355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Илья Дворкин » Голова античной богини » Текст книги (страница 1)
Голова античной богини
  • Текст добавлен: 26 сентября 2016, 19:23

Текст книги "Голова античной богини"


Автор книги: Илья Дворкин



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 9 страниц)

Илья Львович Дворкин
Голова античной богини


Повесть эта продолжает одну из ранних моих книг – «День начинается утром», – которая была напечатана в 1965 году. Потом я написал довольно много книжек, но никогда не забывал, что «День начинается утром» должна иметь продолжение. Я был мальчишкой во время войны, и «День начинается утром» – книжка обо мне и моих товарищах.

Мы выросли. Подросли и наши дети. Мальчишки и девчонки военных лет и нынешние ребята… В чём они похожи? Чем отличаются друг от друга? Тема эта давно меня волнует. И вообще, признаюсь, очень хотелось написать приключенческую книжку. Чтобы тайны, чтобы погони, чтобы верные друзья и непримиримые враги. И ещё рассказать о верности, о благородстве и о хороших людях, которые всегда в конце концов побеждают плохих.

Автор

Глава первая. В ожидании чуда


Тоненький лучик солнца брызнул из-за проёма окна, прострелил комнату и упёрся тёплым пальцем в правую бровь Вити. Сколько весит солнечный луч? Просыпаться не хотелось. Витя попыталась смахнуть гостя ладонью, но лучик передвинулся и упрямо пощекотал ей переносицу. Витя чихнула и проснулась. Она лежала с открытыми, ещё подёрнутыми сонным туманом глазами и улыбалась. Обычно насмешливый, большой её девчачий рот растягивался всё шире и шире – доверчиво и несколько недоуменно. Она попыталась сообразить, отчего ей так хорошо сейчас, отчего безудержное счастье заполняет всю её – от пяток до макушки. Может, оттого, что не надо вскакивать, торопиться, бежать в школу?

Нет, каникулы начались ещё неделю назад, а к безделью человек умудряется привыкнуть так скоро, так скоро! Ей казалось, будто каникулы были всегда.

А может быть, потому, что вчера она первой проплыла сотку и – наконец-то! – обогнала эту дылду Ленку Богданову, которая воображает себя совсем взрослой и всем девочкам говорит противным голосом: «Дура-ашка!» – с таким видом, будто она знает «главную тайну».

Конечно же, победить её было приятно, не у каждой девчонки в двенадцать лет настоящий второй разряд по плаванию. Не юношеский, а настоящий.

Но нет! Всё-таки это не то. Потому что после соревнований Ленка плакала в раздевалке и правильное её кукольное лицо стало вовсе не красивым. Оно сделалось злым, а глаза нехорошо закосили. И почему-то Витя почувствовала себя виноватой и вся её радость ушла. Она даже подсела к Ленке, что-то попыталась сказать ей, утешить, но та вдруг затопала ногами, и то, что она прокричала, было настолько смешно и глупо – только руками разведёшь.

– Я этого так не оставлю! Мама будет жаловаться! – закричала она. – И бабушка будет жаловаться!..

Все девчонки разом расхохотались, Витя тоже, хотя ей и хотелось сдержаться. Но зато она сразу перестала чувствовать себя виноватой. Съязвила даже:

– А почему ты не сказала любимого слова «дура-ашка»?

Съязвить-то съязвила, но какой-то неприятный осадок всё равно остался, хоть и знала она всегда, что Ленка воображала и человек неумный. Даром что красивая и выше всех в группе.

Нет, от всего этого нельзя стать счастливой. Вообще-то Витя подозревала, отчего с ней творится такое: и солнечный лучик – счастье, и привычные полосатые обои, и старый глобус на подоконнике с дыркой в районе Северной Африки, и всё-всё вокруг – счастье!

Витя знала, отчего с ней такое. Она ждала чуда. И знала, каким это чудо будет, но, чтобы оно пришло скорее, старалась притвориться перед собой, что не знает и не думает о нём.

