотелось. Что он, западло какое. Видимо, позавчера, на смене в прачечной. Тоненькая, встрепанная, как ее Яшка. Старается. Руки в перчатках красивые, гибкие. Пальцы – мечта пианиста. В одной тяпка, другая свободна. Вырывает сорняки, потом рыхлит. И снова.

И снова.

А Болт, копая, смотрел и смотрел.

Эх, Веснушка.

Шестнадцать лет. Не такое юношество должно у нее было быть.

А какое?

– Басня! – ни к кому не обращаясь, объявил, задымив и сбивая с мысли Болта, Шпунт. – Мартышка и очко. Его понюхает-полижет. Очко не действует никак…

Охрана хрюкнула, девчонки нарочито смущено запищали.

– Иди ты, – усмехнулся в бороду работавший Болт. – Обороты-то держи. Девки же…

– Это нормально, – беззаботно, как ни в чем не бывало откликнулся Шпунт.

Но мысли все равно возвращались к крестнице.

Подружки, тусовки, веселый девичий щебет, последний айфон, с которым она спала бы чаще, чем со своим прыщавым парнем. Слушала Кайли или Оксимирона. Слава богу, что интернет не застала. Мозги чистые. А так не вылезала бы из сетевых магазинов и потом ломалась в очередной шмотке или купальнике, чтобы подразнить мальчишек, вбегая в воду на озере. Либо выбирала между «Каппа-маки» или «Филадельфией», сидя в разрекламированном «японском» ресторане, в котором по обыкновению азиатов не было. Первый секс, от которого сносит голову. Ревность к подругам. Первая пощечина от предательства, когда начинается взрослая жизнь, навсегда прячущая ребенка под ожесточившимся, покрытым рубцами сердцем. Учеба, аспирантура, потом загс, ребенок-дом-работа, ребенок-дом-работа, Турция или Египет… И рутина, как замкнутый круг, из которого нет спасения. Сраный Уроборос, сожравший Питера Пэна вместе с хвостом. Стареющие родители, нянчащиеся с долгожданным внуком. Но все же еще живые.

«Некоторые птицы не предназначены для того, чтобы держать их в клетке. Их оперение блистает сказочными красками, песни их дики и сладкозвучны»^[11].

Как же на самом деле это все было игрушечно и смешно. Детский домик с пластмассовыми куклами. Только кукол больше не было, а вот домики остались. Сломанные и пустые.

Навсегда.

У пластика и воспоминаний нет срока годности. У людей есть.

И вот когда нас лишили всего этого говна, мы по-настоящему стали думать. Да только поздно уже. Но может, именно сейчас мы и стали по-настоящему подходить под понятие «человек». Вот теперь, когда шарахнуло по башке всем и сразу, оставшиеся стали людьми?

Пожизненные, насильники, матерые и петухи. Каталы и гондурасы. Правые и неправые. Глиномесы. Охранники, женщины, старики. Дети…

Такие вот девчонки, рвущие сорняки.

А кто-то там, за Хмарью, если он действительно есть, качает головой и смотрит.

Глядит на осколки.

На них.

И ничего не делает.

Ни-че-го.

Плевать он на них хотел.

Клал большущий болт…