Текст книги "Корни Империи (СИ)"

Автор книги: Илья Коралин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 24 страниц)

– Дополню, Глеб Сергеевич. В той мере, в какой сочту возможным, – а меру эту прошу принять без торга. Восемь дней назад на Бекетова напали. Вечером, в хозяйственном проезде близ двадцать первой линии, ударом сзади. Часы, деньги, бумаги остались при нём. Взято одно: небольшой предмет, который он нёс с собой и о котором посторонний человек знать не мог. Что это был за предмет, я раскрыть не могу; скажу лишь, что ценность его для чужих глаз возникла в тот же день. Нападавший знал, что искать, у кого и когда. Полиции о происшествии не заявляли – по причинам, которые вы понимаете лучше меня.

Рунов слушал внимательно; только пальцы правой руки один раз, медленно, прошлись по краю папки.

– Стало быть, картина полная, – сказал он. – И в ней два потока. Первый: болтовня трёх мальчишек и газетная заметка – вода мутная, шумная, на поверхности. Второй: нападение, произведённое чисто, без жадности и единой ошибки, в тот самый день, когда предмет обрёл цену. Поток тихий и глубокий. – Глеб Сергеевич поднял глаза. – И заметьте порядок, Пётр Алексеевич: сначала удар в проезде, и лишь два дня спустя – трактир. Тот, кто взял ваш предмет, узнал о работах не из болтовни. У него собственный источник, и источник этот старше нынешней недели. Возможно, он же отнёс историю в редакцию: когда тихий поток хочет спрятаться, он мутит воду выше по течению.

– Я пришёл к первой половине этого вывода шесть дней назад, – искренне ответил Кавелин. – До второй не дошёл. Признаю: она стоит всей нынешней поездки.

– Она стоит дороже, но об этом после. – Рунов сложил ладони на папке. – Теперь моё предложение, и я изложу его так же, как вы излагали свою меру: без торга. Моё ведомство умеет то, чего не умеет ваше: слушать трактиры, читать почту, стоять в подворотнях. Я могу выяснить, кто сидел в трактире в ту ночь ушами, а не глоткой. Кто принёс заметку в «Северную почту» – у редакций короткая память на лица и хорошая на почерк. Я могу поставить глаза у подходов к Корпусу и к вашему дому. Взамен мне потребуется от вас немногое, но твёрдое: имена людей, допущенных к делу, – не к сути дела, к делу; устройство канала, которым идёт ваше сырьё; и слово, что о всяком новом лице подле работ я узнаю от вас, а не от подворотни. Рецептов ваших мне не нужно. Начальства вашего – тем более: под чьей рукой состоят работы, я не спрашиваю сегодня и не спрошу завтра. Есть подписи, которые узнаются по тому, как старательно их не называют.

Последнюю фразу Рунов произнёс совершенно спокойно, глядя не на Кавелина, а куда-то между ним и портретом на стене. Глеб Сергеевич покупал доступ, честно объявив цену, и с людьми, объявляющими цену, можно было иметь дело.

Всё в предложении Рунова было разумно. Именно поэтому Кавелин решил пока ничего ему не давать.

Он видел этого человека час и не знал о нём ничего, кроме того, что тот позволил о себе узнать, а позволяют узнать обычно лучшее. Список людей, отданный сегодня, нельзя будет забрать назад ни завтра, ни через десять лет.

Устройство канала, рассказанное этому человеку, останется в этой комнате навсегда – при этом министре и при следующем, при этой войне и при будущей. Расширять круг людей, знающих о реальном заказе императора, за один вечер, под впечатлением от чужой осведомлённости и чужой любезности, значило строить дальше на песке.

– Глеб Сергеевич, я отвечу вам через четыре дня.

Рунов не изменился в лице.

– Через четыре дня, – повторил он. – Могу я знать, что переменится за эти дни?

– Ничего, – ответил Кавелин. – В том и дело. Если ваше предложение стоит принятия, оно будет стоить его и в воскресенье. Предложения, которые к воскресенью меняют условия, принимать нельзя вовсе. А я, сверх того, имею привычку: решения, которых нельзя воротить, принимать не в тот день, когда мне показали, как хорошо меня изучили. Сегодня я под впечатлением, Глеб Сергеевич. Впечатление – дурной советник.