Витя попыталась отвлечься и поразмышлять о чём-нибудь весёлом и хорошем. Но почему-то сразу пришло в голову плохое и грустное. Она вспомнила, что умерла её бабушка, которую Витя любила безмерно. Бабушка умерла два года назад, летом, когда Витя была в спортивном пионерском лагере, и от неё долго скрывали это горе. И потом многие месяцы Витя не могла поверить, что тоненькой, как девочка, ласковой и умной бабушки уже нет больше. Это было ужасно – знать, что бабушки нет и больше никогда не будет. А если говорить правду, то Витя до сих пор не верила в это. Она, конечно, знала: люди умирают, но так же твёрдо знала – она, Витя, не умрёт никогда, потому что этого не может быть.

Она только сейчас заметила, что давно уже не улыбается, а плачет и подушка около ушей мокрая.

И Витя подумала, что бабушке это очень не понравилось бы: она всегда учила Витю быть мужественной. Это она и назвала её мальчишеским именем – Витя, хотя на самом деле Витя была Викторией, а все Виктории, как известно, Вики, а не Вити.

Бабушка и в бассейн её отвела – крошечным шестилетним лягушонком, и утренней гимнастикой заставляла заниматься неукоснительно, каждый день, вместе с собой. Она открывала при этом дверь в комнату мамы и папы, чтобы быть немым укором их лени. Мама делала вид, что спит, а папа прятался от немого укора под одеяло с головой и там хихикал.

Витя и бабушка неутомимо размахивали крохотными гантельками, а папа следил за ними в щёлку весёлым глазом и смешил Витю.

– Посеешь привычку – пожнёшь характер, – говорила бабушка, делая вид, будто не замечает этого насмешливого глаза. – Хилость рождает завистников и мелких тиранов.

Наконец папа не выдерживал, вскакивал в одной пижаме, босиком, хватал в охапку Витю и бабушку, кружил по комнате и хохотал.

– Граф Суворов Рымникский и его железная гвардия! – кричал он. – Тяжело в учении – легко в бою!


Суворовым он называл бабушку из-за короткой седой косички.

Видно, он давно уже пожал свой характер. И ничего тут не поделаешь.

– В тропических водах водится рыба-скат, называется рохля, ей лень шевелиться, даже когда её хватают за хвост, – говорила бабушка специальным «воспитательским» голосом.

Но неповоротливым рохлей папу никак не назовёшь, да и маму – тоже (очень похожие они пожали себе характеры), потому что оба были археологами и перекопали столько земли, сколько и не снилось молодому бульдозеру до капитального ремонта, как говорил папа.

А теперь они увлекались подводной археологией, и Витя думала, что не позавидуешь тому, кто попытался бы их, бесхвостых, поймать за ласты.

Папа был здоровенный, а мама ему под стать, только потоньше и на полголовы ниже.

– Богатство, доставшееся без труда, не ценят, – говорила бабушка, намекая на папину силу, – и поставь нас немедленно на пол, мы ещё не закончили комплекс.

– Так уж и без труда! Так уж и даром! – смеялся папа и показывал ладонь с небольшую лопату величиной, всю в желтоватых, ороговевших мозолях.

Мама всё ещё делала вид, что она спит, но ресницы её уже вздрагивали – и наконец она не выдерживала и тоже начинала хохотать, а потом прямо в пижаме садилась на коврик, немыслимо переплетала ноги и отжималась на руках – делала так называемый лотос, который могут только йоги.

А уж этого не умел никто – ни папа, ни Витя, ни упорная бабушка, хоть Витя дважды подглядела, как та старалась научиться этому, когда думала, что её никто не видит.

Мама оглядывала всех спокойными, вытянутыми к вискам, «византийскими», как говорил папа, глазами и спрашивала:

– Ну что, слабаки? Расти вам ещё надо, стараться, милые, работать над собой не покладая рук.

Она снова забиралась в тёплую постель и мгновенно засыпала. Это у неё такая экспедиционная привычка. И тогда все, пристыженные, ходили на цыпочках, и только непередаваемый, тёплый и уютный запах свежесваренного кофе будил её безошибочно, Она пристрастилась к кофе в далёкой стране Колумбии, где раскапывала какую-то допотопную цивилизацию вместе с археологами многих стран.

