Текст книги "Время гарпий"

Автор книги: Ирина Дедюхова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 57 страниц) [доступный отрывок для чтения: 24 страниц]

И её саму восхищала эта удивительная возможность вдохновлять других – на творчество и любовь. Она никогда не отделяла себя от искусства, а свое пение – от любви. Но искусство было для нее всегда намного больше, чем обычная человеческая жизнь, хотя она терпеть не могла этого определения «обычная человеческая жизнь», слишком хорошо зная, что любое творчество делает жизнь необычной.

Главным в искусстве она считала понятие «души», твердо веря, что душа любого, самого далекого от искусства человека – может погибнуть, если вовремя не наполнится высшей гармонией классического искусства. Аристотель считал, что душа, обладающая целостностью, есть не что иное, как неотделимый от тела его организующий принцип, источник и способ регуляции организма, его объективно наблюдаемого поведения. Все, что есть человек в жизни, она считала проявлением души, которую древние греки называли «энтилехией тела». Душа, с их точки зрения, была неотделима от тела, но при этом не проявлялась внешне, была имматериальна, нетелесна, тем, благодаря чему человек жил, ощущал и размышлял. Но, читая изречение Аристотеля «Душа есть причина как то, откуда движение, как цель и как сущность одушевленных тел», она иногда видела страшных черных птиц с женскими головами, круживших над городом. И нисколько не сомневалась, что те хищно высматривают эту «имматериальную энтилехию», умея легко отделить ее тела.

Все чаще встречая людей, уже с начисто снятой «энтилехией», она поражалась тому, как мало им надо от жизни. Само это слово являлось достаточно сложным сакральным понятием, составленным из существительного «осуществленность», прилагательного «законченный» и глагола «имею». Бездушные создания, никогда более не знавшие насыщения, будто самим себе пытались доказать собственную «осуществленность» – обладанием того, что принадлежать им никак не могло. Они чувствовали себя живыми, если имели дорогие часы, украшения, недвижимость, роскошные туалеты… Но вряд ли при этом осознавали, что «иметь» нематериальная энтилехия могла лишь творческую силу, приближаясь в этом обладании к замыслу творения.

И в философии Аристотеля энтелехия являлась внутренней силой, потенциально заключающей в себе цель и окончательный результат. А душа, как «первая энтелехия организма», в силу которой тело, располагающее лишь «способностью» жить, действительно живёт, пока оно соединено с душою. Таким образом, душа являлась тайным смыслом и формой жизни, а вовсе не материей или «субстратом».

Не отрицая того, что все проявления души являлись единственно достойной человека «формой жизни», примадонна могла бы поспорить с Аристотелем насчет «субстрата», точно зная, что «душа – есть нечто до ужаса реальное», как выразился ее любимый писатель Оскар Уайльд в романе «Портрет Дориана Грея».

Когда-то давно она много лет молила бога, чтобы он дал ей возможность исцелять души людей. Она уже сама не помнила, когда в ней возникло такое желание, но никак не могла отказаться от этого странного стремления. И однажды она отчетливо поняла, что у нее давно имеется эта возможность исцелять, а ее орудием является ее голос. Для нее это было самое чудесное открытие! Ей не раз говорили, что у нее – «мощная энергетика», а многие после ее концертов признавались, что «забывают о своих болезнях». Испытав в жизни множество художественных и творческих потрясений на самых прославленных оперных сценах мира, по-настоящему счастливой она почувствовала себя лишь когда Глашенька и Мария Геннадьевна шепотом ей поведали, что многие мамы регулярно водят на ее концерты своих приболевших деток. Старушки тайком их пристраивали в боковых ложах, чтобы не раздражать администрацию и других зрителей. Детям надо было слышать ее голос, от которого им становилось значительно лучше.

В дверь осторожно постучали и примадонна негромко ответила: «Входи, Николай!»

В кабинет с отсутствующим видом вошел красивый высокий мужчина в тщательно вылизанном норковом полушубке. С повышенным вниманием он осмотрел скромное убранство ее кабинета, будто был здесь в первый раз, намеренно стараясь не глядеть ей в лицо. Примадонна только вздохнула, понимая, что разговорить его будут нелегко.

