Текст книги "В погоне за лунной альфой (СИ)"

Автор книги: Инесс Эшборн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Глава 3

Глава 3

Ночь опустилась на Пусан, как чёрный шёлк – мягко, но тяжело. Сольми закрыла кафе позже обычного. Возилась с посудой, протирала кофемашину, дважды переставила стулья у окна. Пальцы не слушались. Пахло от них корицей, мукой и чужим присутствием – кедром и дождём, въевшимся в дерево барной стойки там, где он опирался локтями.

Она выключила свет. Проверила замки. Достала из-под половицы маленький кинжал матери, с рукоятью из старого клыка медведя. Когда-то он принадлежал её деду по материнской линии, а теперь служил ей поддержкой, утешением и вечным напоминанием о том, что мать умерла с ножом в руке, не выпустив его даже в огне.

Квартира находилась прямо над кафе – тесная комнатушка с низким потолком и окном в сторону моря. Сольми не зажигала свет. Луна и так была слишком яркой – полная, злая, высасывающая волю. Она присела на край продавленного дивана, обхватила колени руками и закрыла глаза.

Он будет сниться. Она знала это ещё до того, как веки сомкнулись. Всегда так: когда судьба слишком настойчиво стучится в дверь, сны становятся липкими, как карамель, и такими же обжигающими.

Ей приснился дом. Не тот, что сгорел, а другой – старый охотничий домик в горах, где отец учил её отличать след зайца от следа лисы. Ей было лет семь, и снег искрился под лапами так, что глаза слезились. Отец смеялся – его смех был громким, раскатистым, как камнепад.

«Смотри, Сольми, – он указывал на цепочку отпечатков на снегу, – это наш. Это тот, кто не боится оставлять следы. Потому что знает – за ним есть кому идти».

– А если некому? – спросила маленькая Сольми.

Отец наклонился, взял её за плечи. Его глаза – тёмные, с янтарным крапом – смотрели серьёзно.

– Тогда беги так, чтобы ни один след не вёл к тем, кого ты любишь. Но помни: однажды кто-то всё равно пойдёт за тобой. Только не бойся его. Бояться надо тех, кто не оставляет следов. Они приходят беззвучно и уходят так же.

Сольми проснулась от того, что плакала во сне. Слёзы застыли на щеках холодными дорожками. Луна всё ещё висела за окном – огромная, равнодушная. Море шумело, как живое.

Она не уснула больше. Вместо этого замесила тесто – в три часа ночи, когда даже чайки спали. Руки сами нащупали ритм: давить, складывать, переворачивать. Добавила мускатный орех. Каплю валерьяны. Щепотку того, что не называла никому – молотые лепестки ночной фиалки, которые собирала сама в полнолуние, рискуя быть замеченной. Этот рецепт не спасал от беды, но делал хлеб таким, что люди плакали, откусывая первый кусок. «Слишком вкусно», – говорили они, а на самом деле хотели сказать: «Слишком похоже на дом, которого у меня никогда не было».

К пяти утра в кафе пахло так, что даже бродячий серебристый кот пришёл к порогу и сел, глядя в окно голодными золотыми глазами. Сольми налила ему блюдечко сливок. Кот не стал пить – просто смотрел на неё, и в его взгляде было что-то древнее, беспокоящее.

«Приглядись к нему», – прошептал внутренний голос.

Она пригляделась. Шерсть кота отливала серебром, хотя была обычной, дворовой. И глаза – золотые, с вертикальным зрачком – светились в предрассветных сумерках как два маленьких солнца. Оборотень? В Пусане хватало своих, но этот пах… никак. Вообще никак. Будто его не существовало.

– Шёл бы ты отсюда, – тихо сказала Сольми. – У меня и без тебя проблем хватает.

Кот моргнул. Один раз. Медленно. И исчез – бесшумно, будто растаял в тумане, который выползал из-за скал.

Она перекрестилась по старой человеческой привычке, которую подцепила в первом городе побега. Помогало редко, но иногда – когда страх становился слишком густым – она хваталась за любые обереги.

В 6:47 дверь звякнула.

Он вошёл не один.