Приятели до сих пор присылали ей оттуда какие-то особые зелёные бобы. Она сама их жарила и молола. А когда заваривала на свой лад, не всякий мог этот кофе пить. А папа утверждал, что если дать его хлебнуть безрогому телёнку, то у него вырастут метровые рога, и самые храбрые торреро в ужасе разбегутся при виде рогатого зверя.

Все вместе шли на кухню пить кофе. Вите тоже доставалось несколько капель в чашку с молоком.

Когда она была совсем маленькой и всё принимала всерьёз, то частенько украдкой щупала голову – не растёт ли чего? Ах, какие это были выходные дни, какие они были!

И, наверное, всю жизнь при запахе кофе будут вспоминаться Вите уют, надёжность жизни, веселье и доброта.

А потом… потом начались тёти няни. За год их сменилось три.

Мама и папа допоздна задерживались на работе, у них были частые командировки, и все стенды «Ленгорсправки» обклеивались мамой объявлениями с умоляющими призывами о помощи.

Витя с родителями жила в самом центре, центрее уж не бывает – на Невском проспекте. Тётя няня должна была встречать Витю из школы, переводить через кишащие автомобилями, троллейбусами, автобусами и трамваями Литейный и Невский проспекты, провожать домой (Витю возмущало это недоверие к её самостоятельности), кормить обедом, отводить в бассейн и приводить обратно. Теперь мама и папа не могли ездить в командировки вместе, потому что бабушку не умела заменить ни одна тётя няня.

Первой была очень милая, очень добрая и очень болезненная старушка, которой просто не под силу было забираться на четвёртый этаж. Все очень привязались к ней, она тоже, но выдержала только полтора месяца.

Вторая – высоченная костлявая женщина, вся в чёрном, с усами и большим позеленевшим нательным крестом. Она ушла через неделю с громкими проклятиями.

Однажды, убирая папин закуток, гордо именуемый кабинетом, она наткнулась в книжном шкафу на окаменелый череп. Нянька дико завизжала.

– Антихристы! Сатаны! – кричала она и потрясала рукой. – Гробокопатели! Осквернители могил! Чур меня, чур! Ноги моей в страшном этом доме не будет!

И, к восторгу Вити, удалилась, так грохнув дверью, что висевший на стене щит времён Владимира Красно Солнышко сорвался с гвоздя и с кастрюльным звоном долго катался по прихожей.

А когда снизу пришёл разъярённый сосед – инспектор Госстраха Черногуз-Брудастов, – то застал папу, сидящего от хохота на полу, горько плачущую маму и Витю, деловито вешающую щит на место.

Третья нянька писала рассказы. К тому же она вела обширнейшую переписку с писателями. Правда, от каждого из них она получала не больше одного письма. Но писателей, как оказалось, существовало бесчисленное множество, и большинство из них были добросовестные люди.

Нянька очень сильно хромала, ей исполнилось семьдесят четыре года, в её коллекции имелось по письму от Короленко и Горького, и ещё она обожала сладкое вино портвейн. Когда она занималась творчеством, всё в доме замирало, ходить даже на цыпочках считалось кощунством. Писала она исключительно про несчастную любовь и только за папиным столом. Он ей нравился больше других. За ним она чувствовала неиссякаемое вдохновение.

В один прекрасный день она без всякого предупреждения исчезла. И тогда Витя взбунтовалась. В ознаменование этого она приготовила обед, и, к изумлению родителей, он оказался съедобным. Маме был сдан экзамен по правилам уличного движения, и Витя получила самостоятельность.