– Да, Коля, проходи и садись! – сказала усталым и слишком озабоченным тоном дива.

По всему ее виду было совершенно непохоже, будто она хотела оправдываться или объясняться в отношении письма, предоставив ему единоличную возможность целый день растолковывать ее поведение журналистам за нее. Совершенно выбитый из колеи Николай прислонился к косяку двери, чувствуя внутреннее опустошение.

– Сразу скажу, что еще раз возникни это письмо – я бы опять его подписала, а потом бы опять отказалась, – сухо сказала она, заметив его недоумение. – Добавлю, что это я попросила опубликовать письмо твою знакомую журналистку, которой ты много давал интервью, да только она их не печатала. Уверена, ты ее тоже просил напечатать это письмо раньше, но тебя она не послушалась! А как я позвонила, она тут же напечатала! Не смотри на меня так, я нисколько не сомневалась, что назначат не тебя!

– А мне был нужен этот скандал? Зачем мне это письмо… сейчас? – дрогнувшим голосом тихо спросил ее танцовщик.

– Ты пока плохо понимаешь, куда ввязался и где оказался, – строго ответила дива. – Думаешь, все «просто так»? Просто так очутился в главном театре страны, просто так стал премьером с мировой известностью и преемником всех наших муз? А платить за это не хочешь?

– Да сколько уж можно платить-то? – взорвался Николай. – Я мало на сцене плачу? Может, я не выкладываюсь или где-то себя жалею?

– Нет, ты, похоже, совсем не понимаешь! – разочарованно заметила дива. – Все у тебя отнюдь не «просто так»! Ты стал воплощением музы, насколько я понимаю. Это по твою душу здесь уже гарпии появились.

– Кто-кто? – переспросил Николай. – Это те тетки из пресс-службы театра?

– Боже мой! – сама себе прошептала дива, закрывая лицо руками. – Только от них удалось избавиться… Иной раз думаешь, а зачем этот талант? Куда с ним? Одни проблемы от него. Только сделаешь шаг вперед, так желающих на твое место столько, что не успеваешь уворачиваться…

– Постойте, вы о чем? – почти сочувственно спросил Николай, помимо воли поддаваясь чарам ее волшебного голоса, хотя дал себе слово ни в коем случае им больше не поддаваться.

– Гарпии в театре! – без обиняков рявкнула дива верхним регистром. – Среди них есть такая гарпия-паразит. Сама она очень редко летает и почти не ходит, самостоятельно она вообще крайне неуклюжа. Но очень хорошо умеет цепляться к кому-нибудь, даже всю душу сразу не снимает со своего конька, долго ездит на нем… пока… пока… неважно! Но уж и ее «конек» с ней на загривке – думает и действует только так, как она захочет. Но если она появилась, где-то прячется вторая, быстрая. Еще у Гомера было сказано, что они всегда вдвоем действуют. Одна паразитирует, а другая – устраивает скандалы, всякие дикие, явно ею придуманные происшествия… как это нынче говорят – «провокации». Но она очень сильная, способна отвести глаза всем, кроме…

– Каллиопы? – фыркнул премьер.

– Ты знаешь? – недоверчиво спросила дива.

– Нет, просто та журналистка, с которой вы вместе устроили мне провокацию с письмом, в точности так, как вы сейчас двух гарпий описываете, – несла такую же чушь, когда я ее по-человечески просил письмо опубликовать до избрания нашего директора. Тоже про гарпий сказала, намекнув, что мне теперь поможет лишь… Каллиопа из древнегреческой мифологии. Ну, что тут скажешь? В принципе, все люди взрослые, сами прекрасно разбираются в мифологии… Мне в шубе жарко уже, можно я пойду?

– Сними шубу и сядь! – скомандовала дива отвернувшемуся в сторону премьеру. – Коля, это до такой степени не «мифология», что я это увидев в коридоре опять, орала благим матом! Меня Глашенька с Марией Геннадьевной едва в чувство привели! В детстве я пережила блокаду, ты в курсе?