Несколько секунд Рунов смотрел на него своими светлыми глазами. Потом в комнате случилось нечто, чего Пётр Алексеевич при всей выучке не предугадал: статский советник Рунов коротко, сухо рассмеялся.

– Хорошо, Пётр Алексеевич. Воскресенье, запиской на моё имя через будочника у Синего моста: он знает, куда носить, – сказал он, отсмеявшись.

Рунов поднялся, следом встал и Кавелин.

– Два слова напоследок, и оба дарю без условий, каков бы ни был ваш ответ. Первое: мальчишек я подержу в части ещё сутки – не в наказание, а чтобы мои люди дослушали трактир по свежему следу. Пусть в Корпусе рассказывают о трёх дураках, пострадавших за пьянство; хорошая история о пьянстве надёжно хоронит плохую историю о секретах. Второе: ваша обёртка износилась. «Усовершенствование артиллерийских металлов» – и за это время подле работ не побывал ни один артиллерист? Для ведомостей это ничего. Для человека, который станет смотреть внимательно, это дыра с каёмкой. Газету я остановил. Следующую заметку может остановить только скучная правда. Тайне, Пётр Алексеевич, нужна не тишина. Тайне нужен правдоподобный шум.

– Благодарю вас, Глеб Сергеевич.

За один вечер Рунов успел показать ему слишком много вещей, которых Пётр Алексеевич сам предпочёл бы никогда не увидеть чужими глазами. Хуже всего было то, что статский советник пока ни разу не ошибся.

Обратно ехали прямо, без петель, и эта перемена сказала Кавелину о статусе разговора больше любых заверений. Он велел везти к Горному корпусу.

Теперь донесение Государю наконец складывалось. Неделю Пётр Алексеевич пытался решить, стоит ли тревожить Александра первым удачным образцом и нападением на Бекетова. После разговора с Руновым вопрос стал другим: можно ли впустить полицию в дело, которое Государь велел держать в тайне, если сама тайна уже дошла до трактира, редакции и Особенной канцелярии.

Ответа скоро не будет. Пока фельдъегерь доберётся до Силезии, пока письмо найдёт Государя среди армии и переговоров, пока вернётся распоряжение, пройдут недели. До тех пор решать придётся самому.

У Горного корпуса Кавелин отпустил карету. В окне лазарета на втором этаже горел свет.

Бекетов, разумеется, не спал. Лишённый печи, он теперь воевал с металлом на бумаге.

Кавелин посмотрел на жёлтый прямоугольник окна и пошёл к воротам. Семён Матвеевич уже поднимался со скамьи, вглядываясь в позднего гостя.

– Свои, Семён Матвеевич. К больному.

* * *

Петербург. Воскресенье, 27 июля 1813 года.

К Синему мосту Кавелин приехал ближе к вечеру. Фёдора отпустил за квартал, велев сделать круг и подобрать его на Гороховой через полчаса: объяснять кучеру, зачем коллежскому советнику понадобился будочник, было незачем, а Фёдор обладал тем редким достоинством, что прекрасно умел обходиться без объяснений.

Будочник нашёлся на месте. Сидел у своей будки, чинил ремешок на сапоге и при появлении Петра Алексеевича поднялся с той поспешностью, какую люди его службы проявляют перед хорошим мундиром прежде, чем успеют разобрать чин.

– Глебу Сергеевичу, – сказал он, доставая из внутреннего кармана сложенный и запечатанный лист. – Лично. В другие руки не отдавать.

Будочник взглянул на печать, спрятал письмо за пазуху и только после этого произнёс:

– Будет доставлено.

Письмо Кавелин составлял утром. Первый вариант занял страницу, второй половину, третий он переписал на четверти листа и этим удовлетворился.

«Глеб Сергеевич.

Предложение Ваше принимаю. Сведения, потребные для охраны дела, буду предоставлять в пределах, которые сочту необходимыми. Люди лаборатории в действия Ваших людей без моего согласия не входят.

П. К.»

