Текст книги "В погоне за лунной альфой (СИ)"

Автор книги: Инесс Эшборн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Глава 8

Глава 8

Они вернулись в лагерь затемно. Луна ещё не взошла, и долину укрывала плотная, бархатистая тьма – такая, в которой даже волчьи глаза различают лишь силуэты. Но запахи не обманывали: Сольми чувствовала каждого, кто вышел встречать их у границы лагеря. Дед Кан, пахнущий старой кожей и сосновой смолой. Ок Хи с её травами и йодом. Рыжая девочка, от которой пахло детским потом и булочками, которые Сольми испекла утром. Пятьдесят три сердца бились в унисон – тревожно, вопросительно.

– Ты пришла, – сказал дед Кан. Не спросил – констатировал. В его жёлтых глазах мелькнуло что-то влажное. – Я боялся, что ведьма заберёт тебя. Или хуже.

– Она не забрала. – Сольми обвела взглядом лица, смутно различимые в темноте. – И не обидела. Но у меня есть что рассказать. Всем. Прямо сейчас.

Костер разожгли заново – дед Кан поколдовал над трутом, и через минуту пламя лизнуло сухие ветки, выхватив из мрака осунувшиеся лица, блестящие глаза, сжатые губы. Сольми села на бревно, Тэхён – рядом, по правую руку. Мина пристроилась слева – маленькая, незаметная, но с когтями наготове.

– Ведьма поставила защиту, – начала Сольми без предисловий. – Теперь наш лагерь и всё побережье у Пусана в радиусе нескольких километров невидимы для клана Пэк. Они могут ходить в двух шагах от нас и ничего не увидят, не услышат, не почувствуют. Это не навсегда, но надолго. До тех пор, пока я здесь и пока я помню, для чего эта защита нужна.

По толпе прошёл вздох – единый, долгий, как ветер перед грозой. Кто-то заплакал. Кто-то засмеялся. Женщина с ребёнком на руках опустилась на колени и прошептала что-то – молитву или благодарность, Сольми не разобрала.

– Это ещё не всё, – продолжила она. Голос дрогнул, но она заставила себя говорить громче. – Ведьма раскрыла мне секрет. Точнее – секрет моей выпечки.

Она рассказала всё. Про лунный камень, который спал у неё в груди три года и сам подбирал ингредиенты для теста. Про то, что булочки и хлеб, которые она пекла каждый день, обладали настоящей магией – лечили раны, возвращали силы, даже омолаживали. Про то, что мать знала об этом – и передала ей рецепты не просто так, а как оружие.

– Я не воин, – сказала Сольми, глядя в огонь. – У меня нет когтей, достойных битвы. Нет опыта, нет навыков, нет даже смелости. Но я могу печь. И если моя выпечка правда делает вас сильнее – я буду печь каждый день. Столько, сколько потребуется.

Дед Кан поднялся с места – медленно, с хрустом в старых костях. Он подошёл к костру, остановился напротив Сольми и вдруг опустился на одно колено. За ним – остальные. Пятьдесят три волка склонились перед ней в оранжевом свете пламени, и Сольми на мгновение показалось, что она видит эту картину где-то раньше. В детстве. На старых фотографиях отца, когда его стая присягала ему после смерти деда.

– Не надо, – сказала она хрипло. – Я не альфа.

– Ты альфа, – ответил дед Кан, не поднимая головы. – Может быть, не по силе. Но по сердцу – да. А в мире, где клан Пэк сжёг уже столько сердец, другого выбора у нас просто нет.

Сольми не стала спорить. Она почувствовала, как по щеке скатилась слеза – первая за три года, которую она не пыталась скрыть.

– Завтра я начну печь новый хлеб, – сказала она, вытирая лицо рукавом. – Я попробую придумать рецепт, который сможет излечить ваши клейма. Те, что поставил клан Пэк. Я не знаю, получится ли. Но я обещаю – попробую.