– Ну, да, в курсе, – скучным голосом произнес Николай. – Читал ваши воспоминания в театральном музее. Когда началась война, вам было два года. Первыми вашими словами, кроме слов «папа» и «мама», были «аого!» и «анитки!», что означало «тревога» и «зенитки». В бомбоубежище вы все время громко плакали, хотела хлебца. Вокруг люди ворчали на вашу маму: «Опять эту крикуху принесли!» Потом вы пишете, что так, наверное, и прорезался ваш голос. Я могу идти?

– Коля, я там пишу, что одно из самых страшных воспоминаний того времени для меня был умерший от голода человек в подъезде. Я крохой была, но как закрою глаза, это зрелище до сих пор стоит перед глазами, – ответила примадонна, поднимаясь с кресла. – Одного я никому никогда не говорила, что это был не какой-то незнакомый человек, это была бабушкина подруга тетя Люда, она жила в нашем подъезде. Мы пошли с бабушкой ее проведать… У нее перед смертью пропала единственная ценная вещь – старинная камея. Кто-то ее снял и положил ей в руку горбушку хлеба. Моя мама зашила ее труп в простыню и отвезла на санках на площадь Восстания, недалеко от Московского вокзала. Там постоянно шли обстрелы, поэтому трупы красноармейцы вывозили раз в сутки. Горбушку мама размешала в чае, и мы помянули тетю Люду.

Николай снял шубу, усадил протянувшую к нему руки женщину и сел в кресло рядом с ней, взяв в свои руки ее трясущиеся ладошки.

– Отец ушел на фронт в первые дни войны, а мы до конца зимы 1942 года оставались в осажденном Ленинграде – тихо сказала дива. – Весной 1942 года нас с мамой, бабушку и тетю с моей двоюродной сестрой Маринкой эвакуировали по Ладожскому озеру по Дороге жизни в Вологодскую область. Мы там все жили до конца войны. Эта земля спасла меня от смерти.

Николай подошел к шкафчику, где стояли чашки, взяв одну побольше, он наполнил ее водой из графина и подал примадонне. Та, сделав пару глотков, благодарно улыбнулась.

– Я читал, как вы, вместе с Маринкой, таскали жерди из чужих изгородей на растопку вашей печки, – сказал он извиняющимся тоном. – Как вы по вечерам караулили деревенское стадо и помогали загонять коров по домам, выпрашивая за это пирожок или яичко. А когда вам соседка подарила цветок жасмина, а вы пришли домой счастливая, то мама вам сказала, чтоб больше цветочки не брали, а просили хлеба. Это очень напоминало рассказы моей мамы о послевоенном детстве, поэтому я хорошо это запомнил.

– Я не стану тебе пересказывать свою официальную биографию, – успокоила она его с грустной улыбкой. – Расскажу тебе то, чего в нашем обществе рассказывать было не принято. Мы занимаемся сферой человеческой деятельности, которая основана на чувствах, на фантазиях, видениях и пророчествах… И пытаемся делать это в обществе, где долгое время отрицалось все, что нельзя потрогать руками. Но наполненные зрительные залы говорят только о том, что люди вовсе не склонны сводить все в своей жизни к материальному. Знаешь, зачем к нам приходят?

– Зачем? – поинтересовался Николай, чувствуя, как постепенно с его души спадает какой-то тяжелый груз, нестерпимо давивший его весь день.

– За прекрасными воспоминаниями! – ответила дива, поднимая бокал с водой, как кубок.

– Хотелось бы, чтобы и у нас оставалось больше самых прекрасных воспоминаний, – вздохнул он в ответ.