Четыре дня ничего не изменили. Рунов оставался человеком опасным, чрезмерно наблюдательным и знавшим о чужих делах больше, чем прилично. Изменилось другое: теперь Пётр Алексеевич принимал его предложение без свежего раздражения и страха за Бекетова и без ощущения, что решение вырвали у него правильно подобранным часом.

Фёдор увидел его издали и потянулся за вожжами.

– Управились?

Кавелин сел, поправил портфель у ног.

– Управились.

– Куда теперь?

Пётр Алексеевич на мгновение задумался.

– Домой. Сегодня, Фёдор, можно домой.

Глава 7. Повторить нельзя

«…те же и одинакие действия тем же одним причинам приписывать должно».

М. В. Ломоносов, «Слово о явлениях воздушных, от электрической силы происходящих»

Петербург, Горный корпус. 1 августа 1813 года

Лекарь отпустил Александра Павловича к печи в пятницу утром, после последнего осмотра, и по лицу его было видно, что решение это продиктовано вовсе не состоянием больного, а окончательным признанием собственного бессилия.

– Не больше двух часов, Александр Павлович!

Бекетов сидел на краю койки и застёгивал жилет. Пальцы слушались хорошо, голова после сна почти не болела.

– Не извольте сомневаться! Все ваши наставления я запомнил!

Лекарь вздохнул, не веря ни одному слову молодого учёного.

– И я попросил Анну Сергеевну следить за часами, на всякий случай, вдруг вы счёт времени потеряете.

Александр Павлович поднял глаза, лекарь выдержал этот взгляд с удовольствием человека, припасшего хороший аргумент и наконец получившего случай пустить его в дело.

– Вы злоупотребляете властью.

– Я лекарь, властью злоупотребляют чиновники, я же злоупотребляю вашим терпением во имя здоровья.

– Это ещё хуже.

– Возможно. Однако к полудню я зайду в лабораторию, и если найду вас у печи на ногах, господину Кавелину будет отправлена записка.

Бекетов ответил, надевая сюртук:

– Как вам будет угодно! Благодарю и спешу откланяться.

– До скорого свидания, Александр Павлович, берегите голову.

Подвал встретил его родным запахом. Сырой камень после летнего утра оставался холодным, из глубины печи тянуло нагретой глиной, у стены возле мешков пахло угольной пылью, а над всем этим висел тонкий металлический привкус, который невозможно было спутать ни с кузницей, ни с литейной мастерской. Здесь месяцами плавили слишком многое понемногу, и стены успели вобрать работу в себя.

Бекетов остановился на нижней ступени. Анна Сергеевна сидела за дальним столом. Перед ней лежал раскрытый журнал, рядом стояла чернильница.

За те месяцы, что они работали рядом, Бекетов привык прежде всего замечать в Анне руки, державшие перо или карандаш, лист с её чертежом или зелёные глаза, следившие за очередной его ошибкой. Сейчас, после шестнадцати дней лазарета, Бекетов вдруг заметил в ней то, чего прежде почему-то не замечал.

Прежде взгляд Анны Сергеевны всегда был рабочим: внимательным, цепким, привыкшим задерживаться на мелочах, которые другие пропускали. Она смотрела на чертёж, на тигель, и на самого Бекетова с одинаковой сосредоточенностью, и за этой сосредоточенностью редко проступало что-нибудь ещё. Сегодня было иначе.

В зелёных глазах стояла радость, и вместе с ней жило беспокойство, которое Анна, похоже, даже не пыталась до конца спрятать.

Анна была высокой, почти одного с ним роста, стройной, с прямой спиной и мягкой женственной фигурой, которую простое тёмное платье скорее подчёркивало своей строгостью, чем скрывало. Густые тёмные волосы вились от природы; собрать их гладко, вероятно, никогда не удавалось, и несколько коротких завитков уже выбились у висков, хотя утро только начиналось. Черты лица были правильными, приятными, без холодной безупречности, которая заставляет любоваться человеком издали. Узкий подбородок, высокий лоб, чуть приподнятые наружные уголки глаз придавали ей выражение постоянного внимания, словно она всё время видела на одну подробность больше собеседника.