И вот прошёл год. Витя частенько ловила взгляды между папой и мамой, когда, как заправская хозяйка, разливала сваренные ею супы и щи, накладывала котлеты и голубцы. Чего уж греха таить – она гордилась собой. Но однажды, совершенно случайно, она услышала, как мама, всхлипывая, говорит отцу:

– Витька! Моя Витька! Она ведь совсем взрослая стала! А ей всего двенадцать! Ты понимаешь – двенадцать! У ребёнка должно быть детство, понимаешь! Розовое и безоблачное…

– Детство у неё есть! И очень неплохое детство. А если она научилась что-то делать собственными руками – честь ей и хвала. И вот что: в этом году я её обязательно возьму с собой в экспедицию, – твёрдо сказал отец. – Хватит пионерских лагерей. Пусть поглядит, как люди работают настоящую работу.

У Витьки всё захолонуло внутри. Сколько раз просилась она с родителями «в поле». И неизменно получала ответ:

– Рано, Витек. Ещё успеешь. Расти.

А сегодня… Это и было то самое чудо, которого ждала Витя.

Она сладко потянулась в постели – и вдруг пронзительно задребезжал звонок.

Как была – растрёпанная, в пижамке, босиком – Витя бросилась отпирать.

Чудотворцем оказалась спокойная пожилая женщина.


– Соболева Виктория Константиновна здесь проживает? – спросила она.

– Это я, – прошептала Витя.

– Ишь! – насмешливо удивилась вершительница чудес. – Денежный перевод ждёшь от кого?

– Жду. От папы.

– А письмецо?

– И письмо, и письмо! – рассмеялась Витя.

– Документ есть какой?

– Метрика есть, я сейчас… Вы проходите, пожалуйста, – засуетилась Витя.

– Ну, стрекоза, – хмыкнула женщина, проходя в квартиру, – куда ж ты такую прорву денег денешь – аж пятьдесят рублей?

– Ух ты! – восхитилась Витя. – Пятьдесят! Билет – раз! Кеды – два! Новый тренировочный костюм – три, – стала она загибать пальцы, – и вообще – дорога ведь!

Пока Витя читала письмо, почтальон наставительно ворчала:

– Ошалели люди, ей-бо! Такое дитё – в такую даль-дорогу одну… Ты гляди денежки-то припрячь подальше, а то в поездах народец лихой ездит… На ходу подмётки режут. Подальше положишь – поближе возьмёшь.

– Вы не беспокойтесь, папа мне билет забронировал – вот номер поезда – и с бригадиром проводников договорился. Эх! – Витя крутнулась на пятке. – Эх! Послезавтра – ту-ту! Ту-ту! Полстраны увижу!

– Ту-ту… – Почтальон усмехнулась, внимательно поглядела на Витю, и той показалось вдруг, что в глазах у женщины, где-то там, в глубине зрачков, плещется зависть к ней, девчонке. И она ничуть не удивилась этому: чему ж ещё завидовать человеку, кроме свободы и счастья увидеть то, чего никогда прежде не видел?!

Глава вторая. Дорога


Нет на свете запахов более волнующих, чем запахи железнодорожных вокзалов.

Аэровокзалы – это просто места, где продаются билеты; аэродромы же не пахнут – они насквозь продуты ветрами: естественными – то влажными, то морозными, и искусственными – прокалёнными вихрями реактивных струй. Самолёты прекрасны в своей стремительной серебристой законченности. А тёмно-синие или зелёные морды тепловозов и электровозов не только прекрасны, но и трогательны.

Чем же могут пахнуть столь чистоплотные сооружения?

В том-то и дело, что пахнут не они, а сами вокзалы, впитавшие в каждую свою балку копоть тысяч и тысяч паровозов – когда-то маслянисто поблёскивавших могучими шатунами, шипевших пышными усами мятого пара, изрыгавших из труб густые клубы дыма.

Про паровозы рассказывал Вите папа.

Теперь паровозы ушли на покой, но папа специально водил Витю на Ленинград-Московскую сортировочную станцию, чтобы показать какого-нибудь замурзанного маневрового работягу с пронзительным нахальным голосом-гудком. Толковал ей про всякие там тендеры, бегунки, реверсы. Потому что папа был влюблён в паровозы, это у него с детства осталось.

На станции был тупичок, сплошь заставленный отработавшими свой век, остывшими печальными паровозами.