– В детстве мы постоянно ходили с бабушкой к тете Люде, – продолжила дива. – У нее была шкатулка с украшениями. Конечно, после голода Гражданской войны в ней оставались лишь менее ценные вещи, но как мне нравилось перебирать их! Я не помню, когда эту камею подруга бабушки надевала на меня, но она говорит, что, когда я была маленькой, я любила сидеть в ней на ковре и играть фарфоровыми статуэтками и украшениями тети Люды. В окно я смотреть не любила, потому что с этой камеей на шее мне виделись огромные черные птицы с женскими головами. Муж тети Люды погиб еще в «Брусиловском прорыве», дочка умерла от тифа в Гражданскую, а перед самой войной забрали ее сына. Как она рассказывала бабушке, вместе с чекистами за ним пришел человек, на плечах которого сидела эта ленивая гарпия. Тетя Люда ее увидела и поняла, что больше никогда не увидит сына. И такую же гарпию я увидела на днях на плечах Антона Борисовича, который с вашей балетной труппы берет деньги за каждый выход на сцену и за участие в гастролях.

– Вы ничего не путаете? – как можно равнодушнее поинтересовался Николай.

– Понимаю, насколько дико это звучит, – сокрушенно покачала головой дива. – Но ведь этот страх, этот морок, обрушение всей жизни, эта власть… все это тоже не «просто так»! Мы испытываем полную власть над зрительным залом на короткое время, а сколько приходится за это платить?.. Мне кажется, этот «материализм» так упорно навязывался, чтобы люди не верили собственной душе, считали себя неодушевленными предметами. Это ведь тоже не «просто так»! Бабушка мне перед смертью рассказывала, что эта необычайно редкая камея у ее подруги Людочки осталась от дяди-путешественника последней памятью о ее семье. Камея позволяла видеть воочию то, что обычно имеется в виду под «греческой мифологией». Я так понимаю, что никакая это не «мифология», это зашифрованные знания о природе искусства. Ведь в искусстве человек ближе всего подходит к роли Творца. Слишком много зависит от этого творчества, ты же сам чувствуешь, наверно.

– Ну, мне говорят, что это у меня самомнение, что это такой синдром мессии, – усмехнулся премьер.

– Умоляю! – воздела руки к низкому потолку своей каморки дива. – Ты видел, что иногда творится с людьми в зале! Это не «синдром мессии», а обычное чувство собственной миссии. Если в результате пробуждаются добрые чувства, то… мир на полградуса становится лучше! Поэтому столько преград возникает на пути, ведь многим надо совсем не этого.

– А чего им надо? Кому мы мешаем? – с нескрываемым отчаянием произнес Николай.

– Тем, кто вовсе не заинтересован в том, чтобы люди становились лучше и духовнее, – пожала плечами примадонна. – На таком фоне слишком будет бросаться в глаза отсутствие души в них самих. Любые силы, не освященные движением души, всегда направлены против лучшего, что есть в человека. К сожалению, всегда! Поэтому я и говорю, что достигнув в искусстве таких высот, якобы «просто так», ты не можешь оставаться в стороне, ты неминуемо подвергнешься атаке гарпий. И лучше всетаки понимать, что происходит, чем оставаться в неведении.

– Я сегодня полностью исчерпал «неведение» на свой счет, – ответил премьер, подходя к ноутбуку дивы и набирая какую-то ключевую фразу в поисковике. – Сегодня весь Интернет цитирует какую-то колумнистку, разъяснившую всем, почему меня нельзя назначать директором театра. Вот, послушайте!

Делать этого ни в коем случае нельзя, несмотря на мою личную симпатию к Николаю. Николай – свой. Поэтому за него просят и другие деятели, и наша примадонна. Он – тусовщик. Но у него нестабильная психика, на репетициях он дергает молодых танцоров, впадает в истерики. Нынешний директор – идеальный директор Театра, лучший из всего, что только возможно в России. Дай Бог ему продержаться подольше!

– Ну, понимаю, тебе обидно и больно, – прокомментировала дива. – Эта девушка здесь появлялась на «Травиате» в безвкусной шляпке, ее директор к себе в кабинет приглашал, она потом писала о нем, какой он – «дуся». Ты хотел бы, чтобы она о тебе написала, что ты – «дуся»? У нее нет образования, пишет неграмотно, ничего не значит. Но, заметь, у директора психика стабильная, а она понимает, что он здесь не работает, а «держится». Напоминает стиль Шарикова из «Собачьего сердца» Булгакова: «Психика у меня добрая!» Бросил бы ты это читать, Коля! И, пока не забыла, мне кажется, что на эту фразу ты прочтешь ответ Каллиопы, а принесет тебе его – Эрато. Я чувствую, что скоро произойдут страшные вещи, и ты окажешься в опасности! Тебе нужна поддержка старших муз! За этим тебя и позвала.