Левый глаз отличался от правого едва заметно: возле зрачка в зелёной радужке лежало маленькое янтарное пятнышко. Бекетов когда-то заметил его случайно, когда они вдвоём склонились над чертежом, и с тех пор иногда ловил себя на том, что ищет его взглядом.

Сегодня янтарное пятнышко снова было на месте. Анна тоже сидела за своим столом, и это почему-то окончательно убедило Бекетова, что он вернулся.

Она первой нарушила молчание:

– Доброе утро, Александр Павлович. Начнём сразу или вы сперва осмотритесь?

Только теперь Бекетов сообразил, что смотрит на неё уже несколько секунд и ничего не говорит. Он кашлянул, отвернулся и направился к печи, негромко насвистывая себе под нос.

Вот здесь всё было понятно.

Он провёл ладонью по холодной рукояти заслонки, заглянул в топку, проверил меха. После лазарета хотелось ощутить жар на лице, услышать тяжёлое дыхание печи, почувствовать под рукой сопротивление рычага. Даже угольная пыль на языке сейчас казалась частью нормальной жизни.

Вопрос Анны он поэтому счёл риторическим.

– Анна Сергеевна, вы, конечно же, приготовили всё, что я записал вчера? – спросил он, не оборачиваясь.

– Конечно. Всё в точности, как вы указали. Сорок первая приготовлена с вечера.

Бекетову сегодня ничто не могло испортить настроение. Даже необходимость возвращаться к уже развешенному составу, работать под присмотром Анны и отказаться от новых комбинаций, догадок и внезапных улучшений казалась вполне терпимой.

Сначала следовало повторить сороковую, точно, по всем записям из журнала и всему тому, что он восстанавливал из памяти и фиксировал.

– Александр Павлович, с вами всё в порядке, вы…

– Вас что-то смущает? – перебил её Бекетов. – Со мной всё просто замечательно!

– Хорошо, коли это так, просто после вашего разговора с Петром Алексеевичем…

Бекетов вновь её перебил, но на этот раз уже не улыбался.

– Анна Сергеевна, я помню разговор с Петром Алексеевичем. И собственную глупость тоже помню. Второй раз напоминать не требуется.

Анна опустила взгляд к весам.

– Я сверила веса дважды. Всё необходимое готово. Приступаем к сорок первой?

Молодой металлург переключился на работу моментально, словно и не было минутой раньше вопроса, который заставлял его испытывать неподдельный стыд и злость на себя.

– Всё подготовили, говорите? Сейчас посмотрим, действительно ли у нас всё то же, что и при сороковой.

Он посмотрел на стол, на нём возле весов лежали четыре бумажных свёртка, чугунная крупка, железистый кварц из уральской партии, поташ и толчёный уголь. В отдельной маленькой коробочке хранился новый образец В-1, который Кавелин получил через Академию несколькими днями раньше.

По академической описи он происходил из той же массы и проходил под прежней меткой. Две доли из первой посылки лежали отдельно, под печатью Кавелина: Пётр Алексеевич велел сохранить их для проверки и к новым плавкам пока не выдавать.

Анна подошла, положила на стол перед Бекетовым журнал и открыла нужную страницу. Запись сороковой плавки занимала чуть больше половины листа.

Бекетов прочёл её медленно, хотя знал наизусть каждую строку. Однако одно дело помнить числа и совсем другое – стоять перед печью, чувствуя жар на лице, и снова идти по тому же пути.

Он отодвинул журнал и взял первый свёрток. Развязал нитку, высыпал чугунную крупку на чашку весов, дождался, пока коромысло успокоится. Анна уже проверяла вес дважды, однако Александр Павлович всё равно переставил гирьку, снял её, поставил снова и только после этого пересыпал крупку в тигель.

Следом пошёл кварц. Потом поташ, сухой, едкий, оставивший белёсую пыль на пальцах. Толчёный уголь лёг сверху тонким чёрным слоем. После каждой закладки Бекетов поглядывал в журнал. Анна стояла рядом и ничего не подсказывала. Только после того, как он протянул руку к маленькой коробочке, подвинула её ближе.