Папа с дочкой забирались по крутой лесенке в какой-нибудь могучий в своё время ИС или ФД, Витя садилась на откидной стульчик у окошка машиниста, клала локоть на обитый зелёным (бывшим когда-то зелёным) репсом с помпончиками подлокотник и глядела вперёд. И казалось ей, что летят они с папой по натруженным голубоватым рельсам и проносятся сквозь пахучую степь, всю в матово-серебристых ковылях, сквозь леса и гулкие мгновенные мосты.

Но папа быстро мрачнел. Разорённые грубыми руками кабины с вывинченными или выдранными с мясом вентилями и манометрами, бессмысленно разбитыми непонятными трубками, погнутыми реверсами печалили его.

Он никогда не работал ни машинистом, ни кочегаром. Просто, когда он был мальчишкой, жарко и натужно пыхтящие паровозы были посланцами неведомых и прекрасных земель, они звали в далёкие странствия и обещали неслыханные приключения.

И папа любил их.

– Я мог часами околачиваться на вокзалах, – смущённо признавался он. – Что такое нынешние самолёты? Упаковали тебя в него в Ленинграде, выстрелили в небо – и вот ты уже, допустим, в Ростове или Каире. И непонятно – то ли ты летел, то ли стоял на месте, а под тобой нужным боком услужливо повернулся земной шарик. И ты не путешественник, а так… биологическая начинка, живая посылка.

Папа любил вокзалы и поезда. И когда было у него достаточно времени, всегда ездил железной дорогой, а не летал. Только вот беда – времени постоянно ему не хватало.

У Вити же было его теперь предостаточно, и она с удовольствием пробралась в свой вагон, забросила рюкзак на багажную полку и села, блаженно вытянув ноги. Она была самым первым пассажиром в своём вагоне, и ей это необычайно нравилось. Она чувствовала себя независимой, взрослой и красивой.

И тот, кто никогда не был двенадцатилетней девчонкой в грубых новеньких джинсах, туго зашнурованных кедах, алом свитере-водолазке и лёгкой куртке-штормовке, никогда не поймёт, как это здорово – чувствовать себя ловкой, гибкой и красивой. И почти взрослой.

Человек без понятия, поглядев на её короткий решительный нос, усыпанное веснушками лицо и короткую стрижку, вполне мог бы принять Витю за мальчишку. Но внимательному достаточно было поглядеть в мамины, подтянутые к вискам, те самые «византийские» глаза, чтобы сразу разобраться, что к чему.

Соседи по купе появились одновременно, хотя сразу было заметно – незнакомые. Один – сухощавый невысокий моряк с воронёным якорем – знаком капитана дальнего плавания – на груди, второй – громоздкий, лохматый, с огромной трубкой в зубах, удивительно похожий на знакомого Вите сенбернара, которого каждый день прогуливал по Стремянной улице чопорный, с голубоватыми сединами, старик. Витя, когда видела их вместе, всегда почему-то думала, что молчаливый хозяин могучей собаки – старый капитан. Но однажды она его встретила без сенбернара, с авоськой, полной мелких магазинных свёртков, и капитаном ей старик не показался. Хотя, если подумать, при чём здесь сенбернар и авоська?

А тут самый настоящий, без подделки, капитан улыбнулся Вите, легко забросил большой, новый, вкусно пахнущий кожей чемодан рядом с её рюкзачишком и сел на полку, спокойно разглядывая чуть прищуренными глазами своих спутников. Вот так спокойно, наверное, глядел он навстречу всяким шквалам, тайфунам, торнадо, смерчам и цунами. А также самумам. Хотя, впрочем, самумы – это в пустынях. Второй поставил у ног две здоровенные клетчатые сумки, шумно потёр руки и выпустил пахучий клуб дыма из трубки.


– Отлично! – прогудел он. – Одно мужское общество! Это прекрасно! Давайте знакомиться: Любезнов Аркадий Витальевич – покровитель искусств.

– Станислав Сергеич, – представился моряк.

– Витя, – сказала Витя.

