Текст книги "Корни Империи (СИ)"

Автор книги: Илья Коралин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 24 страниц)

* * *

До назначенного часа оставалось ещё четверть, однако дальше второй передней Кавелина и Рунова не пропустили.

Молодой флигель-адъютант принял их фамилии, сверил с листом, лежавшим на высокой конторке, затем попросил подождать. Пётр Алексеевич отдал шляпу камердинеру и остался у окна. С Невы тянуло белым зимним светом; лёд под снегом сливался с противоположным берегом, и только редкие тёмные точки саней показывали, где кончалась река и начиналась набережная.

Коридор Кавелин узнал сразу. Тринадцать лет назад он прошёл здесь ночью почти без остановки. Тогда у дверей стоял один дежурный, секретарь Александра знал его в лицо, а в кабинете горел камин и пахло сургучом. Государь сам обошёл письменный стол, вложил ему в руки запечатанный пакет и предупредил, что отвечать придётся головой. Сургуч тогда ещё сохранял тепло. Теперь у дверей стояли двое гвардейцев.

Глеб Сергеевич расположился у противоположной стены и просматривал какие-то бумаги из своей папки. Ни вчерашний разговор, ни мороз на его лице почти не читались. Флигель-адъютант вышел в первом часу.

– Господа, его величество ждёт.

Кавелин взял портфель и вслед за флигель-адъютантом вошёл в кабинет. Первым Кавелин увидел письменный стол: тот же тёмный массив дерева с широкой кожаной вставкой и латунным углом, возле которого Александр имел привычку оставлять раскрытые бумаги. Только теперь за столом стоял Николай Павлович.

Император был в мундире, застёгнутом до самого воротника, и казался выше, чем запомнился Кавелину по прежним придворным встречам. На столе перед ним лежало несколько листов. Верхний Пётр Алексеевич узнал по размашистым пометам Рунова на полях.

Николай принял их поклоны и указал на два кресла.

– Садитесь, господа. Я прочёл предварительный доклад Глеба Сергеевича. Теперь хочу понять само дело, а не последствия вокруг него.

Кавелин поставил портфель возле ноги.

– С чего угодно вашему величеству начать?

– С результата. Мне доложено, что покойный государь поручил вам эти работы в конце двенадцатого года. Что вы имеете сегодня?

Вопрос был поставлен так, что вся подготовленная Кавелиным вводная часть доклада сразу стала бесполезной.

– Материал, государь, свойства которого мы до сих пор способны описать лишь по результату воздействия. При определённых условиях пластина из него принимает удар пули, остаётся целой и уводит сам удар с первоначального направления. Две последние плавки, изготовленные раздельно, дали один и тот же результат. Военные испытания это подтвердили.

Николай слушал, опираясь пальцами на край стола.

– Значит, изготовление вы освоили?

– При наличии исходного сырья, да.

Государь чуть поднял голову.

– Вот это «при наличии» я уже отметил в письменном докладе Глеба Сергеевича. Объясните.

Кавелин достал из портфеля лист с расчётом остатка, но Николай движением руки оставил бумагу у него.

– Сначала словами.

– В производстве участвует добавка, которую в рабочих журналах обозначили первой В-1. Именно она была использована в удачной сороковой плавке и в двух последующих повторениях. После испытания государя Александра Павловича у нас осталось сырья на пять полных рабочих плавок и ещё две контрольные навески, которые мы сохраняем отдельно для проверки самой первой В-1.

Николай слегка подался вперёд.

– И это весь запас?

– На сегодняшний день именно так, ваше величество.

Пётр Алексеевич ожидал следующего вопроса и продолжил сам:

– Одна рабочая плавка позволяет получить две малые пластины и оставить часть металла для технологических проб. Большая пластина, пригодная для защиты человека, забирает почти весь выход. Поэтому говорить о военном производстве пока нельзя.

Николай взял лежавший перед ним карандаш, задумчиво покрутил в пальцах и сказал:

– Однако вы только что сказали, что способ изготовления знаете.

– Способ плавки знаем. Получать первую В-1 заново пока не умеем.

– Откуда взялась та, которая у вас есть?

– Из академической коллекции. В старых описях её связывали с метеоритным материалом, но прямого происхождения первой В-1 мы так и не восстановили.

– То есть вы полагаете, что она связана с железом, упавшим с неба?

– Полагали. Поэтому я и проверял другие метеоритные массы. Ни одна того же результата не дала. За последний год я получил для проверки образцы нескольких известных метеоритных масс. В отдельных случаях присутствовал при отделении материала лично, чтобы исключить ошибку в происхождении. Мы повторяли режимы первой В-1 настолько точно, насколько позволяли наши приборы. Нужного действия не получили ни разу.

– Что же вы получили?

– Хорошие стали. В отдельных опытах превосходные. В одном случае металл оказался хрупким и пошёл в брак. Но свойства сороковой не повторились.

Николай положил карандаш.

– Значит, дело не просто в небесном железе.

– Нет. Первая В-1 чем-то отличается от остальных образцов, а чем именно, мы пока установить не смогли.

– И нужный вам кусок может находиться где угодно?

Кавелин поправил:

– Может уже вовсе не существовать в доступном нам виде. Либо существовать, а мы пока не знаем признака, по которому его следует искать.

Николай отошёл от стола к окну. Шёл он быстро, тяжело ставя каблук на паркет, и остановился там, где ещё несколько минут назад Кавелин смотрел на Неву из передней.

– Поправьте меня, если я чего-нибудь упустил, Пётр Алексеевич. Идёт четырнадцатый год работы. Вы получили металл, который способен сохранить человеку жизнь при ударе, против которого обычная сталь такой защиты не даёт. Вы знаете порядок плавки и дважды независимо его повторили. Однако изготовить этот материал в количестве, имеющем военный смысл, не можете, поскольку всё зависит от определённого материала из старой академической партии, которую связывали с метеоритным железом, а чем этот материал отличается от проверенных вами образцов, вам неизвестно.

Кавелин выслушал до конца.

– Если изложить без подробностей, государь, именно так.

Николай вернулся к столу.

– После поездки брата в Златоуст работы были остановлены?

– Новые опыты с первой В-1 были запрещены, и запрет исполнялся. С сентября двадцать четвёртого года мы не делали новых пластин и не проводили воздействий. Работу продолжали иначе: Бекетов проверял старые плавки, Аносов раскладывал процесс по отдельным операциям, Анна Сергеевна сводила двенадцать лет журналов в единый порядок. Оснастку проверяли на обычных металлах. Я занимался происхождением первой В-1. К нынешнему январю мы можем передать другому подготовленному металлургу не воспоминания Бекетова, а последовательность работы, которую он сможет повторить при наличии первой В-1.

Николай провёл ладонью по одному из листов.

– Значит, после запрета вы фактически готовили дело к передаче.

– К воспроизведению, государь.

– Разницу я понимаю.

– Хорошо. Теперь объясните другую часть. В докладе Глеба Сергеевича сказано, что при испытаниях наблюдались явления, не относящиеся непосредственно к металлу. Какие?

Рунов повернул голову к Кавелину, к этому вопросу Пётр Алексеевич готовился с ночи.

– После сильного воздействия пластина нагревается. У людей, находившихся рядом либо долго работавших с материалом, в нескольких случаях позднее отмечалось ощущение внутреннего холода, которое обычным охлаждением объяснить нельзя. Были и нарушения памяти.

Николай перестал листать доклад.

– Какие нарушения?

– Короткие провалы времени. Повтор уже заданного вопроса. Человек сохраняет сознание, говорит, действует, но часть этих действий потом не помнит.

– У кого?

Кавелин назвал несколько записанных случаев без подробностей и закончил:

– У Бекетова и… – Пётр Алексеевич сбился, но всё же закончил, ловя требующий взгляд императора. – Самый чистый случай мы получили при опыте государя Александра Павловича.

В кабинете ничего не изменилось. Дрова в камине осели, где-то за стеной прошли люди, затем звук шагов ушёл дальше.

Николай не изменился в лице, и тем же уверенным и спокойным голосом спросил:

– Что произошло с моим братом, Пётр Алексеевич?

Кавелин открыл портфель, достал копию записи опыта и положил её на край стола. На этот раз государь бумагу взял.

– После воздействия он примерно на минуту потерял память о происходившем. Затем повторил уже сказанное, не помня, что произносил эти слова минутой раньше, и пожаловался на холод внутри груди. Двигался нормально, говорил ясно. Внешних повреждений я не обнаружил.

Николай перестал читать и поднял взгляд.

– «Я»? Пётр Алексеевич? Вы сказали «я»?

Кавелин понял, что именно зацепило Николая.

– Государь Александр Павлович сперва запретил звать лекаря. Но я всё-таки вызвал. К тому времени холод уже ослаб, сознание было ясным.

– И вы сочли этого достаточным?

– Нет. Александр Павлович счёл.

Николай Павлович посмотрел на Рунова, потом взгляд его вернулся к Петру Алексеевичу.

– Сколько это продолжалось?

– Провал памяти не повторялся при нас. Ощущение холода сохранялось дольше, но затем ослабло.

– А через год он умер.

– Через четырнадцать месяцев, государь.

Николай положил запись поверх доклада Рунова.

– Я месяц читаю показания людей, которые тоже ставили личную верность выше порядка и присяги. Четырнадцатого декабря я увидел на площади, чем может закончиться дело, устроенное на доверии между посвящёнными. Больше в моём государстве ничто, даже самое великое дело, не будет держаться только на доверии между посвящёнными. То есть вы допускаете, что эта вещь могла причинить вред моему брату?

– Я допускаю, что мне неизвестны все последствия её действия на человека.

– Это очень осторожный ответ.

– Другого у меня нет.

Николай перевёл взгляд на Рунова.

– Теперь Златоуст. Адрес ушёл через Горный департамент?

– Да, государь.

Рунов сидел прямо, ладони лежали на коленях. Николай внимательно посмотрел на него.

– И после вашей ошибки появился новый порядок проверки, который остановил подложную комиссию.

– Да, государь.

– Но Бекетова он не спас.

– Нет.

Рунов произнёс это без попытки что-либо добавить. Николай снова обратился к Кавелину.

– Бекетов был главным металлургом?

– Человеком, который провёл это дело от первых опытов до зрелой плавки.

– И его застрелили, когда он защищал бумаги об этом металле.

– Да.

Николай прошёл вдоль стола и остановился у его дальнего края. Там, где тринадцать лет назад Александр поставил тяжёлый штемпель в красный сургуч, теперь лежала чистая промокательная бумага.

– Продолжайте, Пётр Алексеевич. Что вы собирались делать дальше, если бы нападения не произошло?

Кавелин почувствовал первый настоящий просвет в разговоре.

– Следующий этап уже понятен. Сам состав сороковой доказан настолько, насколько это вообще возможно при нынешних средствах. Теперь следует установить, чем первая В-1 отличается от остальных метеоритных образцов. Если найдём этот признак, сможем либо подобрать замену, либо понять, какой обработкой его воспроизвести. Тогда исчезнет зависимость от остатка сырья, и можно будет говорить уже о серии.

Николай поднял голову.

– Нет.

Кавелин остановился на полуслове. Государь не повысил голос и даже не изменил позы.

– Простите, государь, я, вероятно, плохо объяснил. Речь уже не о поиске самого металла. Открытие состоялось. Следующий этап нужен именно затем, чтобы…

– Я понял вас с первого раза. Следующего этапа не будет.

Он ожидал комиссии, нового начальника, ограничения расходов, возможно, перевода всей работы из Златоуста и повторения опытов уже под непосредственным надзором артиллеристов. К прекращению он подготовлен не был. Николай отодвинул от себя обе бумаги.

– Вы только что сообщили мне, что не можете исключить вред, причинённый этим металлом моему брату. Из-за интереса к вашему делу сведения ушли из Горного департамента за границу. Люди, получившие эти сведения, приехали на казённый завод с подложными полномочиями и застрелили человека, без которого вы сами считаете работу неполной. При этом у вас остаётся пять плавок, а новое сырьё вы получить не умеете. И после всего этого вы предлагаете продолжать поиски исходного материала, которого, по вашим же словам, может вовсе не оказаться в пределах России.

Кавелин заставил себя не перебивать.

– Государь, если остановить работу сейчас, всё, что было сделано за эти годы…

– Останется сделанным.

Николай произнёс жёстко.

– Я не приказываю сжечь ваши журналы, Пётр Алексеевич. Я приказываю прекратить опыты.

– На какой срок?

– Пока государство не будет иметь оснований считать продолжение разумным.

Кавелин посмотрел на лежавшие перед Николаем листы.

– А кто определит, когда такие основания появятся?

– Государь. Всё, что относится к особому металлу, надлежит описать и принять на отдельное хранение. Новых плавок с первой В-1 не проводить. Остаток первой В-1 сохранить полностью. Две уже выделенные контрольные навески также внести в опись отдельно. Рабочие журналы, расчёты, чертежи и образцы собрать вместе с существующими копиями. Дальнейшее изготовление копий прекращается.

Кавелин слушал, а в памяти совсем некстати возник другой лист. Одна незаконченная строка и имя внизу. Когда-нибудь человек, который откроет эти бумаги после нас, должен сразу понять хотя бы одно: мы тоже не знали, что держим в руках. Александр тогда придержал бумагу пальцами, прежде чем отдать её Кавелину.

«Оставь с делом».

Николай говорил дальше:

– Доступ к собранному делу будет только по отдельному разрешению. Никакого перехода образцов из ведомства в ведомство по обычным требованиям, никаких частных выписок, никаких новых исполнителей, о которых узнают после того, как они уже месяц работают. Мне достаточно одного Горного департамента, из которого государственная тайна уехала в Лондон вместе с исправно оформленной корреспонденцией.

Кавелин поднял голову.

– Государь, при таком порядке человек, который однажды вернётся к работе, получит архив, но может уже не получить людей, способных его прочесть.

– Для этого существует опись.

– Опись показывает, что лежит в ящике. Она не всегда объясняет, почему один лист следует читать вместе с другим.

Николай посмотрел на него с явным интересом.

– Тогда сделайте такую опись, которая объяснит.

– Иногда для этого требуется знать само дело.

– Вы знаете.

– Пока.

Николай нахмурился.

– Вы хотите сказать, что знание следует оставить свободным на случай вашей смерти?

– Государь, ради этого всё и начиналось. Чтобы Россия не платила людьми там, где её можно защитить железом. Если мы доведём этот металл до серии, он сохранит тысячи жизней.

– Пётр Алексеевич, вы хранитель этого дела. Вы не его владелец.

Кавелин склонил голову.

– Разумеется, государь.

– Этот щит не принадлежит вам, Пётр Алексеевич. Работы были поручены государем и велись за счёт государства. После его смерти всё это не стало частным наследством нескольких посвящённых. Вы называете это щитом, а сами не можете исключить, что первой его жертвой стал мой брат.

Государь перевёл взгляд на Рунова.

– Глеб Сергеевич, Златоустскую часть примете под личную ответственность.

Рунов поднялся.

– Слушаюсь, государь.

– Все образцы и остаток первой В-1 принять по счёту. Архив сверить с существующими описями. Людей, допущенных к существенным частям работы, установить поимённо и проверить, кому они писали после сентября двадцать четвёртого года. До отдельного распоряжения никаких переводов и отъездов для тех, чьё отсутствие может повредить проверке. Переписку, касающуюся особых работ, пропускать через вас.

Николай посмотрел на рапорт о нападении.

– Арестовывать без основания никого не надо. Мне нужны люди на местах, а не ещё одна толпа в караульных помещениях. Но второй раз человек с подложной бумагой не должен пройти даже до заводской конторы.

– Будет исполнено.

Рунов поклонился, Кавелин уже представлял порядок исполнения: сначала опись, затем изъятие, доставка и особое хранение. Каждое распоряжение само по себе было разумным.

– Пётр Алексеевич, вы свободны. Глеб Сергеевич, останьтесь.

Пётр Алексеевич поклонился. Рунов остался возле кресла. Дверь кабинета открыл тот же флигель-адъютант, который четверть часа назад проверял их фамилии по списку. В коридоре было прохладнее. Пётр Алексеевич надел перчатки, принял у камердинера шляпу и прошёл мимо двух гвардейцев.

У подъезда ждали его сани. Фёдор, заметив Петра Алексеевича на ступенях, подобрал вожжи и подал лошадь ближе.

Кавелин сел, опустил портфель на колени.

– Домой, Фёдор. И побыстрее!

Фёдор если и удивился поспешности, но ничего не спросил, тронул лошадь.

* * *

Николай не сразу вернулся к столу. Он ещё слышал удаляющиеся шаги Петра Алексеевича, словно разговор продолжался, и последняя реплика просто не успела прозвучать. Рунов остался возле кресла. Николай придвинул к себе лист с его пометами.

– Златоустскую часть примете лично, как я сказал. Но начинать будете не с неё. Петербургская часть дела должна быть принята немедленно. Переписка Кавелина с покойным государем, ранние журналы, выписки о первой В-1, всё, что не было переведено на Урал. Сегодня.

Рунов поклонился, но вместо ответа уточнил:

– Прошу уточнить предел полномочий, государь. До нынешнего часа Пётр Алексеевич распоряжался содержанием этих работ на основании личного поручения Александра Павловича. Часть бумаг находится у него дома, часть могла никогда не проходить обычной ведомственной описью. Без самого Кавелина отличить личную переписку от материалов дела удастся не сразу.

– Глеб Сергеевич, вы четырнадцатый год охраняете дело, о существовании которого я узнал после того, как одного из его главных исполнителей застрелили на казённом заводе. Не заставляйте меня объяснять вам разницу между осторожностью и промедлением.

– Я не предлагаю медлить, государь. Но принимать бумаги как при обыске человека, который час назад ещё отвечал за них перед государем, считаю преждевременным.

– Кавелин не арестован… Но всё, что относится к делу, с сегодняшнего дня не может быть перемещено, уничтожено или передано без вашего ведома. И поедете вы к нему сейчас. Прямо из дворца, Глеб Сергеевич.

– Государь считает, что он способен нарушить приказ?

Николай взял со стола запись сентябрьского опыта Александра.

– Пока у меня нет причины ограничивать свободу Кавелина. Я предпочёл бы, чтобы она и не появилась.

– До сегодняшнего разговора я бы поручился за него. Но после приказа о прекращении опытов Пётр Алексеевич спорил уже не о порядке исполнения, а с самим решением. Теперь поручаться не стану.

Николай положил запись обратно.

– Вот и я не стану. Он считает, что я хочу похоронить работу брата. Вы с ним согласны?

– Нет, государь. Я согласен с Петром Алексеевичем в другом: если всё, что мы сегодня услышали, верно, этот металл опаснее, чем мы думали прежде. Не только из-за холода или провалов памяти. Если однажды исчезнет зависимость от первой В-1 и его научатся производить тысячами пудов, последствия будут больше любого нынешнего военного изобретения. Чем сильнее вещь, тем меньше права оставлять её судьбу совести нескольких посвящённых. Я боюсь десяти людей, каждый из которых однажды решит, что понимает государственную пользу лучше остальных. И каждый будет уверен, что действует во благо.

– В том числе вас самого?

– В том числе меня самого, государь. Александр Павлович поручил мне охранять не свою личную тайну, а дело России. Пока он был жив, разница почти не имела значения. Теперь это знание не может остаться ни личным наследством Кавелина, ни моей тайной. Оно должно принадлежать России, а порядок хранения пережить каждого из нас.

– И государя?

– Смерть или смена государя тоже не должна разрушать его.

– Хорошо. Именно так и поступите. Ступайте, Глеб Сергеевич. И не опоздайте.

Рунов поклонился и вышел.

* * *

До Двадцать первой линии Рунов добрался меньше чем через час после Кавелина. Двух своих людей он оставил в передней: после разговора во дворце приезжать к Кавелину одному уже не считал разумным.

Кавелин встретил его в кабинете. На столе лежали раскрытые бумаги, однако привычного беспорядка работы не было: несколько папок стояли отдельно.

– Государь не теряет времени, – сказал Кавелин вместо приветствия.

– И нам не советует.

Рунов положил на стол лист, на котором ещё во дворце записал распоряжения Николая.

– Вы сами отделите бумаги, относящиеся к работам, от личных. Всё остальное до составления описи останется на своих местах. После того как вы вернулись из дворца, из дома что-нибудь выносили?

– Всё-таки с этого начинаете? Нет, Глеб Сергеевич. Из того, что вы приехали принимать, ничего.

– Из того, что я приехал принимать? А остальное?

– Есть письма, память людей, выводы, которые никогда не заносились в ведомости. Всё это в несколько опечатанных шкафов не уложишь.

– Не играйте словами, Пётр Алексеевич. Я приехал за бумагами и образцами.

– И получите всё, что принадлежит государству.

– Значит, границу вы уже провели. До сих пор вы делали это по личному поручению Александра Павловича.

– Дело осталось, а право решать его судьбу не перешло ни ко мне, ни к вам.

– Верно. Я приехал с государевым приказом, а вы уже успели определить, что в нём для вас обязательно. Оставим описи, Пётр Алексеевич. Речь больше не о бумагах. Кто дал вам право решать, что Россия получит от собственного дела?

Кавелин не шелохнулся. Лицо его оставалось совершенно спокойным.

– Никто.

– Тогда почему вы всё-таки берёте это право на себя?

– Потому что только сегодня понял, в чём ошибался все эти годы.

– Вы ошибались? Все эти годы вы добивались этого металла, довели его до результата, заставили половину Горного ведомства жить вокруг тайны, а теперь, когда государь потребовал вернуть России то, за что она платила с самого начала, обнаружили ошибку?

– Не в металле, Глеб Сергеевич. В Александре Павловиче.

– Осторожнее, Пётр Алексеевич!

– Нет. Именно этого я все эти годы не позволял себе признать. Я видел, зачем Александр начал это дело. Видел Москву, видел, что осталось от армии, слышал его самого. Он хотел дать России щит, чтобы она меньше платила людьми. И я решил, что если однажды мы получим такую силу, то человек на престоле распорядится ею так же.

– Он был императором России.

– Он был Александром! Вот где я ошибся, Глеб Сергеевич. Я принял порядочность одного государя за свойство престола.

– Вы понимаете, что сейчас говорите? После одного разговора с Николаем Павловичем вы уже судите не его самого, а престол.

– Я не сужу Николая Павловича!

Кавелин ударил ладонью по столу так, что край папки съехал на несколько вершков.

– Он сделал то, что на его месте сделал бы почти любой государь. Узнал, что в его распоряжении может оказаться такая сила, и очень скоро разговор пришёл к тому, кому она принадлежит, кто ею распоряжается и как поставить её под замок. А когда услышал о смерти брата, перестал слышать почти всё остальное.

– Вы сами сказали ему, что не можете исключить связь.

– Не могу! И не стану лгать ради собственного дела. Но вы оба слишком быстро превратили неизвестность в приговор. Мы не знаем, имел ли металл хоть какое-то отношение к смерти Александра Павловича, не понимаем до конца его действия на человека и не знаем, где это действие заканчивается. Именно поэтому работа должна продолжаться!

– А я хочу, чтобы до тех пор, пока вы не понимаете последствий, следующая наша ошибка не отдала этот металл чужим. Если его научатся производить в количестве, речь пойдёт уже не о пластине на груди одного человека.

– Вот теперь мы говорим об одном и том же. Не о побочном действии металла, а о силе. Если мы выведем этот металл в производство, он изменит саму войну, а следом флот, крепости, артиллерию, всё, что сейчас держится на том, что удар сильнее защиты. И если эта сила останется только у России, она изменит не только войну. Она изменит отношение России ко всему остальному миру.

– Тем лучше для России.

Кавелин посмотрел на него, покачал головой.

– Вы действительно так думаете?

– А как, по-вашему, должен думать человек на моей службе? Если существует оружие, против которого у остальных нет ответа, я предпочту, чтобы оно было у нас. Если кто-то должен первым получить такую силу, пусть это будет Россия.

– Когда плавок будет не пять, а пять тысяч? Когда пластиной можно будет закрыть не грудь одного человека, а корабль, батарею, армию? Кто поручится за того, кто будет сидеть в Зимнем тогда?

– Государство не строят на догадке, каким окажется человек через пятьдесят лет. Нельзя сегодня лишать Россию силы только потому, что неизвестно, кто будет распоряжаться ею после нас.

– А такую силу именно поэтому и нельзя отдавать целиком в одни руки. Она переживёт вас, меня и нынешнего государя. Я боюсь не того, каким окажется человек через полвека, а того, что он получит вместе с престолом. Если эта сила станет такой, какой мы её теперь представляем, однажды государю может просто не остаться равного противника. Наполеона мы уже видели по другую сторону границы, Глеб Сергеевич. С чего вы решили, что Россия никогда не получит своего?

– Возьмите эти слова обратно, Пётр Алексеевич. Я знаю вас с самого начала этого дела и сейчас прошу не как чиновник.

– Зачем? Чтобы престол сделался безопаснее оттого, что мы не назвали опасность вслух?

– Потому что вы уже говорите не о металле. Вы отказываете государю в праве владеть тем, что создано государством.

– Я отказываю в таком праве любому человеку, Глеб Сергеевич. И прежде всего должен отказаться от него сам.

Кавелин шагнул к нему, и теперь между ними оставалось меньше аршина.

– С самого начала я держал части этого дела в разных руках, сам решал, кому сколько знать, кому доверять и что показывать Александру. Вы правы: я делал именно то, чего теперь боюсь. Только у меня было оправдание, которому я верил.

– Ваше оправдание ничего не меняет, Пётр Алексеевич. Государь смертен, Россия остаётся. И если существует сила, которая может принадлежать либо ей, либо кому-то другому, я выберу Россию.

– Вот поэтому я и сказал, что ошибся. Все эти годы мы называли его щитом, а на самом деле строили преимущество.

* * *

Рунов уехал за полночь. Бумаги успели сверить и опечатать. Оба его человека остались у дома: один напротив парадного подъезда, второй у ворот во двор.

Караулом это ещё не было: Кавелину не запрещали принимать людей, а прислуге – выходить из дома. Из окна Пётр Алексеевич видел, как человек Рунова держится через улицу и наблюдает за парадной дверью. Задний двор с этого места не просматривался.

Фёдор спал в каморке при кухне. Кавелин поднял его тихо, в темноте, и говорил недолго – они понимали друг друга с полуслова. Он отдал письмо, деньги и подорожную на чужое имя, которую после сентябрьского опыта велел держать готовой для срочного курьера на Урал. До этой ночи она не понадобилась.

Он велел Фёдору добраться до Златоуста, передать письмо Анне Сергеевне лично и ждать её распоряжений. И предупредил: после возвращения в Петербург в этот дом не являться.

– Понято, Пётр Алексеевич, стало быть, прощаемся.

– К сожалению, Федя.

Из хозяйственного двора существовал проход в соседний дом, которым пользовались прислуга и поставщики. Через него Фёдор и ушёл, вынеся письмо под одеждой. На Двадцать первую линию он вышел уже через другой двор.

Кавелин вернулся к окну и сел. За стеклом светлело. Фонари на улице один за другим гасли. Через улицу темнела неподвижная фигура. Пётр Алексеевич не бежал и бежать не собирался. Пока человек Рунова смотрел на его окна, Фёдор уходил на восток.

* * *

Фёдор добрался до Златоуста за двенадцать дней. Лошадей менял на станциях, спал в дороге урывками и последние двое суток почти не ложился.

В Златоуст он въехал в оттепель, мокрым февральским вечером, с засохшей дорожной грязью на сапогах и полах тулупа. В лаборатории ещё горел свет: Анна и Аносов разбирали последние журналы. На стук Анна пошла открывать и не сразу узнала Фёдора.

– Сударыня, письмо велено прочитать, запомнить и сжечь. – Фёдор помедлил. – А мне бы… хоть немного отдохнуть. Вы читайте.

Анна читала письмо стоя, при свече. Аносов читал через её плечо. Когда дошли до конца, оба некоторое время молчали.

– Сколько у нас времени? – спросил Павел Петрович.

– Фёдор был в дороге двенадцать дней, – ответила Анна. – Казённые люди выехали позже, но их везут поспешно, по подорожной с преимуществом. Дня два. Может, меньше.

Аносов бросил письмо в печь и сразу начал перечислять вслух: что уносить, что оставить, как объяснить казённым людям её отъезд и как сделать, чтобы никто не понял, что именно ушло вместе с ней.

– С вашим отъездом проще, – сказал Павел Петрович. – Утром подадите в заводскую контору прошение об освобождении от работ по расстроенному здоровью. Я прослежу, чтобы его приняли и внесли в книгу.

– А отъезд?

– В тот же день запишут, что отбыли к родне.

– Которой у меня нет.

– Казённой книге этого знать необязательно.

Анна слушала вполуха. Она уже знала, что унесёт. Кавелин не решил за неё, а только дал право сделать то, к чему она давно готовилась.

Вторую запись Анна вела ещё с Петербурга, с сороковой плавки. Тогда это была страховка от случайной потери одного журнала. Теперь пришло время решить, что именно эта вторая память должна сохранить.

Собирали недолго. Избранные рисунки – вторые экземпляры сентябрьских и государевых, зарисовки лондонского меча, метки пода. Анна достала из нижнего ящика ещё один журнал и положила его рядом.

Аносов заметил незнакомый переплёт.

– Этого журнала я у вас раньше не видел, Анна Сергеевна. Что вы в нём записывали?

Павел Петрович взял журнал и раскрыл его с начала. Первые листы были исписаны знакомой рукой; дальше шли чистые страницы. Он перелистал ещё несколько.

– Анна Сергеевна, дальше пусто. Для чего вам столько чистой бумаги?

Анна улыбнулась.

– Вы же сами нам с Александром Павловичем открыли простую истину: не вся грязь бесполезна.

Она забрала журнал. Аносов посмотрел на неё, но больше ничего не спросил.

Когда он отошёл к печи, Анна достала две малые свидетельные пластины, обернула их плотной бумагой и спрятала между жёсткими листами в задней части журнала.

Ещё осенью заводской лудильщик по её чертежу изготовил пустой свинцовый пенал и отдельно подогнанную крышку. На вопрос, для чего такая посуда, Анна ответила: для хранения минералогического образца, который следовало беречь от сырости. Больше мастер ничего не видел. С тех пор пенал лежал в нижнем ящике. Теперь Анна достала его впервые за несколько месяцев.

Она развернула приготовленный свёрток и положила в пенал остаток тёмной спечённой затравки – того самого камня, который Бекетов и Аносов научились получать из тяжёлого остатка промывки. Первой В-1 здесь не было ни крупицы. Аносов подогнал крышку и запаял её по краю. Когда свинец остыл, Анна взяла шило и нацарапала у края косой крест.