Бекетов открыл крышку.

– Две доли?

– Две, – подтвердила Анна. – Как в сороковой.

Пока печь набирала жар, Бекетов в последний раз сверил состав сороковой с журналом. Когда уголь в топке дошёл до нужного цвета, он вернулся к весам. Отвесил В-1 отдельно. Несколько мгновений смотрел на тёмный кусочек в чашке весов, затем осторожно перенёс его в тигель последним, точно по записи. Здесь особенно хотелось что-нибудь изменить: растолочь мельче, положить раньше, дать больше жара с самого начала. Хотелось уже потому, что сороковая состоялась, а значит руки требовали не повторять, а улучшать.

Александр Павлович усмехнулся собственному нетерпению.

– Вот уж нет. Сегодня вы получите всё в точности, как тогда.

– Вы с кем разговариваете? – поинтересовалась Анна.

– С металлом.

– И что он отвечает?

– Пока пользуется своим обычным преимуществом.

– Каким?

Бекетов надел толстые рукавицы и взял тигель клещами.

– Молчит.

Анна отошла от печи, освобождая проход.

Бекетов открыл заслонку. Жар сразу ударил в лицо, высушил губы, заставил прищуриться. В глубине топки уголь светился густым оранжевым цветом, по краям уже переходившим в жёлтый. Александр Павлович подался вперёд, осторожно завёл тигель внутрь и поставил его на приготовленное место.

Только когда железная заслонка снова закрыла огонь, Бекетов выдохнул и взялся за меха. Сорок первая началась.

Первые минуты Бекетов занимался только огнём. Слушал тягу, следил за цветом жара в отверстии, прибавлял воздух короткими движениями и машинально отмечал, насколько свободно идёт рычаг. После вынужденного безделья тело вспоминало работу быстрее головы. Плечо нашло привычный размах, ладонь уверенно держала рукоять, глаза снова научились смотреть сквозь яркость, различая в ней оттенки.

До сороковой плавки он считал терпение свойством металла. Сейчас же выяснилось, что человеку оно тоже иногда требуется, хотя в практической металлургии применяется редко и с сомнительным результатом.

Жар дошёл до нужного цвета. Бекетов прикрыл подачу воздуха, выждал, затем снова пустил меха.

– Сколько?

Анна перевела взгляд на часы.

– Ещё семь минут.

– Вы уверены?

– Нет, я решила назвать первое число, которое пришло в голову. Уверена, Александр Павлович.

Он улыбнулся и вновь начал насвистывать мелодию, стараясь встроить её в гул печи.

Когда время вышло, тигель вынули вдвоём. Бекетов держал клещи, Анна подстраховывала подставку. Металл внутри тяжело светился, поверхность дрожала от остаточного движения, затем начала затягиваться тонкой коркой. Александр Павлович наклонился над тиглем и следил, как темнеет поверхность металла.

В сороковой под стекловидной плёнкой проступило тусклое свечение, которое они тогда сперва приняли за отражение огня. Оно держалось слишком долго, менялось отдельно от печи и словно проходило изнутри сквозь саму массу. Теперь поверхность темнела обычным порядком.

Секунды уходили, Бекетов ждал. Свечения не появилось. Александр Павлович насвистывать перестал, и взял молоток.

Удар пришёлся по центру сердцевины так же, как шестнадцать дней назад. Корка треснула с сухим хрустом и осыпалась по краям. Под ней на мгновение показалась тёмная сердцевина, плотная, правильная, почти такая же, как в сороковой.

Бекетов облегчённо выдохнул и в этот же миг, в такт его выдоха сердцевина осела. Он коснулся её щипцами, и металл рассыпался крупной чёрной крошкой, никакого звона и задержки. Обычный треск остывающей массы, короткий скрежет щипцов по железной подставке и дыхание Анны за плечом.

Бекетов ещё раз пошевелил крошку, хотя уже понимал бессмысленность движения.

– Записывайте, – хрипло сказал Бекетов. В затылке снова толкнулась боль; он поморщился и опустился на ближайший стул.