Следом за Тэхёном в кафе скользнула девушка – маленькая, гибкая, с короткими пепельными волосами и внимательными глазами, которые осмотрели помещение за секунду: окна, пути отхода, стойку, руки Сольми. Свои руки девушка держала в карманах куртки, но Сольми знала – под тканью прячутся когти. Оборотень. Свой. Или чужой – пока непонятно.

– Не пугайся, – сказал Тэхён, перехватив её взгляд. – Это Мина. Моя правая рука. И она не враг.

– Я сама решу, кто мне враг, – ответила Сольми, не двинувшись с места. Ладонь легла на край стойки – туда, где под деревом был спрятан нож.

Мина улыбнулась – открыто, почти по-детски, но в уголках её глаз застыло что-то жёсткое. Такие улыбки бывают у зверей, которые слишком долго выживали в стае и помнят цену доверия.

– Тэхён говорил, что ты красивая. Не договаривал, – сказала она, садясь на табурет. – Тесто у тебя пахнет так, что хочется плакать. Дашь кусочек?

Это было неожиданно. Сольми замешкалась на секунду, потом отрезала край свежего хлеба – тот самый, с ночной фиалкой – и протянула на тарелке. Мина взяла, понюхала, и её глаза вдруг стали влажными. Она откусила маленький кусочек. Прожевала. Сглотнула.

– Мамин рецепт, – сказала она не вопросом, а утверждением. – Моя мама добавляла полынь. А твоя – фиалку. Разные горы, одна боль.

Сольми почувствовала, как что-то тёплое разливается в груди – назло страху, назло привычке осторожничать. Она посмотрела на Тэхёна. Тот стоял у окна, не мешая, не вмешиваясь, просто наблюдая – и в его взгляде было столько терпеливой нежности, что у неё перехватило дыхание.

– Ладно, – сказала Сольми, голосом чуть хриплым от бессонницы и слёз. – Садитесь оба. Расскажете, что вам нужно на самом деле. И если я услышу хоть одну ложь, вы оба вылетите вон быстрее, чем чайка ныряет за рыбой. Поняли?

Мина кивнула, дожёвывая хлеб. Тэхён медленно улыбнулся – той улыбкой, от которой у Сольми подкашивались колени.

– Понял, пекарь, – сказал он.

И сел напротив. Напротив неё, напротив судьбы, напротив всего, что она так долго прятала за слоёным тестом и утренним паром. Дверь за его спиной закрылась. Море шумело. А где-то в городе, поднимаясь из подземелий, клан Пэк затачивал когти.

– Рассказывайте, – сказала Сольми, скрещивая руки на груди. Спина прямая, подбородок вздёрнут – поза, которая когда-то принадлежала дочери альфы, а теперь стала броней сироты. – Только сразу предупреждаю: я выросла в стае. Я учую ложь быстрее, чем сгоревшее масло.

Тэхён сел напротив, Мина заняла место у стены – тактически грамотно, чтобы видеть и дверь, и окно, и руки Сольми. Девушка-оборотень жевала хлеб мелкими, почти птичьими движениями, но её глаза не отдыхали ни секунды. Такая могла быть снайпером. Или убийцей. Или тем и другим одновременно.

– Три года назад, – начал Тэхён тихо, водя пальцем по краю пустой чашки, – после смерти твоего отца, клан Пэк не просто захватил власть. Он уничтожил всё, что помнило старую кровь. Старейшин – в землю. Щенков – в приюты чужих стай, чтобы выросли без памяти. Твоё имя было проклято на всех волчьих сходах от Чеджудо до Инчхона. «Дочь предателя», – говорили они. «Дочь труса, который бежал, когда стая горела».

Сольми вздрогнула, но не перебила. Пальцы под столом сжались в кулак до хруста.

– Но не все поверили, – продолжил он. – Твой отец был не предателем. Его убили, потому что он отказался отдать клану Пэк лунный камень – артефакт, который веками хранила ваша семья. Без него клан Пэк не может завершить ритуал единения и стать единственной правящей силой среди волков юга.

– Я не знаю никакого камня, – резко сказала Сольми. – Отец никогда мне о нём не говорил.

– А он бы и не говорил, – вмешалась Мина, откладывая корку хлеба. Её голос был низким для такой хрупкой внешности – контрабас в теле скрипки. – Такие вещи не доверяют даже крови. Их доверяют только земле. Или огню. Я слышала, что камень был запечатан в твоей матери. В её теле. Как ножны для меча.

В кафе стало тихо. Так тихо, что Сольми услышала, как песок скребётся о порог – ветер с моря нёс его крупинки, словно считал секунды.

– Моя мать сгорела, – выдавила Сольми. Её голос треснул посередине слова. – Если камень был в ней, он тоже сгорел.

– Лунный камень нельзя сжечь, – сказал Тэхён мягко. – Он может только перейти. В того, кто был рядом в момент смерти. В того, кто держал умирающего за руку. В того, кто оплакивал его так сильно, что горе стало нести пепел в лёгких.

Сольми отвернулась к окну. За стеклом море блестело чешуёй расплавленного серебра. Она помнила ту ночь. Помнила, как вбежала в горящий дом, как мать лежала на полу, придавленная балкой, а отец уже был мёртв – она видела его тело по пути, но не остановилась. Мать сказала всего три слова: «Беги. Живи. Помни». И сунула ей в руку что-то маленькое и холодное. Сольми тогда не посмотрела – лишь сжала сильнее кулак и побежала. А когда оказалась в лесу, за три километра от пожарища, разжала ладонь. Там ничего не было. Ничего, кроме собственной крови – она так сильно сжала пальцы, что когти проткнули кожу.

– Я думала, это был просто пепел, – прошептала она. – Или мой страх. Или галлюцинация.

– Это был камень, – сказал Тэхён. – Он вошёл в тебя через кровь. Через рану. Через желание жить. Ты носишь его в себе три года, сама не зная.

Сольми подняла руку. Посмотрела на ладонь – там, где остались бледные шрамы от тех когтей. Они никогда не заживали до конца. Кожа была тоньше, чем на другой руке, и в глубине, если прищуриться, мерцала что-то – крошечная искра, которую она принимала за игру света.

– Охотники клана Пэк ищут не тебя, – добавила Мина. – Они ищут камень. А ты – просто контейнер. Носитель. Как только они его достанут – а они достанут, если найдут – ты станешь им не нужна. И они не оставят свидетеля.

Где-то в районе солнечного сплетения у Сольми разлился холод. Очень медленный, как яд. Или как правда, которую она три года прятала от себя как будто в слоях дрожжевого теста.

– Почему ты помогаешь мне? – спросила она, глядя на Тэхёна. – Ты говоришь, что клялся моему отцу. Но клятвы – это воздух. Покажи мне что-то настоящее.

Тэхён замер. Медленно, очень медленно, он расстегнул верхние пуговицы рубашки. На его груди – чуть ниже ключицы, там, где сердце бьётся громче всего – горела метка. Клеймо. Стая Пэк выжигала такие на спинах своих рабов, но эта была другой – глубокой, синей, светящейся внутренним светом, как лунная дорожка на воде.

– Твой отец спас мне жизнь. Я дал ему слово, что никогда не сниму это клеймо, пока ты жива. Оно причиняет боль каждую ночь, – сказал он спокойно, будто речь шла о погоде. – Но это моя плата. За то, что я не пришёл раньше. За то, что был слишком слаб, чтобы защитить его. За то, что ты три года бежала одна, а я искал тебя по крупицам – город за городом, запах за запахом.

Сольми смотрела на клеймо. Оно пульсировало – в такт его сердцу, в такт её собственному. Ей показалось, что кафе качнулось, а море вздохнуло.

Она встала из-за стола. Подошла к витрине, где под стеклом лежали ещё тёплые круассаны – золотистые, хрустящие, такие обычные и такие невозможные в этом разговоре о крови, клятвах и лунных камнях.

– Я ничего не умею, – сказала она в стекло, не оборачиваясь. – Я даже камень свой найти не могу. Что вы хотите от меня? Чтобы я испекла пирог и закормила клан Пэк до смерти?

Мина тихо хмыкнула. Тэхён встал, подошёл к ней со спины – не касаясь, но так близко, что запах кедра и дождя обнял её со всех сторон.

– Мы хотим, чтобы ты перестала прятаться, – сказал он ей в затылок. – Мы хотим, чтобы ты научилась быть не только пекарем. И мы хотим показать тебе тех, кто тоже ждёт. Тех, кто помнит твоего отца и готов сражаться.

– Кто – «мы»? – Сольми резко обернулась. Они стояли лицом к лицу – слишком близко для чужих, слишком далеко для своих.

– Те, кто не сдался клану Пэк. Остатки старых стай. Волки без территории, без альф, без будущего. Около сорока человек. Они прячутся в горах за Пусаном. Они голодны. Они напуганы. – Тэхён выдержал её взгляд. – И они хотят есть. Твоя выпечка, Сольми. Они хотят почувствовать вкус дома, который потеряли.

Мина подошла с другой стороны, встала рядом с Тэхёном – маленькая, дерзкая, с глазами-льдинками.

– Твой дар – не в когтях, – сказала она тихо. – Твой дар – в муке. Ты можешь накормить стаю. А сытая стая – сильная стая. Сильная стая – та, которую не убить голодом и холодом. Начни с этого. А остальное придёт.

Сольми переводила взгляд с одного на другую. Солнце уже поднялось выше, заливая кафе золотом. Пахло кофе, корицей и чем-то новым – надеждой. Противной, липкой, опасной надеждой, от которой бросало в дрожь.

– Сорок человек, – медленно повторила она. – Я не накормлю сорок человек. У меня одна печь. И две руки.

– У тебя будет больше рук, – сказал Тэхён. – Если ты согласишься. Мы построим новую печь. Принесём муку. Научим тебя не бояться утра. И однажды – не завтра, не через месяц, но однажды – ты сможешь выйти на улицу и сказать: «Я – Хан Сольми, дочь альфы. И это моя стая».

Она посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. Искала ложь. Искала лазейку. Искала причину сказать «нет» и захлопнуть дверь перед этим опасным счастьем.

Не нашла.

– Ладно, – сказала она хрипло. – Но сначала – завтрак. Вы оба голодные, я чую за версту. Садитесь. Будете есть булочки с солёной карамелью и слушать, как я ставлю условия.

Мина просияла – впервые по-настоящему, без защиты. Тэхён улыбнулся своей медленной, опасной улыбкой и сел за столик у окна – тот самый, откуда было видно море.

А на пороге, свернувшись клубочком на половичке, улёгся серебристый кот. Он пришёл снова. И снова от него не пахло ничем. Сольми решила пока не обращать на это внимания. В конце концов, в её жизни и без того завелось слишком много странных существ.

Глава 4

Глава 4

Солнце только начинало золотить воду у горизонта, а Сольми уже стояла у печи. Она не спала всю ночь – не из-за страха, нет. Страх стал её постоянным спутником за эти три года, она научилась засыпать с ним в обнимку, как с плюшевым мишкой. Сегодня мешала не тревога. Сегодня мешало другое.

Она вспоминала клеймо на груди Тэхёна.

Синее, светящееся, пульсирующее в такт сердцу. Она никогда не видела ничего подобного. В стае отца клеймо использовали только для преступников – выжигали на спине, чтобы каждый знал: этот волк нарушил закон. Но Тэхён носил своё клеймо на груди – там, где сердце. Добровольно. Ради клятвы. Ради неё.

«Идиот», – подумала Сольми, отмеряя муку для утренней партии круассанов. «Красивый, сильный, верный идиот. Такие умирают первыми».

Она замесила тесто жестче обычного – руки работали с яростью, которую она не могла выплеснуть иначе. В три часа ночи она уже испекла первый противень булочек с корицей. В четыре – слойки с яблоком. В пять – хлеб с оливками и розмарином, который пах так, что даже мёртвый бы проснулся. К шести её маленькая печь гудела, как растревоженный улей, а на стойке выросла целая гора выпечки.

Запах поплыл по набережной. Чайки взбесились. Сосед-рыбак, старик Ким, высунулся из своего сарайчика и закричал:

– Сольми-я! Ты всю улицу с ума сводишь! Что за праздник?

– День рождения у меня, – крикнула она в ответ. Враньё. Но объяснять, что она кормит сорок оборотней в горах, было глупо.

Старик засмеялся, помахал рукой и ушёл чинить сети.

Солнце поднялось выше.

В 6:47 дверь звякнула.

Тэхён вошёл один. Без Мины, без свиты, без охраны – в лёгкой серой футболке и выцветших джинсах, с тёмными кругами под глазами и чашкой кофе из соседней забегаловки в руке. Сольми нахмурилась.

– Ты посмел прийти сюда со своим кофе?

– Твоё кафе открывается в семь, – ответил он спокойно, делая глоток из картонной кружки. – А я не мог ждать. Твой кофе – лучший в городе. Но ждать до семи я тоже не могу.

Он поставил свою картонную кружку на стойку. Сольми молча взяла её, вылила остатки в раковину. Сполоснула и поставила перед ним новую – керамическую, ручной работы, ту, которую берегла для особенных гостей.

– Садись, – сказала она. – И не приноси больше этот мусор в моё кафе.

Тэхён улыбнулся – той улыбкой, от которой у неё подкашивались колени. Сел за тот же столик у окна. На столе уже стояла тарелка с горячими булочками, масло, мёд и маленький букетик полевых цветов в молочном кувшине. Сольми не знала, откуда взялись цветы. Может, поставила сама в трансе. Может, Тэхён принёс. Она уже ни в чём не была уверена.

– Сорок человек, – сказала она, не глядя на него. Пальцы перебирали край фартука. – Ты сказал, они в горах. Как я доставлю им еду? У меня нет машины. Нет денег на бензин. Нет даже нормальной сумки.

– У тебя есть я, – ответил Тэхён, макая булочку в мёд. – И Мина. И ещё несколько человек, которые появятся сегодня к полудню. Мы организуем транспорт. И сумку. И всё остальное. Твоя задача – печь. Печь так, как умеешь только ты.

– А если клан Пэк выследит меня через эту еду? Через запахи? Через перемещения? Они не тупые, Тэхён. У них есть маги, ищейки, информаторы.

Тэхён перестал жевать. Посмотрел на неё долгим, серьёзным взглядом – тем самым, от которого хотелось то ли убежать, то ли броситься в объятия.

– Сольми, – сказал он тихо. – Они уже знают, что ты в Пусане. Мы вчера перехватили сообщение. Клан Пэк стягивает силы к побережью. Твоё кафе – под колпаком. Вопрос не в том, узнают они или нет. Вопрос в том, успеешь ли ты собрать свою собственную стаю до того, как они придут за тобой.

Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Сольми оперлась руками о стойку, боясь, что ноги не удержат.

– Почему ты не сказал вчера?

– Потому что вчера ты была готова бежать. Сегодня – нет. Сегодня ты стоишь и слушаешь. Сегодня ты печёшь хлеб для сорока голодных волков. Сегодня – ты уже не одна.

Она закрыла глаза. Вдохнула глубоко – сквозь запах выпечки, кофе и моря, сквозь запах кедра и дождя от мужчины напротив. И внутри, в самой глубине грудной клетки, что-то шевельнулось. Тёплое. Живое. Совсем маленькое – размером с лунный камень.

– Ладно, – сказала она, открывая глаза. – Где встреча? И во сколько мне быть с хлебом?

Тэхён улыбнулся. Достал из кармана ключи с брелоком в виде волчьей головы.

– Через час. Я отвезу тебя сам.

Снаружи, на подоконнике, свернулся серебристый кот. Он пришёл снова – беззвучно, как утренний туман. И смотрел на Сольми золотыми глазами, в которых отражалось её собственное будущее.

Глава 5

Глава 5

Час спустя Сольми сидела на пассажирском сиденье старого внедорожника и сжимала в руках термосумку с хлебом. Тэхён вёл машину молча, сосредоточенно глядя на дорогу. Пальцы его лежали на руле расслабленно, но Сольми видела – он готов к атаке в любую секунду. Таким расслабленным бывает только хищник, который знает, что опасность впереди, а не сзади.

Они выехали из Пусана через тоннель Орюн, миновали посты, рынки и кварталы дешёвого жилья, а потом свернули в горы. Дорога стала хуже: асфальт кончился, началась гравийка, потом просто колея среди сосен.

– Далеко ещё? – спросила Сольми. Она не боялась, но внутри всё сжималось в тугой узел. Сорок незнакомых волков. Сорок пар глаз, которые будут смотреть на неё – дочь альфы, беглянку, пекаря.

– Десять минут, – ответил Тэхён. – Они знают, что ты едешь. И очень ждут. Честно – я не говорил им, кто ты на самом деле. Только что приедет особенный пекарь.

– Почему не сказал?

Он бросил на неё быстрый взгляд – тёплый, чуть виноватый.

– Потому что ты должна сама решить, когда и кому открывать своё имя. Не я. И не они.

Сольми замолчала. Внедорожник въехал в густой сосняк, потом проскочил сквозь узкий проход между скалами – и вдруг они оказались в небольшой долине.

Лагерь был устроен у подножия старой водонапорной башни. Домики – сборно-щитовые, серые, почти незаметные среди деревьев. Посередине – кострище, вокруг него брёвна вместо стульев. И люди. Нет – волки. Она почувствовала их запах за сотню метров: пот, страх, голод, и ещё что-то – надежду. Острую, как коготь.

Внедорожник остановился. Сольми вышла на воздух – и сорок пар глаз уставились на неё. Взрослые, старики, несколько подростков. У многих лица осунувшиеся, под глазами круги. У одного мальчика – лет двенадцати – рука на перевязи, и пахнет от него гноем и диким мёдом: плохо зажившая рана.

– Здравствуйте, – сказала Сольми тихо. И добавила громче, почти выкрикнула, пересиливая дрожь в голосе: – Я привезла хлеб.

И открыла сумку.

Запах ударил мгновенно. Тёплый, маслянистый, с нотами мёда, корицы и той самой фиалки, которую Сольми собирала по ночам. Лагерь замер. А потом маленькая девочка – лет пяти, с вихрастыми рыжими волосами – выскочила вперёд, подбежала к Сольми и уткнулась носом в её фартук.

– Ты пахнешь мамой, – сказала девочка, поднимая глаза. – У мамы так пах хлеб. До того, как они пришли.

Сольми опустилась на корточки. Взяла ещё тёплую булочку, протянула ребёнку.

– Ешь, – сказала она. – Я напеку ещё.

Девочка взяла булочку обеими руками и откусила – жадно, по-звериному, не жуя, почти глотая. Сольми погладила её по голове и поднялась.

– Меня зовут Сольми, – сказала она, глядя на взрослых. – Я пекарь из Пусана. И, кажется, теперь я буду кормить вас. Но у меня есть одно условие.

В лагере стало тихо.

– Вы расскажете мне, кто и как вас обидел. Каждого. Все имена, все даты, все раны. Я должна знать, с кем я собираюсь воевать. Потому что одной печи и сорока голодных ртов – мало, чтобы выжить.

Из толпы вышел старик – высокий, сутулый, с белыми волосами и глубоким шрамом через всё лицо. Глаза его были жёлтыми, как у старого лесного волка.

– Ты дочь Хан Минхёка? – спросил он тихо. – Альфы южных земель?

Сольми встретила его взгляд. Кивнула. Один раз.

Старик опустился на одно колено. За ним – второй. Потом третий. Сорок волков склонились перед ней в утреннем сосновом лесу, а она стояла с мукой на фартуке и сжимала в руке последнюю булочку.

Тэхён не склонился. Он стоял за её спиной, молчаливый, как скала. И только когда Сольми обернулась, ища поддержки, он положил руку ей на плечо – тепло, уверенно, невесомо.

– Я же говорил, – прошептал он. – Ты уже не одна.

В небе над горами кружила одинокая птица – серебристый кот, наблюдающий за всем с высоты, сидел на крыше водонапорной башни. Его золотые глаза не обещали ничего хорошего. Но пока он просто смотрел. И ждал.