– У меня сегодня был страшный день, – пробормотал Николай. – Что еще за жребий может выпасть после обычного письма в поддержку кандидатуры? Распнут на Красной площади? Вы понимаете, насколько это было больно?

– Коля, я не стану с тобой хитрить и изворачиваться, – ответила примадонна. – В моем возрасте гораздо сложнее признаться, что это я попросила опубликовать это письмо нашу общую знакомую. А почему… скажу тебе прямо. Эта увядающая гламурная красотка – тоже муза, связывающая таким… «общечеловеческим» высших и младших муз. Кстати, мне всегда казалось, что прежде нас намеренно разделяли. Да и нынче, когда всем нет разницы, как мы живем, когда с нас собирает деньги человек с гарпией на плечах, – эта женщина больше разъединяет нас, чем соединяет. Но она и ее болтливость, желание лично попиариться на нашей беде… наша единственная надежда. Возможно, все это происходит с какой-то высшей целью, которую мы должны принять и осознать.

– Я при определенных допущениях своей неустойчивой психики могу допустить, что вы или я – действительно имеем какое-то отношение к музам, – с улыбкой сказал Николай. – Но допустить, будто наша знакомая на красном «Ауди» – тоже муза… увольте!

– Нам нужно объединиться! – перебила его дива. – Все говорит о том, что нам надо призвать старших муз!

– Вы так говорите, будто…

– Будто я – Полигимния, а ты – Мельпомена? Так и есть, мой дорогой! Так и есть!

– Ну, это же… чушь собачья, простите! – почти в отчаянии сказал премьер. – Хотя удобно, проверить наверняка никак нельзя!

– Все специально устроено так, чтобы мы соответствовали этой стезе – по свободному выбору, ничего не зная наверняка, – рассмеялась дива. – Но как верить в свою необычность и избранность – сколь угодно, да? А хотела спросить тебя, Коля… Ты в бога веруешь?

– Да, меня даже в крестные отцы приглашали, – недоуменно ответил он.

– А ты Бога видел когда-нибудь?

– Нет! Но я…

– Но ты все равно веришь, даже твердо не зная, придет ли к тебе смерть окончательно или ты предстанешь перед Его Ликом – все равно веришь в Него и делаешь свой выбор, верно? – ответила дива. – А если бы ты все знал точно, то в чем бы был твой выбор? Ну. Наверно, это тоже был бы выбор, но уже под страхом наказания, отнюдь не свободный.

– И все же должен быть какой-то знак, подтверждение, – нерешительно сказал Николай, почти уступая ее логике.

– Когда нас вывезли с бабушкой из Ленинграда, я все время спала. Мне было очень больно просыпаться, – тихонько продолжила рассказ дива. – Однажды, вместо обычного сна с ночной бомбежкой мне приснилось странное место у моря. Там стояли столики со свечками в бумажных пакетах, защищавших их от теплого бриза. Передо мной была маленькая тарелка настоящей манной каши, немного. А рядом сидела темноволосая яркая женщина. Она сказала, что много каши есть сразу нельзя. У нее были странные часы. Мне казалось, что они – живые.

– С… с львиными ножками? – взволнованно спросил Николай.

– А откуда ты?.. Ну, конечно! Ты же их тоже видел, а только делаешь вид, – догадалась дива. – Нехорошо, Коленька, старших обманывать!

– Мне всегда казалось, что это был сон.

– Это так всем кажется, для полной свободы выбора, – ответила дива. – Так вот эта женщина вынула из часов пакет манки. А мама рассказывала, что бабушка очень переживала за меня. И на счастье обнаружила пакет с манкой у меня в подушке! Она решила, что этот пакет случайно там оказался. Даже вспомнила, что покупала его в бакалее накануне войны, а потом никак найти не могла. Мы варили манку на воде, понемногу начали есть.