Анна придвинула журнал и взяла перо. Бекетов начал диктовать:

– Сорок первая. Состав и порядок внесения по записи сороковой. Жар выдержан в установленном режиме. Стекловидная корка образовалась полностью. Свечение отсутствовало. После первого удара сердцевина потеряла целость и разрушилась при касании.

Сороковую воспроизвести не удалось. И теперь впервые пришлось допустить то, о чём Бекетов всю неделю запрещал себе думать: один удачный опыт ещё ничего не доказывает. Причиной могли оказаться ошибка весов, случайная примесь, неверно замеченная температура. После тридцати девяти неудач слишком легко принять желаемое за закономерность.

Анна закончила строку и присыпала чернила песком.

– Александр Павлович.

Он, не отрываясь смотрел на тигель.

– Я слышу.

– Вы сейчас спорите не с сорок первой.

Бекетов повернул голову.

– Простите?

– С сороковой.

Анна раскрыла журнал несколькими страницами раньше и положила палец возле даты.

– Сердцевина выдержала три удара, звук слышали оба. На бойке молота осталась забоина. Поэтому сорок первая ничего не отменяет.

– Какая замечательная уверенность!

– Это не уверенность, а запись. И молот в подтверждение, если вам одной записи мало.

Он посмотрел на её спокойное лицо, затем снова на чёрную крошку.

– Значит, запись врёт в другом месте.

– Запись не врёт, Александр Павлович, она содержит только то, что мы сочли нужным записать.

Бекетов снова посмотрел на чёрную крошку.

– Значит, мы повторили не всё.

Александр Павлович взял журнал, прошёл к столу Анны и сел на её место. Открыл сороковую плавку, затем предыдущую, потом ещё одну. Читал уже не состав и не время, а искал между строками то, чему прежде вообще не придавал значения.

Анна Сергеевна некоторое время стояла рядом, потом молча вернулась к весам. Разговаривать с Александром Павловичем теперь было бесполезно.

* * *

Петербург, Горный корпус. Конец августа 1813 года

Сорок вторая плавка дала им пятьдесят четыре секунды надежды. Звон пришёл после удара, короткий, заметно слабее прежнего, однако с той самой задержкой, от которой у Бекетова перехватило дыхание. Сердцевина сохранила форму, и Анна вслух отсчитывала время, пока на пятьдесят четвёртой секунде по поверхности не прошла тонкая трещина.

Через мгновение металл распался надвое, ещё через несколько секунд обе половины начали крошиться под щипцами.

Сорок третья не дала и этого.

В сорок четвёртой Бекетов поднял жар, решив, что сороковая могла пройти ближе к верхнему пределу, чем он тогда заметил. Получил жидкую стекловидную массу без плотной сердцевины. Для сорок пятой температуру снизил, выдержал тигель дольше и добился прекрасной ровной корки, под которой лежало совершенно бесполезное зернистое железо. Сорок шестая и сорок седьмая тоже ничего не дали.

После очередной плавки Бекетов объявил, что провалами такие результаты больше считать не намерен. Однажды он яростно стукнул кулаком по столу, отбросил журнал в сторону и воскликнул:

– Это не неудачи, сударыня! Это ответы! Просто мы с вами задаём неверные вопросы!

Он ещё несколько секунд стоял над столом, тяжело дыша, затем поднял журнал, который сам же только что отбросил, и снова раскрыл его на сороковой плавке.

Анна ничего не сказала. За последние недели она научилась различать минуты, когда Александру Павловичу требовался собеседник, и минуты, когда любое сочувствие он принял бы за помеху. Сейчас она просто подвинула ближе чернильницу.

Бекетов был ей за это благодарен. Раньше ему хватало печи, сырья и возможности работать без чужих советов. Теперь он всё чаще ловил себя на том, что после очередного провала ждёт короткого замечания Анны или её вопроса, иногда неприятного именно потому, что задан он был вовремя. Она не утешала его и не уверяла, что следующий опыт непременно удастся, она заставляла снова смотреть в запись.

К концу августа большой лист, который Анна приколола к доске возле своего стола, уже не помещал всех граф. Она начала с состава и времени нагрева, затем добавила номера мешков, час начала плавки, состояние угля, положение заслонки, цвет жара. Через неделю возле этих сведений появились погода и отметка корпусного барометра.

