Текст книги "Всем сестрам по серьгам"

Автор книги: Инна Туголукова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

15

Викентий был мрачнее тучи. С его приближением все разговоры мгновенно смолкали и медперсонал, как пугливые мыши, разбегался в разные стороны – кто куда. Больные в тихом ужасе замирали под его тяжелым взглядом, послушно выполняя отрывистые команды, как солдатики на плацу.

– Викентию Палычу отвечать надо быстро, – шутили практиканты, но остроты стихали, едва грозный профессор появлялся в пределах видимости.

Доктор Черемушкин, которого Викентий прямо в гипсе заставил встать к операционному столу, с трудом выдержав полуторачасовую экзекуцию, поставил шефу окончательный диагноз: весеннее обострение. И «травма» единодушно согласилась – совсем озверел начальник, кидается на людей как пес цепной.

Не боялась заведующего только Фаина. Впрочем, она давно уже никого и ничего не боялась, жила по принципу «Господь либо выручит, либо выучит». А чего ж в таком случае и бояться? Живи себе да радуйся, постигай науку бытия.

– Здорово, соколик! – сказала санитарка, распахивая дверь начальственного кабинета, и лучезарно улыбнулась в ответ на хмурый профессорский взгляд. – Чего глядишь, будто три дня не евши?

– Чего тебе? – набычился Викентий. – Поговорить захотелось?

– Захотелось, – не стала отрекаться Фаина. – Больше-то мне не с кем. Только с тобой…

– Настроение хорошее? – догадался Викентий. – Так я быстро… поправлю.

– У тебя не заржавеет, – согласилась Фаина. – Да ты меня глазами-то не пугай, я уж пуганая. Не знаю, чем уж ты так маешься которую неделю, а только пора бы остановиться. Гляди, сколько ты народа вокруг себя баламутишь! А в Библии сказано: «Вы в ответе за малых сих». Это, стало быть, начальники за подчиненных.

– Я Библию не читаю, – отмахнулся Викентий.

– Это, конечно, не Донцова, – согласилась Фаина. – В троллейбусе не полистаешь – не так увлекательно. Но ты все же загляни когда-никогда, очень тебе советую. Многие, не глупее тебя, через эту книжку другими глазами на мир глядеть стали.

– Слушай, Фаина, чего тебе от меня надо? – устало спросил Викентий.

– Много надо, Палыч, ой, много! Ведь ты за своими напастями ничего вокруг не замечаешь. А у нас худо. Помощь твоя нужна.

– У тебя есть пять минут. Коротко и ясно, без подробностей и предисловий. Самую суть.

– Э нет, соколик…

– Не называй меня соколиком! – взорвался Викентий. – Ты что? Хлорки нанюхалась?

– Ладно, Палыч, ты только регламентов мне не устанавливай. Речь-то пойдет о человеке.

– О ком?

– О Ленке Силантьевой.

– А что с ней такого приключилось?

– Беременная она.

– Иди ты!

– Мне ходить не за чем. Я уж везде побывала.

– И знаешь, от кого?

– Знаю. И ты его знаешь.

– Слушай, давай без спецэффектов, ладно? – занервничал Викентий. – Кто он.

– Дружок твой.

– Не может быть…

– Может, Палыч, может. В жизни чего только не бывает. Лежал тут у нас, ни рукой, ни ногой двинуть не мог. А вот поди ж ты…

– Ну, для этого дела руками двигать не обязательно, иху мать! И что она, Силантьева, аборт делать собирается?

– Нет, не собирается. Ребенка оставила и к папаше никаких претензий. Но это, Палыч, пока цветочки. Так сказать, преамбула.

– Ни фига себе цветочки! А что же тогда ягодки? Не отделение, а театр сатиры какой-то, честное слово!

– Ты погоди, – остановила намечающийся монолог Фаина. – К отделению это никакого отношения не имеет. Это дело конфиденциальное. Я сама случайно узнала и тебе вот на хвосте принесла.

– Ну, давай рассказывай…

– Значит, Ленкину ситуацию ты знаешь, – издалека начала Фаина.

– Знаю, знаю, – нетерпеливо перебил Викентий Палыч. – Ты давай без экскурсов. К ягодкам переходи.

Но сбить санитарку с толку было не так-то просто.