– А мне эта женщина ничего с собой не дала, – опять обиделся Николай.

– А меня эти «живые» сны просто спасли, к лету я в них уже могла съесть небольшой обед. Снились не часто, но я стала выкарабкиваться. Самое страшное в дистрофии, когда уже вообще есть не хочется, знаешь, что каждая крупинка причинит только боль. Я была близка к такому состоянию, когда трясешься от сухой рвоты.

– А мне она только один раз приснилась! – с нескрываемым разочарованием произнес танцовщик.

– Нет, я почти все войну с разной периодичностью видела эту даму, ее звали…

– Эвриале!

– Совершенно верно, – подтвердила дива. – Потом она передо мной зажгла мой флакон музы Полигимнии, у меня была счастливейшая творческая жизнь.

– А мне она снилась только один раз! – повторил Николай с ожесточением.

– Ну, что ты злишься? – примиряюще спросила дива. – Сравни свое детство и мое! У тебя мама билась за твое будущее, как орлица! А мне надо было еще сопротивление папы преодолеть. А он, хоть и был инженером, сам недурно играл на скрипке. Мне надо было вопреки его мнению стать певицей, а это было намного сложнее. Да и мы почти не разговаривали в тех снах. Ложка каши, глоток мира без зениток и тревоги – вот и все наше общение. Потом я знавала многих Мельпомен, Терпсихор и Талий. Когда я подросла, Эвриале сказала, что спустя годы наступят и другие времена, когда люди забудут войну и не узнают ее в другом обличье. А мне очень поможет то, что до войны я так часто сидела в камее покойной тети Люды. Но у меня была слишком счастливая творческая жизнь, чтобы я вспоминала ее слова… до недавнего времени. Мне уже начало казаться, что такие времена никогда не наступят, что я никогда уже не увижу гарпий, кружащих над городом. Как я ошибалась! Мне никогда не приходило в голову, что люди смогут и без всякой бомбежки – подсадить себе гарпию на плечи, чтобы собирать дань с артистов за выход на сцену.

– А гарпии… они откуда-то появляются? Ведь не все же время они живут среди нас?

– О, ты ошибаешься! – с горечью ответила дива. – Эта гарпия, которую я увидела на плечах Антона Борисовича, сидела раньше на плечах… неважно кого. Пусть это остается на их совести. Они никуда не уходили, как я поняла, просто раньше я их не замечала. Или старалась не замечать? Но они держались в тени и не проявлялись до тех пор, пока люди не решили, будто имеют право поступать с другими так… как… чтобы… из страха, чтобы так не поступили с ними! А потом им это понравилось.

– Они здесь были и раньше? Но вы же сказали, что они уходили из театра.

– На некоторое время, несомненно, – подтвердила дива. – Но все время возвращались! Здесь ведь очень удобное место для кормления. Поднимаешься до таких творческих высот, что в последующих дрязгах, когда не думаешь о душе, намного легче навсегда утратить с ней связь. Думаешь, просто так гнали из театра нашего прославленного хореографа? Или тебе напомнить, как он сам поступал с… другими? Все лишь говорят, что искусство – жестокая вещь! Те, кто такое говорит, лишь оправдывают собственную жестокость и предательство собственной сути.

Да, нынче с виду не война. А потому, когда ты попадешь в беду, а случится это очень скоро, тебя никто не станет спасать по Дороге жизни. Помнишь скандал с прежним руководителем труппы, который мог стать худруком балета?

– Помню, конечно! Главное, ему все сказали, будто я собираю против него собрание и требую его увольнения! Мне еще пришлось ему по телефону объяснять, что я сам пока ни на какие собрания не хожу, чтобы еще их собирать по поводу чьей-то личной жизни.

– Это частности, Коля! – отмахнулась дива. – Скоро тебя будут распинать в точности так же. Конечно, ты никому не доставил такого удовольствия, чтобы и про тебя можно было опубликовать порнографические снимки. Но ты еще удивишься, какую грязь выльют на тебя!

Коля, как ты к этому не готовишься, а когда оно приходит, ты всегда понимаешь, что совершенно к такому обороту не готов. Ты после поймешь, что к такому подготовиться невозможно. И единственная, кто тебя в состоянии защитить – это Каллиопа.

– Но то, что о ней рассказала…

– Без имен! – строго оборвала его дива, показывая глазами на стены. – Ты имеешь в виду Эрато?

– Д-да, – с заминкой выговорил Николай. – То, что она мне рассказала, не внушает надежды. Какая-то известная блогерша в Интернете…

– Молчи! Молчи и слушай! – жарким шепотом прервала она, подойдя к нему вплотную, поставив пустой бокал в шкафчик. – Она стоит там, где ее место! И даже не думай в ней сомневаться! Ты не представляешь, какая это сила! Это мы становимся обычными людьми, стоит нам сойти со сцены, но не она, где бы она ни стояла. Ее место лишь означает, что основная травля, как и в случае с прежним директором труппы, против тебя будет в Интернете!

– Но она должна понять, она должна нас узнать… что ли? – с нескрываемым сомнением произнес премьер. – Если она такая же «муза», как и мы, она ведь точно ничего не знает! Откуда ей знать? Судя по всему, она не интересуется, ни оперой, ни балетом. Ругает только всех, кричит.

– Это «крик Каллиопы», что бы ты знал. А знать обо всем она может оттуда же, откуда это знаем и мы! Она должна понять, что мы сделали со своей жизнью! Должна понять, что слава и какие-то вещи, награды… вовсе не компенсируют ежедневного служения, – с надеждой проговорила дива. – Надеюсь, в своем нынешнем состоянии, она преодолеет свои обиды и поможет нам, простив нашу «удачливость». Судя по всему, у нее куда больше причин обижаться на жизнь, чем у тебя сегодня.

– Не уверен! – мрачно заявил Николай.

– Конечно, хоть балетные, хоть оперные артисты и их поклонники – стараются не допускать чужих, это затхлый мирок. Ее будут травить при любой попытке прорваться, – не обращая внимания на его возражение, прикидывала вслух дива.

– Чтобы придушить нас в тихом омуте.

– Конечно! – согласилась дива. – Но я как-то у своих девочек увидела распечатки ее статей. Там речь шла о том, что она никому не позволит при себе – «безнаказанно жрать людей!» Грубо, но впечатляет.

– А по какому поводу ваши вокалистки ее читали? – заинтересовался премьер.

– О… о, это совершенно гадкая история, поверь, – зябко передернула плечами дива. – Поэтому я предупреждаю тебя, что с тобой никто церемониться не станет. В центральной музыкальной школе у одной из моих учениц был старый педагог по фортепиано. В прошлом году мать одной учениц обвинила его в педофилии. Хотела, чтобы он усиленно занимался с ее дочерью, а он вообще от нее отказался. Вот тогда взъяренная мамаша решила его «приструнить». После ее обвинения его в тюрьму посадили… страшное дело. Главное, они с этим заявлением подгадали попасть в «общую струю» – в очередную кампанию «борьбы с педофилией». Никаких шансов у него не было. Из предварительного заключения у него был один путь – в тюрьму. Мне все эти кампании «по борьбе» очень напоминают старую историю с троянским конем… Все радуются, тащат, а что там внутри – даже не догадываются.

– А почему за него не вступилась общественность? А другие его ученики? – встревоженно спросил премьер.

– А кому надо защищать человека по таким обвинениям? – ответила дива. – И разве ты не знаешь, что у нас предварительно бюджетные гранты раздают под такую «борьбу»? Девочки мне говорили, что перед тем, как саму Каллиопу протащили через кампанию по «борьбе с экстремизмом», их местность выиграла грант на борьбу с экстремизмом в 9,5 миллионов рублей. Не удивлюсь, если и на «борьбу с педофилией» в наших кругах – кто-то себе в карман грант положил на аналогичную сумму.

– Так она еще и экстремистка! – в отчаянии произнес танцовщик. – И как вы себе представляете контакт с таким опасным человеком?

– Контакт с ней опасен, но по другим причинам, она же всех на чистую воду выводит. Контакт с ней означает открытое противостояние, к чему ты явно не готов, хоть тебя и объявили «психически неустойчивым типом» и «злым гением театра». А вот сама она долго на контакт не шла. Думаешь, так просто человека, уже имеющего судимость за какой-то «экстремизм» – подбить защищать педофила, уже признанного судом опасным?..

– И как это вам удалось? – заинтересовался премьер.

– Да не мне, – отмахнулась дива. – У нас была такая дама, которая раньше организовывала концерты оперной и симфонической музыки. Потом ее выжили из театра и телевидения, где-то она нынче работает вне искусства. Вроде программистом, она МИФИ закончила, как Антон Борисович. А девочки ее знают по Интернету. Я, как ты знаешь, так и не смогла овладеть Интернетом, но электронной почтой, как видишь, пользуюсь. Делом нашего «педофила» занималась одна журналистка. Ну, как они обычно занимаются! Море самопиара, а веса в словах – никакого! Ей самой надо на это деле вес заработать. И если бы старика осудили, у нее возник бы… ореол!

– Да, нас все будут защищать, лишь когда нас окончательно укокошат, – мрачно сказал Николай.

– Так вот эта женщина, которая теперь программист, стала подсовывать Каллиопе ссылочки на дело педагога, – продолжила дива. – Статьи-то про него были, но они не имели никакого веса! Его ученики даже упросили журналистов НТВ снять сюжет, а в эфир не пустили. Они собрали огромную сумму залога, около 3 миллионов рублей, чтобы его выпустили под залог.

– Понятно, что им было невыгодно его выпускать, раз решили посадить по кампании, – упавшим голосом откликнулся Николай. – А эта Каллиопа… она сразу ответила?

– Куда там! – протянула дива. – Ее так травили саму, что ей было совершенно не с руки втягиваться в такое дело. Думаешь, почему я добилась публикации этого письма и придала скандальный оттенок отказом от подписи? Да чтобы в их голове это все перевесило! Мне все равно, что ты обо мне подумаешь, я тебя старше и вижу намного больше! Я знаю этих негодяев лучше тебя! Теперь у них это письмо и твои «директорские» амбиции будут стоять костью в горле. Они, конечно, останутся верны своей подлой натуре, но письмо и мой отказ… на некоторое время полностью переключат на себя их внимание.

– Вызвали огонь на себя? – насмешливо спросил танцовщик.

– Коля, когда тебя будут все подряд называть «балеруном» и кем-то… похуже, а заступиться за тебя будет некому… тогда ты вспомнишь об этом и, возможно, лучше меня поймешь, – невозмутимо ответила примадонна.

– А что стало с тем педагогом? – сменил тон танцовщик.

– Каллиопа написала всего лишь одну статью, одну! – с жаром откликнулась дива. – НТВ сразу же опубликовало ролик невышедшей в эфир передачи, старика выпустили до суда под залог, а присяжные его оправдали на суде, хотя судья сделал все, чтобы не дать ему защищаться.

– Но это простое стечение обстоятельств, разве вы сами не понимаете? – рассмеялся Николай. – Как вы можете сравнивать статью в Интернете и ролик профессионалов с НТВ?

– У тебя будет возможность все это сравнить, – устало проговорила дива. – Там было важно другое! Получив оправдание, семья педагога не стала требовать компенсации за перенесенные мучения и издевательства. А это развязало руки тем, кто любит «жрать людей». Они сделали выводы! Теперь таких вот педофилов уже будет судить один судья, без присяжных. И одному Богу известно, чем это закончится. А насколько я знаю, Каллиопа не прощает подобной трусости. К тому же она защищала пианиста, сильно рискуя! У тебя не было шанса без этого письма, привлечь ее внимание. Надеюсь, что он появился после моего отречения…