– Отлично! – снова загремел сенбернар. – Я, Витька, абонирую нижнюю полку, ибо верхняя хрупка для моих телес. А ты парень шустрый – белочкой туда взлетишь. Давай-ка, милый, приподыми коечку, я туда баулы свои приспособлю.

Витя покорно приподняла нижнюю свою законную полку, и Аркадий Витальевич, пыхтя, уложил в рундук свой багаж.

– Лишь бы женского полу чёрт не принёс, – буркнул он, – хоть подымить всласть можно.

(Кстати сказать, до самого конца так и ехали втроём.)

– Спасибо! Молоток парень! – рявкнул сенбернар и мясистой лапищей увесисто шлёпнул Витю пониже спины.

Витя резко выпрямилась, покраснела и только собиралась сказать грубияну какую-нибудь резкость, но, увидев смеющиеся глаза капитана, сдержалась. Видно было, что Станислав Сергеевич обо всём уже догадался и с трудом сдерживается, чтобы не расхохотаться.

Капитан расстегнул небольшую синюю сумку с буквами SAS по бокам, вынул горсть ярких пакетиков с жевательной резинкой, протянул Вите.

– Угощайтесь. Везу сынишке. Вам сколько лет?

– Двенадцать.

– Одногодки, значит. Мой наказывал привезти побольше этой чепуховины. Просто с ума посходили. Вам тоже нравится?

– Умгм! – Витя уже засунула в рот целых три восхитительно пахнущих мятой пластинки.

– Что вы только в этой жвачке находите, не понимаю… – Капитан покачал головой.

– А что, а что, – засуетился сенбернар, – очень освежает рот. Вы позволите?

Он бесцеремонно запустил лапу, поросшую рыжими волосками, в сумку, вытащил солидную горсть, сосредоточенно зажевал. «Не много же вы привезёте сыну, раз уж этот нахальный бегемот рядом», – подумала Витя и неприязненно поглядела на Аркадия Витальевича. А он вдруг выдул изо рта огромный пузырь, и тот с громким треском лопнул, облепив его лицо серой плёнкой.

Этого Аркадий Витальевич, очевидно, не ожидал. Он стал сосредоточенно сдирать пальцами плёнку, но она приклеилась плотно, особенно вязко залепив пышные рыжеватые усы и бакенбарды.

– Чёрт те что, – бормотал сенбернар, – как же теперь, а? Вот ведь буржуи проклятые! И придумают же!

Он схватил полотенце, вытащил мыло и побежал отмываться.

Капитан наконец не выдержал, повалился от хохота на диван.

– Вас действительно Витей зовут? – спросил он, не переставая смеяться.

– Да. Вообще-то я Виктория, но дома – Витя. И в школе.

– Дела! – У капитана азартно загорелись глаза. – Вы пока не признавайтесь. До вечера. Разыграем нашего покровителя искусств. Договорились?

– Договорились! – Вите снова стало хорошо и спокойно. Этот человек, Станислав Сергеевич, удивительно напоминал чем-то папу, хоть внешне они совсем не были похожи. И всё-таки, если приглядеться, похожи – жестами, интонациями, всей повадкой своей. Ей даже показалось, что она когда-то, давным-давно, была уже знакома с этим человеком, просто позабыла об этом и теперь вспоминает. Ей было легко с ним.

– Аркадий Витальевич очень похож на одного моего знакомого сенбернара, – неожиданно для себя сказала Витя.

Капитан нахмурился.

– Говорить о человеке за глаза – дело не больно хорошее, – сказал он.

Витя так покраснела, что лицо её сделалось в цвет свитера. Капитан вдруг улыбнулся.

– Впрочем, сенбернары – одни из самых благороднейших и полезных псов. В Швейцарии они спасают людей, заваленных снежными лавинами. И никогда не бросают людей в беде. Чего не скажешь об иных из человеков.

Последние слова Станислав Сергеевич пробормотал быстро и едва слышно.

Вернулся Аркадий Витальевич – краснолицый, сердитый, с заметно поредевшими усами и бакенбардами. Молча вынул из карманов пёстрые пакетики чуингама.