– Вдвоем с матерью поднимают двоих племянников. Бедность там хоть и благородная, но великая, сам понимаешь. Все в доме рушится. Вот и решили они взять кредит в банке – тридцать пять тысяч на два года под девятнадцать процентов. Ты сейчас поймешь, зачем я тебе так подробно рассказываю, – увидела она его нетерпеливый жест. – Бумаги-то все Ленка оформила, а тут выяснилось, что беременна, про кредит и думать забыли за новыми-то заботами. А сестра ее, чьи дети, узнала, документы с паспортом Ленкиным выкрала и в банке денежки получила.

– Как это? – поразился Викентий.

– Вот так, – вздохнула Фаина. – Когда хватились, ее уж и след простыл.

– Ну, найти несложно.

– А что толку? Денег-то все одно не вернуть.

– Как это что толку? – завелся Викентий.

– Ты погоди, Палыч, не горячись. Это уже закрытая тема. Чего зря воздух сотрясать? Так мать решила, и понять ее можно. Тут дело в другом. Эта самая сестра подмахнула договор не читая. А там, как оказалось, кроме девятнадцати, оговариваются еще ежемесячные два процента за какие-то банковские услуги. И выходит, что выплачивать придется аж пятьдесят тысяч, а с пенями все шестьдесят две с половиной. Пеня-то уже набежала будь здоров, пока они обитали в счастливом неведении. Ты понял? В их-то положении!

– Да это в любом положении, не только в их…

– Но если погасить кредит прямо сейчас, это будет тысяч пятьдесят. Есть разница?

– Ну давай-давай, куда ты клонишь? – поторопил Викентий.

– Поговори с этим своим приятелем. Пусть даст деньги. Он от такой суммы по миру не пойдет. Все ж таки его ребенок…

– Да-а, веселую миссию ты на меня возлагаешь, – усмехнулся Викентий.

– Я бы сама к нему пошла, Палыч, – прижала руки к груди Фаина. – Уж я бы ему сказала! Но Ленка-то как же? Ведь он решит, она меня послала. И никто его не разуверит! Понимаешь, в чем закавыка? Она и знать ничего не должна.

– Как же это можно утаить? – удивился Викентий. – Пятьдесят тысяч на голову свалятся неизвестно откуда?

– Да нам лишь бы свалились! Решим потом откуда. Ему-то, как я понимаю, ни Ленка не нужна, ни ребенок. Хорошо, если деньгами откупится. Главное, чтобы она не узнала, а то еще и не возьмет. Я ее знаю: с виду овца, а на деле кремень-девка. Стержень в ней есть, душа. Гордая она. Подачки не примет.

– А если он захочет признать ребенка?

– Не знаю, Палыч, я ведь с ней не разговаривала. А только не зря она этого ребенка оставила. Ну, не снасильничал же он ее! И сама бы она к нему в постель не прыгнула, это я тебе точно говорю. А уж как там было на самом деле – Бог весть.

– Ну что ж, – вздохнул Викентий Палыч, – попробуем выслушать другую сторону. Попытка не пытка. Хотя даже не знаю, как к нему с этим подступиться.

– Ты ему прямо скажи… – начала было Фаина.

– Ну, ты поучи меня, поучи! – отмахнулся Викентий. – Там, знаешь, тоже не все так просто. Я ведь Андрея еще мальчишкой знал, мы с его старшим братом дружили, с Мишкой. Теперь-то все нивелировалось, а тогда разница в десять лет казалась колоссальной. Но все равно я его прекрасно помню тогдашнего. Он всегда очень целеустремленным был – если чего захочет, добьется во что бы то ни стало.

– Честолюбивый, – определила Фаина.

– Пожалуй, – согласился Викентий Палыч. – Во всяком случае, любую неудачу переносил чрезвычайно болезненно. Потом Мишка в Америку уехал, в Штаты. Долго бедствовал, мыкался, неприкаянный, пока наконец не устроился как человек. Сейчас-то у него все в порядке – работает в частной клинике, зарплата тринадцать тысяч в месяц…

– Долларов? – подивилась Фаина.

– Нет, рублей. Ему туда персонально из России привозят, – съязвил Викентий.

– Во как там врачей уважают! – не стала обижаться Фаина. – Не то что здесь.

– А здесь вообще никого не уважают. Здесь кто смел, тот и съел. В общем, свой дом он купил, обустроился, но как-то отошел от нас за эти годы, отдалился. Звонит иногда, а вот не приезжал ни разу и к себе не зовет. Странно, но факт.

– А может, врет он, что так уж все благополучно?

– Да нет, тут другое. Ну да Бог ему судия. Так сказать, классический отрезанный ломоть. Родителей жалко. Очень они у них славные. После Мишкиного отъезда всю свою любовь, все надежды на Андрее сосредоточили. Переживают сильно, когда у него что-то не ладится. Особенно личная жизнь. А с этим делом как раз все пошло наперекосяк.

– А как же они в больницу к нему ни разу не пришли? Что-то тут у тебя не сходится.

– Да все у меня сходится. Не знали они про больницу, волновать он их не хотел. Я в этом доме часто бываю. Своих стариков давно схоронил, вот они да свекровь вроде как мне их заменили. Это ведь очень важно – иметь такую защитную стену. Рухнет она, и все – пришел твой черед. Нет у тебя такого ощущения? Пока твои старики живы, ты еще и сам ого-го!

– Ну как же, – согласилась Фаина. – Я-то сама давно на передовой. Одна, как куст на ветру. А за мной только дочка. Вроде как я ее прикрываю.

– Отец их, Николай Иванович, хороший врач был, заведовал в нашей больнице гастроэнтерологическим отделением. А когда все разваливаться стало в конце восьмидесятых, открыл свою фирму, начал торговать медицинским оборудованием. И неплохо у него пошло поначалу. Квартиру они Андрею купили, машину хорошую. Потом дефолт грянул, наехали на него, в общем, обычная история. Фирма осталась, но, можно сказать, ничего уже не приносит, никакого особого дохода, так, по мелочи.

– А что ж этот твой приятель так ни разу и не женился? – задала Фаина давно мучивший ее вопрос.

– Вот я как раз к этому и веду. Был он женат, но не по большой, как это принято говорить, любви, а по мгновенной вспышке страсти.

– Это как же так? – подивилась Фаина.

– На сборах где-то увидел девчонку, привез в Москву, женился – и ничего у них не получилось. То ли разные они совсем оказались, то ли она тут затосковала, не вписалась в столичную жизнь. На работу так и не вышла, сидела дома, вела хозяйство. И вот от этой, видимо, тоски, от одиночества, от понимания, что не пара они оказались, или, уж не знаю, от чего, стала она попивать. И тут уж получился замкнутый круг: чем больше она пила, тем стремительнее они отдалялись друг от друга, и наоборот. А впрочем, такие диагнозы ставить сложно – слишком личное это дело, для посторонних глаз никак не предназначенное. У каждого свое, густо замешенное – чужому не разобраться. Себя-то порой не поймешь, где уж тут со стороны.

– А детей-то не нажили?

– Не было детей. Но ему и без них сполна хватило. С нелюбимой, чужой, по сути, женщиной жить тяжело, а уж с алкоголичкой!..

– Что же так долго терпел, не разводился?

– Совестливый, как ты говоришь. Понимал, что, по существу, сломал ей жизнь. Выдернул из привычной среды, как морковку из грядки, а на новой грядке не прижилась. Он и сейчас страдает, может, даже больше, чем прежде. Считает себя виноватым в загубленной чужой жизни. Вот ты смотри, как бывает! Он ведь толковый парень, наполовину ничего не делает. МАИ окончил с красным дипломом и, наверное, многого мог достичь в профессии, но перевесило увлечение спортом. И здесь он тоже многого достиг. Теперь у него свой клуб, своя команда и, увы, серьезные проблемы с позвоночником. Отныне его удел – жизнь под дамокловым мечом.

– Ничего, – поджала губы Фаина. – Он с этими проблемами до ста лет перекантуется. Ведь, ты гляди-ка, с постели встать не мог, а девку испортил и не поморщился. И как он только уговорил ее такую? Какие слова нашел? Видно, богатый опыт у твоего приятеля.

– Богатый не богатый, а печальный – это точно.

– Что так?

– Да вот с тех пор, как развелся, уж больно бабы ему попадались… предприимчивые. У него теперь к женитьбе стойкий иммунитет выработался.

16

Фаина ушла, а Викентий Палыч остался сидеть в своем кабинете, чувствуя, как решимость действовать постепенно сменяется апатией и раздражением.

Почему он должен вмешиваться в чужую судьбу? Решать чьи-то проблемы, когда своих невпроворот? И главное, как он будет это делать? Позвонит Шестакову и скажет: «Андрей, ты не прав. Нельзя безнаказанно лишать невинности скромных девиц, даже если они сами этого очень захотят. За все в жизни надо платить, тем паче за удовольствие. Твое удовольствие стоит пятьдесят тысяч. Отдай их обесчещенной девице, и она больше никогда не потревожит твоего покоя»?

Викентий усмехнулся, представив изумленную физиономию приятеля. Впрочем, тот оправится быстро и пошлет его далеко и надолго. И между прочим, правильно сделает. С чего бы это ему, Викентию, соваться в чужую жизнь, если он и в своей-то собственной напутал так, что не может свести концы с концами? Уж не затем ли он столь подробно расписывал Фаине проблемы Шестакова, чтобы заранее убедить и ее, и себя в невозможности возложенной на него миссии?

А с другой стороны, Андрей имеет полное право знать о существовании ребенка. И должен нести свою долю ответственности. И именно эта ответственность способна наполнить его жизнь особым смыслом.

«А-а, – махнул рукой Викентий Палыч, – нужно только сделать первый шаг, а там уж ноги сами понесут. Тем более что просил же сукиного кота не трогать девчонку!» – придал он себе решимости и протянул руку к телефону, а тот, будто дождавшись момента, так неожиданно и резко зазвонил, что Викентий вздрогнул.

– Слушаю! – сердито бросил он в трубку.

– Здорово, эскулап! – весело пробасил Шестаков, и Викентий только брови вскинул – на ловца и зверь бежит. – Как живете-можете?

– Живем неплохо, а вот можем, увы, не всегда.

– Это потому что работаешь много, – пояснил Андрей. – А я звоню домой, «нет его, – отвечают, – горит на работе». Горишь?

– Горю, – согласился Викентий. – Синим пламенем.

– Ничего, – успокоил Андрей. – Потушим твой пожар в груди. Зальем пивом. Вот прямо в эти выходные и начнем. Старики приглашают в субботу на дачу. Хочешь – с Ниной приезжай, хочешь – один, как тебе лучше. Сможешь?

– Надо подумать…

– Мишка прилетел, – выложил Андрей свой главный козырь.

– Иди ты! Вот засранец! А что же он сам не позвонил, тихушник? Давно приехал?

– Вчера. Как снег на голову свалился. Отсыпается. Хотели тебе сюрприз сделать, да вот видишь, не выдержал, проболтался.

– Ну, как он выглядит?

– Толстый стал, зараза.

– Вписался, стало быть, в американский стереотип.

– Еще как вписался! Важный…

– Ну, мы его быстро научим родину любить! Напомним детство золотое, – весело пообещал Викентий.

– Я сам завтра туда поеду, дом протоплю, мясо замариную, так что встречу во всеоружии.

– Спасибо, – задушевно сказал Викентий Палыч. – Я тоже приберег для тебя кое-что… занятное.

Дача была старая, построенная еще дедом Андрея лет тому сорок пять назад на шести сотках садового товарищества. Но столько было связано с этим домом счастливых воспоминаний, столько вложено в клочок этой земли любви и труда ушедшими и ныне живущими дорогими людьми, что сменить ее на новый большой участок и благоустроенный дом никому и в голову не приходило.

– Нам хватает, – говорила Надежда Никитична. – Один сын далеко, второй тоже нечастый гость, а внуков у нас нет. Так чего ж огород городить? – И смотрела укоризненно – очень хотела внуков.

Вообще это была больная тема – жизненная неустроенность обоих сыновей.

– Не понимаю! – сердился отец. – Мода, что ли, нынче такая пошла: с одной проваландался, с другой, а в итоге ни с какой – один остался? Вроде нормальные вы мужики. Откуда эта легкость в отношениях? Никогда у нас в роду такого не было: кольнуло – женился, потом разженился, бобылем зажил. Мишкины лавры покоя не дают? Ни забот тебе, ни хлопот – порхай себе с цветка на цветок без всяких обязательств.

– Это у Мишки-то ни забот, ни хлопот? – защищал старшего брата Андрей.

– Да ладно тебе, адвокат! – отмахивался отец. – Знаешь ведь, о чем говорю. Только это пока молодой, так-то вот жить весело, а потом все вам бабьи слезки отольются. Думать надо головой, а не… чем вы там думаете.

Но все он, конечно, понимал, отец. Так уж просто ворчал «по-стариковски», страдая за неустроенных в личной жизни сыновей и не имея возможности помочь им в этом сугубо частном, интимном деле.

Хотя с Мишкой, конечно, были вопросы. Веселый, ласковый, как кот Баюн, он очаровывал жертву, обволакивал туманом слов, опалял огнем мгновенно вспыхнувшей страсти и, подарив всего себя без остатка, отпускал с миром. И ведь не сказать, чтоб красавец писаный, атлет или конь-огонь, нет, обычный, ничем особо не примечательный индивид с намечающимся явно брюшком, а вот, поди ж ты, обладал несокрушимым мужским магнетизмом.

Конечно, на Мишку вполне можно было и обидеться: уехал в Штаты и как в воду канул – за столько лет ни одной весточки. Но как на такого обижаться? Захочешь, не получится.

Едва Викентий вышел из машины, как тот уже выскочил неизвестно откуда, будто черт из табакерки, навалился, заключил в медвежьи объятия, не давая шевельнуть руками, засопел в ухо.

– Ах ты, чудище заморское! На кого замахнулся? На Рассею-мать?! – весело взревел Викентий, пытаясь стряхнуть с себя коварного противника.

Но тот не поддавался, не уступал ему в силе, тяжело сопел в ухо, безуспешно стараясь повалить.

– Отъелся там на фаст-фуде! Сейчас я тебя сделаю! – пыхтел Викентий, напрягая могучие плечи.

Наконец ему удалось сбросить Мишку, но тот дал ловкую подсечку, и оба борца рухнули в глубокий, рыхлый, уже напитанный весенней влагой снег.

А день стоял изумительный, ослепительно яркий. И небо было высоким, пронзительно-синим, а снег, еще большой, по колено, сверкал на солнце хрустальными вспышками, и воздух, морозный, свежий, вливался в грудь пахучим густым коктейлем, и звуки только подчеркивали благословенную редкостную тишину.

И Нинка, раскрасневшаяся на апрельском морозце, смеялась у машины в распахнутой рыжей дубленке, и волосы, такие же рыжие, густые, кудрявые, отсвечивали на солнце червонным золотом.

И Викентий со странной, щемящей сердце болью залюбовался ею, такой родной, знакомой каждой прядкой непослушных рыжих волос, каждой веснушкой, с которыми она так яростно и безуспешно всю жизнь боролась, каждой морщинкой у ясных зеленых глаз.

– Нинка! – сказал он сурово. – Надень немедленно шапку! Простудишься! Это тебе не Москва.

И она, расслышав в его голосе эти новые – да что там, старые, но давно уже забытые – нотки, улыбнулась вдруг так растерянно, что Викентий, испугавшись, торопливо отвернулся и ткнул в бок зазевавшегося Мишку.

А с крыльца уже махали, звали в дом, и они, подхватив сумки, пошли гуськом по расчищенной накануне узенькой тропке.

За столом безраздельно господствовал Мишка, рассказывал о своей американской жизни. По всему выходило, что жизнь удалась. И теперь, твердо встав на ноги, он мог спокойно посмотреть в глаза родителям, не обременяя их своими проблемами.

– Ты уж, если что, сынок, не стесняйся, обремени, – сказала Надежда Никитична. – Нам твое молчание тяжельше бремени.

Разговор затянулся далеко за полночь. Подвыпивший Мишка, еще толком не адаптировавшийся к московскому времени, начал клевать носом, и его отправили спать. За ним потянулся Николай Иванович, ушли, перемыв посуду, женщины. Поднялся было и Андрей, но Викентий сделал ему знак остаться.

Было очень тихо, и только запущенный кем-то маятник стареньких ходиков ритмично отбивал время.

– Ну, давай рассказывай, что там у тебя приключилось, – разрешил Андрей в полной уверенности, что речь пойдет о новом повороте незадавшегося Кешиного адюльтера. – Я ведь видел, как ты на меня весь вечер поглядывал.

– Я, Андрюха, вокруг да около ходить не умею, – предупредил Викентий. – Поэтому давай уж сразу, без подготовки.

Он повертел в пальцах пустую чашку, поставил на место – без подготовки не получалось.

– Ну что, чаю тебе плеснуть? – усмехнулся Андрей. – Или чего покрепче?

– Ты, когда у меня лежал, наследил маленько. Хоть я тебя и просил не делать этого, – сказал Викентий первую, самую трудную фразу и нахмурился – не хотел ведь начинать с упреков! Только слово не воробей, вылетит – не поймаешь.

– Ах, вот о чем у нас политбеседа пойдет! – сразу ощетинился Шестаков. – Безгрешный эскулап хочет заклеймить позором меня грешного? Ты бы лучше со своими проблемами расхлебался. А со мной у тебя неувязочка выйдет, Кеша. Она сама ко мне в палату приперлась и получила то, что хотела. Я ее за руку в постель к себе не тянул. А то, что она девицей оказалась, не моя вина, да и невелика потеря. В ее возрасте давно детей рожают, а не с девственностью своей носятся.

– Вот и она тоже, Андрей, родить собирается.

– А вот это уже ее личное дело! Я ее и в лицо-то не помню, тем более не знаю, от кого она понесла. А главное, знать не хочу! Не желаю! У нее, может, после меня еще десятеро было! Так что мне теперь, жениться на ней прикажешь?

– Никого у нее нет и не было, – поморщился Викентий. – И жениться я тебя на ней не призываю, хотя и неплохо было бы прежде всего для тебя, дурака.

– А к чему тогда весь этот сыр-бор? Ты что, решил пробудить во мне отцовские чувства? Так я таким бесхитростным способом детей не приживаю.

– Да ты их никаким способом не приживаешь!

– А вот это уже не твоя забота!

– Не моя, – легко согласился Викентий, досадуя, что разговор пошел не тем руслом. – И совсем не об этом я хотел с тобой говорить.

– Неужели? – деланно изумился Андрей. – А это что же? Для разминки?

– Ты подожди, не кипятись. Я хочу тебе ее историю рассказать.

– Не надо мне рассказывать ее историй! Мне это совершенно не интересно!

– А ты все же послушай. Много времени не займет.

– Кеш, чего ты хочешь? Иди спать! Ночь глубокая на дворе. Завтра будешь сказки рассказывать.

Он поднялся, всем своим видом показывая, что не намерен больше попусту терять время. Викентий молчал, понимая, что партию эту заведомо проиграл, неправильно сделав самый первый ход.

– A-а, черт с тобой! – разозлился Шестаков, глядя на его несчастное лицо. – Давай рассказывай! Тебе же это нужно для самоутверждения, я правильно понял? Для галочки: мол, сделал все, что мог, – порок наказан, злодей пригвожден к позорному столбу и даже более того – получил шанс исправиться, но оным не воспользовался, на то он и злодей. – Он рванул стул и уселся на него верхом, сложив руки на гнутой спинке.

Викентий не заставил просить себя дважды.

– Все, что я сейчас скажу, ты воспримешь со знаком минус, поэтому давай договоримся сразу: я не намерен читать тебе мораль и тем паче навязывать судьбоносные решения…

– Боже тебя упаси!

– У меня другая задача, – не дал сбить себя с мысли Викентий. – А посему, прошу тебя, выслушай молча, без комментариев. Я постараюсь быть кратким и схематично обрисовать ситуацию. Итак, славная молодая женщина, умная, способная, порядочная, вынуждена отказаться от личных планов, потому что сестра-кукушка подкинула им с матерью двоих своих детей, и они их вот уже лет десять как воспитывают на свои грошовые зарплаты. Проблемы растут как снежный ком, и они решают взять в банке кредит в тридцать пять тысяч рублей, чтобы заткнуть хоть какие-то дыры. Но в тот момент, когда бумаги оформлены и получили ход, героиня обнаруживает, что беременна, решает оставить ребенка и за новыми большими заботами забывает о кредите. Зато о нем случайно узнает сестра, похищает документы и паспорт, получает деньги и исчезает в неизвестном направлении. Мать не хочет судиться со старшей дочерью и решает выплачивать деньги самостоятельно, видимо, уж совсем переведя себя и детей на хлеб и воду. Но тут выясняется, что возвращать придется аж шестьдесят с лишним тысяч, поскольку в договоре, кроме оговоренных девятнадцати процентов, фигурируют еще два ежемесячных за некие банковские услуги, да к тому же наросли большие пени.

Я узнал обо всем случайно: подруга проболталась, которая является поручителем и, естественно, заинтересована в соответствующем развитии ситуации. Если кредит погасить сразу, сумма автоматически уменьшается до пятидесяти тысяч, поскольку отпадают эти самые два ежемесячных процента. Но таких денег у них нет.

– И ты хочешь получить эти деньги от меня? – догадался Андрей. – Так сказать, в качестве отступного.

– Да, – подтвердил Викентий. – Я хочу просить тебя об этом.

– А с какого хрена мне такая благотворительность?

– Просто потому, что это твой ребенок.

– Да у меня таких детей, может быть…

– Ты сделаешь это, сын. – В дверях кухни, кутаясь в большую вязаную шаль, стояла Надежда Никитична. – В противном случае мы с отцом сами отдадим бедной девочке эти деньги.