– А если не получится? – спросил молодой мужчина с выжженной спиной.

– Значит, я буду пробовать снова. И снова. И снова, пока не получится.

В ту ночь Сольми не спала. Она замесила восемь разных видов теста – с разными травами, в разных пропорциях, в разном порядке. Добавляла фиалку, полынь, зверобой, кору ивы, мёд диких пчёл и щепотки того, что шептала память – мамины наставления, оброненные случайно и забытые нарочно. К утру на камнях у печи выстроился целый ряд булочек, лепёшек, маленьких хлебцев – каждый с пометкой на бумажке: состав, время выпечки, её ощущения в момент замеса.

Она подозвала мужчину с клеймом на спине и передала ему маленькую булку с мёдом и лавандой.

– Съешь, – сказала она.

Мужчина съел. Прошло несколько минут – его дыхание стало глубже, а кожа на спине порозовела.

– Клеймо? – спросил мужчина дрожащим голосом.

Мужчина повернулся, обнажив спину. Клеймо было на месте. Не исчезло. Не побледнело. Даже не изменилось.

Сольми тяжело вздохнула.

– Ничего, – сказал он мягко. – В следующий раз получится.

Сольми кивнула, сжала челюсть и принялась замешивать девятое тесто.

Тэхён наблюдал за ней со стороны. Не мешал. Не советовал. Просто сидел на камне, пил холодный кофе из термоса и ждал. Когда ночь стала особенно чёрной – перед самым рассветом – он подошёл и молча положил руку ей на плечо. Сольми не отстранилась. Она накрыла его ладонь своей, испачканной в муке.

– У тебя получится, – сказал он тихо. – Просто нужно время.

– Времени у нас нет, – ответила она. – Клан Пэк уже в Пусане. Они будут искать. Они найдут. Рано или поздно.

– Поэтому мы не дадим им найти нас ни рано, ни поздно.

Они выехали в Пусан на рассвете. Сольми хотела забрать свои вещи – не многое: старые фотографии, мамину скалку, маленький кинжал, который лежал под половицей. И ещё – ингредиенты. Те самые травы, которые она собирала по ночам, рискуя быть пойманной. Без них её выпечка теряла силу.

Внедорожник Тэхёна бесшумно скользил по пустым утренним улицам. Пусан просыпался – открывались кофейни, фонари гасли, чайки с криками носились над набережной. У дома Сольми они припарковались в переулке, вышли и поднялись по лестнице на второй этаж.

Ключ не понадобился. Дверь была открыта.

Сначала Сольми подумала, что забыла закрыть. За три года страха она никогда не оставляла дверь незапертой – привычка, въевшаяся в кровь. Но вчера… вчера она уехала в спешке, думая о другом. Сердце кольнуло нехорошим предчувствием.

– Стой за мной, – сказал Тэхён, выходя вперёд.

Он толкнул дверь носком ботинка, и она с глухим стуком распахнулась.

Комнату словно перевернули. Диван выпотрошен, подушки разорваны – белые перья летали в воздухе, как снег. Ящики комода выдвинуты, вещи разбросаны, пол усыпан осколками посуды. На стене, где висела единственная фотография родителей – Сольми всегда держала её лицом к стене, чтобы никто не увидел – остался рваный кусок обоев. Фотографию забрали.

– Ищейки, – сказал Тэхён, обнюхав воздух. – Двое. Волки. Не маги. Обыскали всё.

Сольми прошла по комнате, переступая через обломки. Её сердце билось где-то в горле, но она не плакала. Не сейчас. Она подняла уцелевшие вещи: мамину скалку – она лежала под обломками кровати, невредимая, будто её кто-то защитил. Кинжал – Сольми нашла его под половицей, в тайнике, который остался нетронутым. И маленькую коробочку с травами – её кто-то открывал, нюхал, высыпал часть, но не всё. Не хватило времени? Или побрезговали?

– Они искали камень, – сказала она. – Думали, я храню его здесь.

– Нашли что-то важное?

– Только то, что не спрятано. – Сольми сунула скалку, кинжал и коробку в рюкзак. – Фотографию забрали. Теперь у них есть лицо.

– Это ничего не меняет, – Тэхён взял её за руку. – Пошли. Здесь больше нечего делать.

Но Сольми не пошла. Она спустилась вниз – в кафе. И там увидела то, что сломало её окончательно.

Витрина разбита. Стулья перевёрнуты. Кофемашина, на которую она копила три месяца, валяется на полу с вырванными внутренностями. Печь, её любимая печь, в которой она выпекала первый хлеб для новой жизни – расколота. Кто-то бил по ней чем-то тяжёлым, раз за разом, пока чугун не треснул.

А на стене, за стойкой, где висело её маленькое зеркало в ракушечной раме – красовалась надпись. Кровью? Краской? Сольми не стала проверять. Она прочитала и так:

«МЫ НАЙДЁМ ТЕБЯ, СУКА»

Подпись – волчья морда клана Пэк.

Сольми стояла посреди разгромленного кафе и смотрела на пепел своей мечты. Три года она строила этот маленький мир. Три года пряталась, выживала, надеялась, что если быть тихой и незаметной – враги пройдут мимо. Три года она кормила людей хлебом, который делал их счастливее, и думала, что это единственное её предназначение.

А теперь её кафе уничтожено. Её дом – в руинах. Её безопасность – иллюзия.

И внутри неё что-то щёлкнуло.

Сначала она почувствовала жар. Не тот, что от печи – глубокий, внутренний, идущий из самой середины грудной клетки, туда, где три года спал лунный камень. Камень проснулся. Не полностью – но дрогнул, потянулся, задышал в такт её гневу.

Потом Сольми услышала её. Волчицу. Свою волчицу – ту, которую она похоронила в ночь смерти родителей, ту, кто молчала три года, запертая в клетке страха и одиночества. Она завыла. Негромко, глухо, но от этого воя у Тэхёна расширились зрачки, а когти вышли сами собой.

– Сольми, – сказал он осторожно. – Ты…

– Я в порядке, – ответила она. Но её голос изменился. Стал ниже, хриплее, древнее. В нём слышались ноты, которых не было минуту назад. – Нет. Я не в порядке. Я в ярости.

Она подошла к разбитой стене, провела пальцами по надписи. Кровь – чужая, впитавшаяся в краску. Ищейки поранились, когда громили её дом. Глупые, самоуверенные твари.

– Я клянусь, – сказала Сольми громко, обращаясь к пустому залу. К разбитым стульям. К мёртвой печи. К стенам, которые помнили запах свежей выпечки и утреннего счастья. – Я, Хан Сольми, дочь Хан Минхёка и внучка Хан Сухо, альфа южных земель по праву крови и по праву сердца.

Тэхён замер. В воздухе запахло озоном – как перед грозой.

– Клянусь этой разбитой жизнью, этим разгромленным домом, этим осквернённым кафе – я найду каждого, кто причастен к этому погрому. Я найду ищеек, которые ворвались в мою квартиру. Я найду тех, кто отдал приказ. Я найду клан Пэк до последнего волка.

Её глаза начали светиться – янтарным, глубоким светом, которого она никогда не видела у себя, но который помнила по глазам отца перед битвой.

– И я не просто покараю их. Я сделаю так, что их дети будут рассказывать внукам историю о волчице-пекаре, которая поднялась из пепла и сожгла их империю дотла.

Закончив, Сольми закрыла глаза. Её тело трясло – от гнева, от слабости, от непривычной силы, которая текла по венам, обжигая, как расплавленный мёд. Тэхён подошёл и обнял её – молча, крепко, не спрашивая разрешения.

– Ты это слышал? – прошептала она в его плечо.

– Слышал, – ответил он. – И клан Пэк услышит.

Она отстранилась, посмотрела на разбитую печь, на рассыпанные зёрна кофе, на перевёрнутые банки с корицей.

– Я больше никогда не открою это кафе, – сказала она. – Не здесь. Не в этом городе. Не с этим именем.

– Откроешь, – возразил Тэхён. – Но в другом месте. И с другим именем. И с целой армией за спиной.

Она кивнула. Собрала с пола уцелевшие баночки с травами – те, которые ищейки не нашли или не поняли их ценности. Сложила в рюкзак.

– Уходим, – сказала она.

Они вышли на набережную. Солнце уже поднялось, заливая море золотом. Но для Сольми этот рассвет пах не надеждой – а местью. Она села во внедорожник, Тэхён за руль, и они уехали прочь из Пусана – туда, где в горах ждали пятьдесят три волка, её новая стая, её новый дом.

Серебристый кот сидел на крыше кафе и провожал их взглядом. В его золотых глазах отражался огонь – тот самый, который только что зажёгся в груди Сольми. Огонь, который не погаснет, пока не испепелит всех врагов до единого.

Глава 9

Глава 9

Они вернулись в долину к полудню. Внедорожник Тэхёна застрял на последнем подъёме – пришлось бросить его у подножия и идти пешком, через сосновый перешеек, где земля пахла мхом и старой хвоей. Сольми шла на легке. Тэхён нёс её рюкзак со спасёнными вещами – осторожно, как реликвии.

Лагерь встретил их настороженной тишиной. Дед Кан вышел первым, прищурился на их лица, на грязную одежду, на красные глаза Сольми – она так и не заплакала, но слезы стояли где-то глубоко, за гортанью, и душили при каждом вздохе.

– Всё в порядке? – спросил старик коротко.

– Ищейки клана Пэк, – ответил Тэхён. – Разгромили кафе. Перерыли квартиру. Ищут камень.

– Нашли что-нибудь?

– Только фотографию Сольми с родителями. И злость. – Тэхён покосился на Сольми. – Много злости.

Дед Кан посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. В его жёлтых глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

– Злость – это топливо, – сказал он. – Главное, чтобы костёр не сжёг тебя саму.

– Не сожжёт, – ответила Сольми. Голос её всё ещё звучал ниже обычного – после той клятвы в разгромленном кафе в нём поселилась хрипотца, которую она сама не узнавала. – Где мы будем жить?

Свободным оказался только один домик – маленькая бревенчатая постройка на краю лагеря, у самого леса. Внутри – одна комната с низким потолком, железная печка-буржуйка, две раскладушки, застеленные старыми одеялами, и маленькое окно, выходящее на сосны. Пол скрипел под ногами. С потолка капало – вчерашний дождь нашёл лазейку в крыше.

– Другого нет, – развёл руками дед Кан. – Вы вдвоём. Привыкайте.

Тэхён и Сольми переглянулись. В этом взгляде было всё: и неловкость, и усталость, и тихая благодарность за то, что им вообще есть где жить.

– Привыкнем, – сказал Тэхён.

– Привыкнем, – эхом отозвалась Сольми.

Первая неделя была пыткой. Не потому, что они друг другу мешали – а потому, что каждый сантиметр тесного пространства напоминал о том, как близко они находились. Тэхён вставал раньше – уходил в лес, делал разминку, проверял границы лагеря. Сольми оставалась в домике, месила тесто на походной кухне и думала о том, что его одеяло всё ещё хранит запах кедра и дождя.

– Ты могла бы хоть раз встать до полудня, – бросил он как-то утром, возвращаясь с пробежки. Весь в поту, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу.

– Я пекла до трёх ночи, – огрызнулась Сольми, не оборачиваясь от стола. – Твой хлеб не испечётся сам собой.

– Мой хлеб? Я вроде не просил пекти для меня отдельно.

– Ты ешь его каждое утро.

– Потому что ты кладёшь его мне под нос, пока я сплю.

– А ты спишь как убитый. Я думала, оборотни должны слышать каждый шорох.

– Твои булки пахнут так, что я слышу только их.

Сольми бросила в него кухонное полотенце. Тэхён поймал – конечно, поймал, у него реакция хищника – и усмехнулся. Впервые за долгое время. Усмешка вышла кривая, но тёплая.

– Спорим, не попадёшь? – спросил он.

– В следующий раз вместо полотенца будет скалка. Мамина.

– Это уже угроза?

– Предупреждение.

Они смотрели друг на друга секунду, две – и вдруг оба рассмеялись. Глупо, по-детски, выдыхая напряжение, которое копилось дни и ночи. Смех разбил ледяную корку между ними, и с того момента что-то изменилось.

На второй неделе Сольми перестала стесняться переодеваться в его присутствии – просто поворачивалась спиной и делала это быстро, по-звериному быстро, без лишних движений. Тэхён перестал уходить на рассвете – оставался в домике, наблюдал, как она месит тесто, и иногда (редко, очень редко) подавал ей муку или воду, не дожидаясь просьбы.

– Ты делаешь это неправильно, – сказал он однажды, глядя, как она замешивает опару.

– Я пеку хлеб с пятнадцати лет. С чего ты взял, что знаешь лучше?

– У тебя руки слишком напряжены. Расслабь пальцы. Тесто не враг, его не нужно душить.

Сольми замерла. Посмотрела на свои руки – и правда, белые костяшки, впившиеся в тесто с ненужной жестокостью.

– А ты разбираешься? – спросила она тихо.

– Моя мать тоже пекла хлеб. Единственное, что я ней помню – как её руки вымешивали тесто. – Тэхён подошёл ближе, встал за её спиной. – Можно?

Она кивнула. Он накрыл её ладони своими – горячими, шершавыми, огромными – и начал медленно, в такт её движениям, вести тесто по кругу. Сольми почувствовала, как её сердце пропустило удар. Потом ещё один. Запах кедра и дождя заполнил всю комнату, вытеснив аромат корицы и ванили.

– Вот так, – прошептал он ей в макушку. – Нежно. Как будто гладишь зверя, которого боишься, но хочешь приручить.

Она не ответила. Боялась, что голос дрогнет.

На третьей неделе начались тренировки. Каждый день, от рассвета до заката, пятьдесят три волка учились сражаться. Мина вела тактику, дед Кан – оборону, Тэхён – рукопашный бой. Сольми сначала стояла в стороне, раздавая булочки и лепёшки, но на пятнадцатый день Тэхён подошёл к ней и сказал:

– Ты тоже будешь тренироваться.

– Я умею только печь.

– Будешь учиться.

– Я не хочу.

– Ты должна.

Она посмотрела в его глаза – тёмные, с янтарным крапом – и вдруг поняла, что не может отказать. Не потому что он её пара, не потому что он сильнее, не потому что она боится. А потому что за этим упрямством стояла забота. Грубая, мужская, нелепая – но забота.

– Ладно, – сдалась Сольми. – Но если я ударю тебя – не жалуйся.

– Попробуй сначала. – засмеялся он.

Она попробовала. Первая же тренировка закончилась тем, что она упала лицом в грязь, а Тэхён стоял над ней и улыбался той самой улыбкой, от которой у неё подкашивались колени.

– Не смешно, – прошипела Сольми, выплёвывая землю.

– Очень смешно, – ответил Тэхён. – Ты злишься так мило, что хочется укусить.

– Укуси – я тяпну в ответ.

– У оборотней это считается флиртом.

– Значит, для тебя это будет опасный флирт.

Он подал ей руку. Она ударила по ней – и он, не ожидая, пошатнулся. Сольми вскочила и, пользуясь его замешательством, толкнула плечом. Тэхён не упал, но потерял равновесие на долю секунды.

– Есть! – крикнула она, сияя.

– Тебе просто повезло, – буркнул он, но в уголках глаз заплясали искры смеха.

На двадцать первый день Сольми впервые почувствовала волка полностью. Это случилось на границе леса, в сумерках, когда она собирала травы для нового рецепта. Луна только начинала подниматься – тонкая, молодая, ещё не полная, но её света хватило, чтобы запустить механизм, который три года простоял на месте.

Сначала Сольми ощутила тепло. Оно разлилось от позвоночника по рукам, по ногам, по кончикам пальцев – как жидкий мёд, как расплавленное золото. Потом – резкую боль, ломоту в суставах, будто кто-то решил пересобрать её заново по чужим чертежам.

– Тэхён, – прошептала она, падая на колени. – Тэхён!

Он прибежал через несколько мгновений – на звук, на запах, на зов. Как будто стоял за соседним деревом. Увидел её, согнутую пополам, с расширенными глазами и когтями, которые вышли на всех пальцах сразу.

– Не бойся, – сказал он, опускаясь рядом. – Я здесь. Я держу. Просто дыши.

– Я не могу, – она почти кричала. – Внутри меня что-то рвётся наружу. Я не могу это контролировать. Я и забыла как это больно!

– И не надо. Отпусти. Дай этому случиться.

– Оно меня сожрёт!

– Не сожрёт. Ты сильнее.

Сольми зажмурилась. И на секунду – только на одну – она перестала бороться. Перестала сжимать внутренние мышцы, перестала бояться боли, перестала думать о том, что будет, если волк окажется сильнее.

Она просто отпустила.

Боль ушла. И на смену ей пришла сила. Сольми почувствовала, как её тело меняется – растёт, перестраивается, освобождается от человеческой формы. Шерсть – серебристая, как лунный свет, как тот самый камень в её груди – покрыла плечи, спину, руки. Когти стали длиннее, острее. Морда вытянулась, и мир вдруг обрёл новые запахи, новые звуки, новые краски.

Она обернулась полностью. Впервые за три года.

Волчица стояла на лесной тропе – молодая, сильная, с глазами, горящими янтарным огнём. И рядом с ней, на двух ногах, стоял Тэхён – улыбался, хотя в глазах у него была гордость за свою пару.

– Иди сюда, – сказал он, протягивая руку.

Волчица шагнула вперёд. Потом ещё шаг – неуверенно, как детёныш, впервые вставший на лапы. Ткнулась носом в его ладонь. Пахло кедром и дождём. Пахло домом.

– Ты справилась, – прошептал Тэхён. – Я знал, что справишься.

Сольми обернулась обратно через минуту – полностью, безболезненно, легко. Сидела на земле, дрожащая, мокрая от росы и слёз. Тэхён сел рядом, накинул на её обнаженные плечи свою куртку и обнял её – просто, без слов, как будто так было всегда.

– Спасибо, – сказала она в его плечо.

– Не за что.

– Нет, правда. Без тебя я бы не справилась так легко.

– Справилась бы, – возразил он. – Ты сильнее, чем думаешь.

Она подняла голову. Их лица были слишком близко – на расстоянии одного выдоха. Сольми смотрела в его глаза, и в них больше не было янтарного крапа – только она, отражённая в тёмной глубине.

– Тэхён, – позвала она тихо.

– М?

– Я… кажется, я перестала тебя бояться.

Он улыбнулся – медленно, опасно, нежно.

– А я тебя никогда не боялся.

Они так и сидели в сумерках, на краю леса, пока луна поднималась над горами. И где-то в домике, на старом столе, стыло тесто для завтрашнего хлеба. Месяц, проведённый вместе, пролетел как один долгий вдох. И Сольми вдруг поняла, что не помнит, какой была её жизнь до него – до его язвительных шуток, его неловкой заботы, его рук, которые накрывали её ладони, когда она месила тесто.

Она не знала, как назвать то, что росло между ними. Но каждый раз, когда он смотрел на неё, в груди разгорался тот самый огонь – не гнева, не мести, а чего-то совсем другого.

И она боялась этого огня сильнее, чем клана Пэк.