Бекетов обнаружил последнее после сорок седьмой.

– Давление воздуха?

Анна продолжала проводить линейкой новую черту.

– Оно самое.

– Вы решили, что тигель интересуется погодой?

– Я решила, что мы сами пока не знаем, чем он интересуется.

– Возможно, нужно вписать и расположение планет?

Анна посмотрела на него и ответила серьёзно.

– Если это будет необходимо, для получения такого же образца, как в сороковой, впишу.

Тон Левшиной отбил всякое желание к очередному саркастическому ответу, он наклонился к листу и примирительно сказал:

– Здесь ещё влажность.

Анна подняла на него глаза.

– Да, как и до этого, сырьё всегда лежит в подвале.

Бекетов пояснил, не отрываясь от листа.

– Именно поэтому влажность могла стать привычной частью опыта, которую никто не замечает и не учитывает! Ни вы, ни я.

На нижнем поле листа шли короткие отметки, значения которых он не понимал.

– А это что?

Анна чуть сдвинула бумагу ладонью.

– Мои пометки.

– Я вижу, что не французская поэзия. О чём они?

– О вас.

Бекетов выпрямился.

– Простите?

Она наконец отложила линейку.

– Сколько вы спали перед плавкой. Завтракали ли, жаловались ли на голову, сколько времени качали. У сороковой я этого не записывала, поэтому сравнение пока неполное.

– Вы решили проверить, не являюсь ли я тайной примесью?

– Это пока единственная примесь, которая меняется ежедневно.

Он посмотрел на неё с искренним возмущением.

– Я требую убрать эту графу.

– Тогда придётся просить Петра Алексеевича.

– Вы пользуетесь тем, что я с ним теперь стараюсь не спорить.

– Я пользуюсь тем, что он разрешил мне вести записи.

Бекетов отошёл к печи.

С конца июля правила изменились, и перемена ощущалась не только в книге посетителей у двери. Кавелин больше не полагался на случай.

В один из дней Бекетов заметил, что у служебного входа появился человек с медным бачком и вывеской сбитенщика. Торговал тот исправно, сбитень, по словам Анны, варил хороший, да и покупателей у него тоже хватало. Только прежде на этом месте никто не торговал.

Бекетов однажды спросил Кавелина прямо, имеет ли новый сосед отношение к истории с кадетами. Кавелин посмотрел в окно, где действительно виднелась шапка сбитенщика, и заметил:

– Александр Павлович, считайте, что теперь кто-то смотрит на улицу, пока вы смотрите в тигель. Для вашей работы этого достаточно.

Бекетов счёл ответ чиновничьим издевательством. Теперь сбитенщик стоял под мелким августовским дождём, укрыв бачок промасленной тканью, к нему подошёл извозчик, получил кружку и долго пил, грея руки.

Бекетов посмотрел на него через зарешёченное окно, затем вернулся к столу.

– Сорок восьмую поставлю сегодня вечером.

Анна подняла глаза от своей таблицы.

– С чем?

– Три доли В-1 вместо двух.

Она медленно положила перо.

– Нет.

Бекетов сперва решил, что ослышался.

– Что именно?

– Сегодня вы не станете тратить три доли.

– Анна Сергеевна, последнее слово в составе плавки всё ещё принадлежит мне.

– Конечно. Поэтому завтра вы сможете произнести его снова.

– Почему завтра?

Она повернула к нему собственный лист, в последней графе стояли три короткие черты.

– Вы третью ночь почти не спите. Сегодня дважды перепутали гири и один раз начали записывать температуру в графу расхода угля. Три доли вместо двух – это ещё одна доля из запаса, которого никто не обещал нам пополнить. Если сегодня вы сожжёте её из-за усталости, завтра в коробочку уже не вернёте.

Бекетов почувствовал, как в груди поднимается знакомый жар, совсем другой природы, чем печной.

– Я прекрасно понимаю!

– Тогда вам будет легко подождать до утра.

Анна смотрела прямо ему в глаза. Бекетов взгляда не отвёл.

– Вы получили право записывать, а не запрещать!

Анна посмотрела на коробочку с В-1, Бекетов проследил её взгляд. Небесное железо лежало внутри тёмным тяжёлым кусочком, и каждая лишняя доля действительно уменьшала число будущих попыток. Он выругался себе под нос.

– Это отвратительный способ выигрывать спор!

Анна ответила улыбаясь.

– Другого вы мне не оставили.

Александр Павлович ещё раз посмотрел на коробочку, затем на Анну и неожиданно для самого себя решил, что спор окончен.

– Будь по-вашему. Возможно, вы и правы. Сон, выходит, тоже часть рецепта.

Сорок восьмую поставили утром. Бекетов выспался, сам трижды проверил гири, поднял В-1 до трёх долей и получил обычную рыхлую сердцевину, которая развалилась от первого же удара. После этого он три дня почти не разговаривал, Анна тоже не напоминала о споре.

Город жил своей жизнью. На улицах говорили о возобновившейся войне, потом пришли известия из-под Дрездена, тяжёлые и спутанные, а вслед за ними – другие, из-под Кульма. В Корпусе читали газеты вслух, воспитанники спорили о потерях, о Вандаме, о гвардии, о генералах, имена которых за неделю становились известнее половины министров.

Колокола звонили долго. Бекетов однажды поднялся наверх за бумагой и остановился во дворе. Над крышами плыл тяжёлый колокольный гул, уверенный, размеренный, и Александр Павлович слушал его с раздражением, которое сам находил глупым.

Весь Петербург в эти дни знал, по какому поводу должен звенеть металл, один только его металл отказывался соблюдать порядок. Он спустился обратно.

Анна стояла над таблицей.

– Нашли что-нибудь?

– Пока только то, что погода невиновна.

Бекетов приблизился, она провела пальцем по строкам сороковой и последующих плавок.

– Есть одна неприятность, мы считаем одинаковым то, что не проверяли.

Анна нахмурилась и посмотрела на него, ожидая пояснения.

– Что именно?

– Сырьё, – ответил Бекетов, не отрываясь от записей. Анна чуть наклонила голову, протянула руку и коснулась плеча Александра Павловича, тот вздрогнул от неожиданного прикосновения, посмотрел на девушку и пояснил.

– Анна Сергеевна, сырьё. По ведомостям содержимое мешка считается одним и тем же материалом. Мы и сами считали его таким, а ведь ни разу этого не проверили.

Бекетов резко повернулся к мешкам у стены и начал быстро перечислять.

– Уральский кварц, шлих, шлаки. Всё приходило большими партиями, по заводам и общему происхождению, без привязки к отдельной промывке или месту добычи. Мы брали совком из одного мешка сегодня, из того же мешка через неделю и считали, что повторяем опыт!

Анна потянулась к журналу, перелистнула несколько страниц, вернулась назад.

– Сороковая, сорок первая, сорок вторая… Здесь один и тот же номер мешка, и поставка одна.

– Именно!

– Вы хотите сказать, что одинаковая надпись ещё не означает одинакового содержимого?

Александр Павлович торжествующе заявил.

– Я хочу сказать, что содержимое может быть неодинаковым! И если так, мы всё это время повторяли пропорции, время, жар, В-1 – всё, кроме самого сырья.

Анна, не задумываясь, ответила, но уже явно понимала, к чему клонит Бекетов.

– Этого мы не записывали.

– Вот именно!

Бекетов подошёл к стене, развязал горловину почти пустого мешка и запустил руку внутрь. На ладони осталась тяжёлая сероватая смесь с чёрными крупинками, он потёр её пальцами.

– Сверху мешка месяц назад могла лежать одна фракция. На дне оседали более тяжёлые частицы. При перевозке груз трясло неделями. Мешок мок, сох, его ставили набок, снова поднимали. Всё это мы называли одним словом – «шлих»!

Анна подошла ближе.

– Вы думаете, дело в слое?

– Я думаю, мы слишком долго называли веществом мешок.

Он высыпал шлих обратно.

– А мешок, Анна Сергеевна, наука скверная.

– Зато ведомости любит.

Бекетов посмотрел на неё укоризненно.