– Забирайте эту пакость, – сказал он таким тоном, будто его долго и убедительно упрашивали взять жвачку. – Будь у меня дети, порол бы их нещадно за эту подлую штуку. Человек есть венец природы, homo sapiens, а не жвачное животное корова.

Он покосился на Витю, но та независимо вздёрнула решительный свой нос и назло соседу засунула в рот ещё пластинку, хотя жевать уже не хотелось и здорово болели скулы. После этого, решив, что отстояла своё священное право на самостоятельность, Витя встала и вышла в коридор. Да как прилипла к окошку, что напротив купе, так и простояла там до вечера.


Краем уха она слышала сквозь растворённую дверь разговоры соседей, поняла, что капитан сдал в Архангельске свой лесовоз другому капитану, а сам едет в двухмесячный отпуск в тот самый город, что и она. Слышала, что Аркадий Витальевич – свободный художник, реставратор и коллекционер, едет в Южную Россию поискать по хуторам и станицам редкие иконки, старинную утварь, скифские вещицы.

«Жуликоватый он какой-то, даром что похож на благородного сенбернара», – мельком подумала она и тут же снова отвлеклась. Её звали обедать, но она рассеянно отказалась. Всё глядела и глядела на мелькающие в окне перелески, деревушки; на белоголовых пастушат, отважно стоящих среди рогатых приземистых коров. Пастушата махали вслед поезду, и Витя им махала. Глядела на спокойные извилистые реки, на просмолённые челны и задумчивых рыбаков. Жадно вглядывалась в диковинные и замысловатые сооружения вдали – густо дымящие, выбрасывающие из бурых высоких труб рыжие, как лисьи хвосты, языки пламени. Глядела, глядела – и не могла наглядеться, и всё дивилась, какая же она огромная, необъятная и разная – её Родина, малая толика которой мелькала перед ней, А потом – вдруг, неожиданно – так захотелось есть, что ноги задрожали и ослабели. Она вошла в купе, лихорадочно вынула из рюкзака кусок докторской колбасы и батон, которые припасла в дорогу, но тут и Аркадий Витальевич и Станислав Сергеевич решительно вмешались и стали кормить её разными вкусностями. А поев, Витя вдруг обнаружила, что кто-то незаметно смазал ей мёдом веки и они слипаются и не хотят разлипаться.

– Ну, а теперь спать, Витя, спать, – скомандовал капитан, – столько впечатлений за один день человек выдержать не может. Придётся нам выйти, Аркадий Витальевич.

– Зачем? – искренне изумился сенбернар.

– Как это зачем? – спокойно ответил капитан. – Девочке необходимо приготовиться ко сну.

Трубка выпала из раскрытого рта Аркадия Витальевича и, рассыпая искры, покатилась по полу. Брови соседа полезли вверх и коснулись лохматых волос, каждый глаз стал величиной с куриное яйцо. Он глядел на Витю, как на привидение. Она сонно улыбнулась ему, и тогда вольный художник, реставратор и коллекционер так трахнул себя увесистой ладонью по лбу, что, будь он у него чуть послабее, повесть можно было бы кончать на этом самом месте. И это был бы очень печальный конец. Но лоб у Аркадия Витальевича оказался неслыханной мощности, поэтому художник только взвыл и затряс контуженной рукой.

– Глаза… – забормотал он. – Глаза-то у неё… Она же девчонка… О-о-о, старый я баран!

Капитан затаптывал тлеющий половик и кричал: «Полундра! Пожар на борту!» Он веселился от души, но Витя почти уже спала и не могла разделить его веселья.

А потом был ещё один день и был тишайший Аркадий Витальевич и снова бесконечное стояние теперь уже у открытого окна.

И тёплый ветер, и белые мазанки за окном с лихо нахлобученными камышовыми крышами, и терриконы Донбасса, и длиннющий мост через Дон, и отчётливо видные тёмные силуэты рыб в светлой неторопливой воде. А потом была конечная стоянка.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю