Текст книги "Корни Империи (СИ)"

Автор книги: Илья Коралин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 24 страниц)

– Потом был Аустерлиц. Там мне впервые довольно убедительно объяснили, что хороших намерений для победы мало. Тильзит научил следующему. Двенадцатый год – ещё многому. К Парижу я уже куда лучше понимал государственное управление и гораздо хуже верил, что одна правильная мысль способна исправить людей.

Кавелин сел напротив. За столько лет Александр привык говорить с ним иначе, чем с большинством людей, и сейчас особенно не хотелось возвращаться к тону государева доклада.

– В Париж я вошёл с русской армией, – продолжил Александр. – Толпа кричала, Европа называла меня освободителем, и некоторое время я сам охотно верил, что после всего пережитого мы наконец получили право устроить мир разумнее прежнего. Не поделить его заново, а именно устроить. Оказалось, победить Наполеона проще, чем убедить государей перестать быть государями.

– Включая русского?

Александр посмотрел на Кавелина и несколько секунд молчал.

– Включая русского.

Это признание далось без особенного труда. Наверное, потому, что Петя и так знал большую его часть.

– Я хотел оставить после себя страну, где закон весит больше расположения государя. Где способный человек не обязан искать милости при дворе, чтобы сделать полезное дело. Где Россия сильна не только тем, сколько людей способна поставить под ружьё. Что-то получилось. Другое я отложил до удобного времени, а оно так и не наступило. Что-то испугало меня самого сильнее, чем я готов был признать.

Кавелин некоторое время слушал заводской грохот за стеной.

– Вы сейчас составляете себе обвинительное заключение.

– Нет. Итог.

Александр потянул к себе лежавшую на столе чистую бумагу, но писать не стал.

– Двадцать три года – достаточный срок, чтобы перестать считать только победы. Министерства остались. Государственный совет остался. Университеты работают. Француз ушёл из России, русские вошли в Париж. Всё это можно записать в приход и даже красиво подвести черту.

Он коснулся ногтем края листа.

– Только государева ведомость устроена скверно, Петя. Расход в ней всегда пишут мелким почерком.

– Государство всё-таки не казённый завод.

– Вот и жаль. У завода хотя бы можно однажды пересчитать остаток.

На этот раз Кавелин промолчал, и Александр был ему благодарен. Утешения сейчас только испортили бы разговор.

– Я устал, Петя. Не от бумаг и не от дороги. Это всё ещё можно вынести. Я устал от расстояния между решением и его ценой. Здесь поставил подпись – где-то через месяц закладывают завод. Здесь согласился с генералом – через неделю полк идёт туда, откуда вернутся не все. Здесь ошибся в человеке – расплачиваются люди, которых ты никогда не видел. И чем дольше сидишь наверху, тем легче привыкнуть, что последствия происходят далеко.

Александр на секунду замолчал и потом добавил.

– Наверное, поэтому сегодня я и встал возле этой проклятой железки сам. Сегодня я впервые за много лет потерял минуту и испугался не того, что со мной случилось.

– А чего?

– Что в эту минуту мне ничего не пришлось решать. И мне это понравилось.

Кавелин долго молчал.

– Этого я сейчас не слышал.

– Напротив. Именно это запомни.

Александр ответил уже легче:

– Мало ли. Сегодня с моей памятью приходится заводить внешнего хранителя.

Кавелин собирался ответить, когда Александр почувствовал в груди прохладу. Сначала настолько слабую, что он не придал ей значения. Вскоре стало ясно: это не обычная усталость и не остывшее после жары тело.

Холод шёл изнутри. Кожа оставалась тёплой, дыхание было свободным, сердце билось ровно, а внутри груди разрасталось маленькое холодное пятно, которому просто неоткуда было взяться.

Александр замолчал и прижал ладонь к сюртуку. Кавелин осёкся.

– Что с вами?

– Холодно.

Пётр Алексеевич сразу подошёл ближе.

– В мастерской?

– Во мне.

Кавелин смотрел на него, и Александр увидел, как возвращается тот страх, который уже появлялся после пропавшей минуты.

– Где именно?

Александр провёл ладонью по груди.

– Здесь. Глубже. Снаружи всё тёплое.

Кавелин потянулся к двери, но Александр остановил его:

– Лекаря пока оставь. Я дышу нормально, боли нет.

– После сегодняшнего вашего «нормально» я предпочёл бы независимое мнение.

– Петя.

– Государь, вы минуту собственной жизни потеряли и только что получили ещё один признак, которого прежде у вас не было. Позвольте мне хотя бы теперь вести себя разумно за двоих.

Александр хотел ответить колкостью, но холод внезапно усилился. Он прижал ладонь к груди и замолчал. Кавелин сразу открыл дверь.

– Глеб Сергеевич, пришлите лекаря. Пусть ждёт здесь, за дверью. Без шума.

Рунов коротко ответил из коридора. Кавелин вернулся к Александру, подтянул соседний стул и достал часы.

– Когда началось?

– С минуту как.

– Усиливается?

– Уже нет.

Они просидели молча ещё немного. За стеной мерно работал завод, из горна тянуло жаром, и от этого внутренний холод ощущался ещё нелепее.

Холод ушёл постепенно. В груди ещё некоторое время сохранялось неприятное ощущение, словно место остывало медленнее остального тела. Кавелин посмотрел на часы.

– Это тоже запишем.

– Обязательно. Время, длительность, всё по порядку.

Александр помолчал и добавил:

– И прежде, чем спросишь: голова ясная. Я помню, о чём мы говорили.

– Проверим.

– Каким образом?

Кавелин убрал часы.

– Что вы сказали перед тем, как замолчали?

Александр повторил последние слова почти дословно. Кавелин выслушал, сверился с часами и только после этого убрал их в карман.

– Доволен?

– Нет. Но память на месте.

– Уже достижение.

Лекаря Кавелин всё-таки впустил. Тот осмотрел Александра, проверил пульс и дыхание и ничего тревожного не нашёл. Через несколько минут его отпустили, так и не объяснив, что именно произошло.

Кавелин вернулся к столу, нашёл среди бумаг чистый лист и записал время. Перо несколько раз заскребло по бумаге, остановилось, затем снова двинулось. Александр смотрел, как несколько минут его жизни превращаются в строки: воздействие, расстояние, потеря памяти, позднее ощущение холода. Ещё утром такая бумага была бы докладом о чужом опыте. Теперь в ней появился он сам.

– Дай сюда.

Кавелин поднял голову.

– Что?

– Лист. Чистый.

Пётр Алексеевич молча подвинул к нему бумагу. Александр взял перо, но писать сразу не стал. Перед ним лежала серая пластина, рядом сохла запись Кавелина, а за стеной продолжали бить молоты. Одиннадцать лет работы наконец дали ответ на вопрос, с которого всё началось. Только вместе с ответом пришли вопросы, которых в декабре двенадцатого никто ещё не умел задать.

– Петя, – произнёс он, не отрывая взгляда от бумаги. – Ты бы начал всё это снова?

Кавелин перестал писать. Александр поднял голову.

– Теперь. Зная про пожар, про Бекетова, про эту мою минуту. Зная, что металл держит пулю и при этом способен залезть человеку в память. Если бы мы снова сидели в Зимнем в декабре двенадцатого, и я сказал тебе: найди мне другой металл, – ты бы взялся?

Пётр Алексеевич долго не отвечал. Александр ждал и никуда его не торопил.

– Тогда я знал только цену отказа, государь.

– А теперь?

– Теперь знаю цену успеха.

Александр провёл пером над чистым листом, на кончике пера набухла капля чернил.

– Это я уже услышал. Я спрашиваю, начал бы ты снова.

Кавелин посмотрел на пластину.

– Не знаю.

И вот этот ответ Александр принял сразу. После одиннадцати лет поисков, пожара, украденного образца, тысяч исписанных страниц и сегодняшней минуты, исчезнувшей из его собственной памяти, слово «не знаю» впервые за день прозвучало вполне достаточным.

– Я тоже, Петя.

Кавелин медленно повернулся к нему. Александр опустил перо на бумагу.

– Пожалуй, это худший итог для государя. Столько лет требовать от людей определённости и дожить до возраста, когда самые честные ответы начинаются с этих двух слов.

Он написал первую строку и остановился.

«Материал, что переживёт оружие и людей…»

Продолжения не находилось.

Александр перечитал написанное. Слова вышли странные, слишком широкие для служебной бумаги и слишком точные для случайной заметки. Металл перед ним действительно мог пережить оружие. После сегодняшнего опыта вторую половину фразы хотелось понимать уже осторожнее.

Он дописывать не стал и поставил под строкой имя:

Александръ.

Кавелин прочёл надпись с другой стороны стола.

– Это распоряжение?

– Нет.

– Тогда что?

Александр положил перо рядом с листом.

– Если бы знал, дописал бы.

Кавелин потянулся было к бумаге, но Александр придержал её пальцами.

– Оставь с делом.

– С каким именно?

– С этим. Со всем, что касается металла. Когда-нибудь человек, который откроет эти бумаги после нас, должен сразу понять хотя бы одно: мы тоже не знали, что держим в руках.

Он отпустил лист. Кавелин аккуратно положил его поверх остальных бумаг.

– После нас, государь, обычно читают только то, что мы предпочли бы уничтожить.

– Тем более не потеряется.

Александр поднялся. После холода в груди осталось неприятное ощущение, однако тело слушалось нормально. У двери он задержался, потому что Кавелин снова взял перо и приписывал что-то к записи об опыте.

– Петя.

– Государь?

– Я сейчас уже спрашивал тебя, начал бы ты снова?

Перо остановилось. Кавелин посмотрел на него. Александр выдержал его взгляд, затем уголок рта всё-таки дрогнул.

– Шучу.

Пётр Алексеевич медленно отложил перо.

– Александр Павлович, ещё одна такая шутка, и лекаря я позову уже себе.

Александр рассмеялся от души, через мгновение смеялись уже оба.

– Едем, Петя. Ты прав, на сегодня с меня опытов достаточно.

Кавелин собрал бумаги и положил лист с государевой рукой сверху. Александр вышел из мастерской первым.

За дверью ждали Рунов, люди свиты и обычный государев день, которому ещё предстояло закончиться докладами, ужином, дорогой и разговорами. Александр шагнул к ним, уже привычно выпрямляя спину.

Глава 17. Цена справки

«Если хочешь сохранить тайну от врага, не рассказывай её другу».

Бенджамин Франклин. «Альманах Бедного Ричарда», 1741

Петербург, конец 1824 года.

Рабочий день в Особенной канцелярии Министерства внутренних дел давно закончился. Сторож обходил нижний этаж, запирая комнаты одну за другой; за окнами темнела Мойка, у Синего моста изредка проходили сани.

Глеб Сергеевич Рунов раскрыл недельную сводку, принесённую перед самым концом присутствия. После упразднения Министерства полиции Особенная канцелярия сменила ведомство, но для самого Рунова изменилось немного. Поручение, полученное от государя в декабре двенадцатого года, оставалось в силе, а вместе с ним – люди, переписка и несколько старых дел, годами лежавших без движения и всё ещё не закрытых.

На третьем листе значилось одно из таких дел. Английский вопрос пришёл по каналу, который люди Рунова знали много лет. До сих пор из Лондона спрашивали о назначениях, поставках, устройстве горного ведомства, заводских расходах и людях, способных повлиять на решение того или иного дела. На этот раз спрашивали, какая работа ведётся на Урале, отчего за лето выросли расходы по нескольким уральским статьям и почему государь во время нынешнего путешествия проявил особое внимание к горным заводам.

Рунов дочитал сводку, поднялся и отпер шкаф. Внутри лежали копии прежней переписки. Некоторые листы успели пожелтеть по краям; самые старые относились ещё к тем годам, когда Александр готовился идти за Наполеоном через Европу. Рунов перебрал последние письма.

Ни роста уральских расходов, ни государева интереса в прежней переписке не было. Значит, сведения пришли к англичанам другим путём, а теперь им требовался человек, способный проверить чужую наводку по казённым бумагам. Такой человек у них уже был.

Остановить переписку можно было в тот же вечер. Достаточно было убрать одного посредника или не пропустить очередной пакет. Но тогда человек на другом конце канала сразу понял бы, что вопрос коснулся настоящего дела.

Рунов предпочёл дождаться ответа. Пока сохранялся прежний порядок, письмо прежде англичан должны были прочесть здесь. Он взял карандаш и написал на полях:

«Порядок не менять».

Он закрыл тетрадь и перешёл к следующему пункту сводки.

* * *

Через несколько дней донесение стало толще. Чиновник Горного департамента затребовал ведомости горных округов за два последних года, книги прогонных расходов и несколько старых дорожных документов. Все эти бумаги входили в круг его служебного доступа. Чиновник просматривал их на месте, ничего не выносил и после окончания присутствия лишь задерживался за работой дольше обычного.

Рунов положил рядом первое донесение, вызвал дежурного чиновника и велел принести из ведомственных копий те же статьи расходов, какие поднимали в Горном департаменте. Через два часа на его столе лежало достаточно бумаги, чтобы понять направление поиска.

В разных ведомостях повторялись командировки, прогонные деньги, закупки приборов, переводы людей и расходы на перевозку. По отдельности эти строки ничего не означали. Рунов знал этот способ лучше многих. Саму работу можно было спрятать от человека, ищущего особое распоряжение, и почти открыть тому, кто умел складывать обычные бумаги. Он отметил на карте конечные пункты поездок.

Большая часть сходилась к Екатеринбургу. Это ничего не доказывало: через него проходила значительная доля уральских дел. Но несколько маршрутов уходили дальше, к юго-западу. Там же повторялись закупки, переводы людей и расходы, которые уже труднее было объяснить обычными нуждами заводов.

В ведомостях не было ни названия особого дела, ни прямого указания на него, и всё же человек, получивший английский вопрос и имевший доступ к этим книгам, мог прийти к тому же названию. Он вызвал дежурного.

– Переписку оставить без перемен. Отныне сообщайте мне обо всех его посещениях вне обычного служебного круга и обо всём, что он затребует по уральским заводам.

– Перехватывать ничего не требуется?

– Пока нет.

Чиновник записал распоряжение и вышел.

* * *

В следующие дни чиновник продолжал работать. Теперь среди затребованных бумаг появились старые распоряжения о назначениях, документы после пожара в Горном корпусе и ведомости Златоустовской оружейной фабрики. Рунов получил список просмотренных дел и понял, куда пошёл поиск.

Поиск явно сместился: теперь чиновника интересовали уже не только маршруты и расходы, но и люди, связанные с ними. Глеб Сергеевич и теперь мог закрыть канал: изъять бумаги, вызвать чиновника на разговор или поставить рядом с ним человека уже не для наблюдения, а для прямого контроля. Однако вмешиваться он пока не собирался.

Рунов ждал письма. Если чиновник сохранит прежний порядок, всё найденное пройдёт по цепи, известной его людям от первого посредника до последнего петербургского звена.

Ещё через два дня донесения изменились. Уральские ведомости вернулись на места. Дорожные книги больше не требовались. После окончания присутствия чиновник уходил вместе с остальными и снова занимался обычными делами.

По всему выходило, что поиск закончился и теперь оставалось дождаться ответа.

* * *

Привычный канал молчал третий день. Первые сутки Рунов счёл обычной задержкой. На вторые велел ещё раз проверить посредников и получил тот же ответ: ни письма, ни условленного знака.

Между тем человек, за которым наблюдали, явно закончил поиски. Значит, ответ, скорее всего, уже существовал, но пошёл другой дорогой. Рунов поднял донесения по иностранным конторам и торговым домам за последние дни.

Большую их часть можно было читать по первым строкам: приехал купец, отбыл приказчик, получены образцы, задержан в порту груз. Англичане торговали железом, сукном и машинами, страховали суда, выписывали оборудование, переписывались с половиной Европы. Чиновник Горного департамента мог войти в английскую контору совершенно законно и не вызвать ничьего удивления.

Нужная запись нашлась ближе к полудню следующего дня. Вчера под вечер в один из торговых домов на Английской набережной заходил статский советник из Департамента горных и соляных дел. Имени наблюдавший служитель не записал, но описал полного седого мужчину в годах, у которого из-под расстёгнутой шинели был виден ведомственный мундир. В конторе посетитель пробыл меньше четверти часа и вышел один.

Через час Рунов был на Английской набережной. Старший приказчик сначала уверял, что ничего особенного не помнит. Через контору каждый день проходили чиновники, купцы и капитаны, а память служащего, как быстро выяснилось, особенно плохо работала там, где могла повредить хозяину.

Рунов выслушал объяснение до конца.

– Через час я всё равно узнаю, что мне требуется. Только тогда в донесении кроме вчерашнего посетителя появится ваше имя и пояснение, почему приказчик английского торгового дома предпочёл тратить время чиновника Министерства внутренних дел.

Память восстановилась. Вчера вечером посетитель передал небольшой запечатанный конверт и попросил приложить его к ближайшей корреспонденции в Англию.

– Где он?

– Ушёл утром, – признался приказчик. – В восьмом часу.

По времени выходило, что Рунов опоздал на несколько часов.

На улице с Невы дул мокрый ветер. На граните темнела снежная каша, у спуска к воде двое работников перекатывали под навес бочку и бранились из-за лопнувшей верёвки. На другом берегу в ранних сумерках проступали стены Академии.

Рунов остановился у экипажа. Теперь оставалось выяснить, что было в конверте. За этим Глеб Сергеевич поехал к отправителю сам.

* * *

В передней было почти пусто. Слуга принял мокрую шинель, перчатки положил на отдельный поднос и провёл гостя к кабинету. Из дальней комнаты тянуло кофеем и нагретой печной плиткой.

Хозяин встретил Рунова в домашнем сюртуке, застёгнутом до середины. На столе лежала раскрытая книга, рядом очки и карандаш. Он посмотрел сперва на Рунова, затем на кожаную папку под его рукой.

– Глеб Сергеевич, добрый вечер. Поздновато для служебного визита.

– Оттого я и пришёл к вам домой, Иван Платонович.

Рунов подошёл к столу, положил папку и вынул два листа.

– Взгляните.

Обручев скользнул глазами по первому листу, придвинул его ближе и надел очки. Почерк незнакомый, а вот слова были его. На втором листе он задержался у старого исправления: переписчик сохранил и зачёркнутое слово, и вписанное сверху.

– Списки с моих писем?

– Сняты до отправки.

Иван Платонович дочитал страницу. Рунов ждал вопроса или хотя бы заминки, но Обручев снял очки, положил лист рядом со вторым. Говорил он тем же голосом, каким десятилетиями обсуждал в канцелярии счета и отношения:

– Оригиналы, стало быть, дошли.

– Все.

– Давно вы читаете мою переписку?

– Достаточно давно.

И сразу вернулся к нынешнему делу:

– Вчера вечером вы были на Английской набережной. Сегодня утром ваш конверт ушёл вместе с почтой торгового дома. Что вы передали?

Иван Платонович посмотрел на лежащие перед ним копии.

– Златоуст. Бекетов, Аносов, Кавелин.

– О самой работе что-нибудь передали? Что делают, из чего, какого результата добились?

– Нет. И вот это, Глеб Сергеевич, гораздо важнее. Я и сейчас не знаю, что именно они делают в Златоусте, не знаю состава и результата. Мне хватило расходов, трёх фамилий и поездки государя.

– Вот что должно вас беспокоить. Не я. Со мной всё уже понятно. А то, чего мне хватило.

– Вам хватило потому, что через вашу канцелярию проходило слишком многое.

– Наконец-то вы сами это произнесли. Через мою канцелярию тридцать лет шли деньги, поставки, заводские отношения, распоряжения, люди, Глеб Сергеевич. Когда в Рыбинске застряли ящики, никто не объяснял мне, что в них такого драгоценного. Требовалось вытащить их до конца навигации – я вытащил. Когда лабораторные расходы начали привлекать лишние глаза, их свели через мою канцелярию. Когда Ракитин потребовал объяснить, куда четырнадцать месяцев уходят казённые деньги, перед ним сидел опять я.

– Вы знали достаточно, чтобы исполнять свои обязанности, – перебил Рунов.

– Вот именно! Достаточно для обязанностей. – Обручев подвинул к нему одну из копий. – Мне доверяли провести деньги, ускорить груз, закрыть случайному человеку дорогу к бумагам, отвечать перед проверяющим. А знать, что именно я всем этим защищаю, уже не требовалось.

– Потому что это было и остаётся особым делом.

– Я знаю, что это за дело! – Обручев тут же поправился: – Знаю, как оно называлось для меня и почему мой стол нужен делу, а мне само дело – нет.

Он взял верхний лист и провёл ногтем по загнувшемуся уголку.

– И я принимал это. Годами. Не считайте меня идиотом, Глеб Сергеевич. Я понимаю, что государственная тайна существует не затем, чтобы удовлетворять самолюбие правителя канцелярии. Только со временем начинаешь замечать занятную вещь: чем меньше тебе полагается знать, тем чаще к тебе приходят, когда что-нибудь требуется сделать.

– Вы были правителем канцелярии, – сказал Рунов. – Вам поручали то, что входило в ваши обязанности.

– А Кавелину?

– Доступ Кавелина определяли не его чин и не ваша канцелярия.

– Пётр Алексеевич был классом ниже меня, Глеб Сергеевич. Классом! Я тридцать лет знал этот департамент от входящей книги до последнего заводского отношения, а он мог войти к государю с тем, о чём мне позволялось знать лишь сумму расхода. Мне доверяли отвечать за порядок. Не доверяли знать, что́ этим порядком защищают. И ведь я принимал это, долго принимал – должность есть должность. Доверие государя чином не мерят, я все правильные объяснения выучил наизусть. Только всякий раз выходило одно и то же. Когда вашему особому делу нужен был мой стол, всё это делалось государственно необходимым. А когда я спрашивал, к чему приложена моя подпись, мне показывали место в табели.

– Кавелин не определял вам ни должность, ни степень допуска.

– Я и не говорю, что определял. Я говорю о другом. Пётр Алексеевич был благодарен, разумеется. Помню даже его похвалу: «Вот это уже существенно». Великолепно. Собаке за то же бросают сахар – с той разницей, что собака хотя бы знает, за какую службу!

– Всё это объясняет вашу обиду. Не объясняет денег.

– А вот деньги объяснить легче всего. Первые вопросы были смешны. Назначения, кто за кем подписывает, сколько идёт бумага из департамента в министерство, где покупают инструмент, кто из заводских начальников полезен, кто пьёт, кто теряет бумаги. Такое в гостиных рассказывают друг другу ежедневно те самые люди, что потом возмущаются иностранными шпионами. И за это платили щедро. А знаете, что оказалось дороже денег? Им требовалось именно то, что у нас считалось моей рутиной, – то, чем я занимался всю жизнь. Они понимали цену человеку, который знает, отчего два законных распоряжения, положенные рядом, означают третье, нигде не написанное. Я долго считал их дураками. Потом решил, что они просто умеют считать чужой труд лучше нашего.

– И потому стали на них работать?

– Потому и начал. А продолжил уже по другой причине. – Обручев вновь посмотрел на копии своих писем. – Оказалось, государство устроено не так, как я себе представлял. Всю жизнь думал, что люди вроде меня держат его снизу: уберите человека, который знает движение денег, поставок, бумаг, и машина встанет. Потом понял другое. Уберите меня и завтра на моё место сядет другой. Хуже и медленнее. Первые два месяца будет путать архивные номера и заставит директора трижды спрашивать одну ведомость. Через год научится. Через два никто и не вспомнит, как я держал эту канцелярию.

– Вы открыли для себя сменяемость чиновников и решили отомстить империи?

– Система переживёт меня – а значит, вся моя безупречная служба стоит для неё меньше, чем стоила для меня самого!

– И вы решили доказать обратное.

– Да. В некотором смысле именно это я и сделал.

– Ценой государственной тайны.

– Опять тайна! Вы держитесь за неё, как казначей за сундук: замок цел – значит, деньги на месте. А целиком её брать незачем. Один знает, куда пошёл груз, другой – фамилию, третий видел распоряжение, четвёртый знает, куда ездил государь. Нужен лишь человек, способный положить всё это рядом!

Рунов слишком хорошо знал этот способ. Сам годами собирал целое из дорожных журналов, счетов, портовых списков, случайных фамилий в донесениях. Только свои источники он разводил по разным людям и разным путям, полагая, что тем самым защищает целое. Обручев говорил о той же работе, только границей его схемы было уже государство.

– Вам хватило потому, что вы сидите на исключительном месте.

– Разумеется. А других исключительных мест в России нет?

Рунов промолчал.

– Вы ставите суждение частного человека выше присяги, – медленно произнёс Глеб Сергеевич.

– Я говорю вам, что человек способен это сделать. Я сделал. А сколько таких людей вы не видите? Вот о чём я спрашиваю, Глеб Сергеевич! Сколько таких людей уже есть в России? И сколько из них не знает ваше ведомство?

Рунов знал людей, за которыми следовало смотреть, и людей, которых уже приходилось проверять. Но Обручев спрашивал о других – о тех, для кого пока не существовало причины попасть в поле зрения. Их числа Глеб Сергеевич действительно не знал.

– Что же, Глеб Сергеевич? Где ваша цифра? Ваш канал работал, пока я соглашался по нему писать. Вы читали мои письма, знали суммы, знали вопросы – верно, посмеивались, когда я изображал осторожность. Безупречная работа! А стоило мне один раз решить иначе – и вы приехали. Только уже после того, как письмо ушло. Вот и весь мой опыт, Глеб Сергеевич. Можете записать в дело. Человек способен быть полезным системе тридцать лет и всё-таки однажды решить, что собственное суждение важнее установленного порядка. Иногда из денег, иногда из обиды, иногда потому, что уверен в собственной правоте. Причины у людей разные, а для вашей системы итог один.

– Для этого доказательства вы отдали чужой державе живых людей. – Рунов взял со стола копии. – Вы назвали их имена тем, кто уже знает, что в Златоусте есть дело, интересное государю. Ваших ведомостей они, может, и не поймут. Зато умеют покупать, красть и убивать. Вы говорили о людях, которые держат систему снизу. Бекетов и Аносов – тоже люди, Иван Платонович. Только теперь их имена лежат на чужом столе.

– Я не давал приказа никого…

– Разумеется.

Рунов надел перчатки.

– Что со мной будет? – спросил Обручев уже ему в спину.

Глеб Сергеевич обернулся.

– Сегодня вы останетесь дома. Мои люди будут у подъезда и во дворе. Покидать дом или передавать что-либо наружу не советую.

– Глеб Сергеевич! Когда узнаете, сколько таких людей в России, – вспомните этот разговор.

* * *

В Особенную канцелярию Рунов вернулся после полуночи. Сторожа пришлось поднять. В коридорах пахло остывшими печами и ламповым маслом, у лестницы чадил единственный оставленный на ночь фонарь. Он прошёл к себе, снял шинель, отпер шкаф.

Недельная сводка лежала там, где он оставил её несколько дней назад. Третий лист, английский вопрос; на полях ещё стояло его собственное: «Порядок не менять».

Изменить в Златоусте надлежало не число караульных. Караульный остановит человека без бумаги; человек с правильной печатью войдёт в ворота сам, и ему ещё помогут разгрузить экипаж.

Первым Рунов записал требование о подтверждении полномочий: всякое новое распоряжение, касавшееся Бекетова, Аносова и людей особого дела, исполнять лишь после проверки по второму пути, независимо от чина предъявителя. Следом пошли материалы – образцы, металл, остаток В-1, опытные пластины. Одного предписания для их выдачи отныне было недостаточно. Тем же порядком он закрыл вывоз рабочих журналов, чертежей, расчётов и переписки.

Отдельно следовало предусмотреть ревизии и комиссии. Именно так и мог войти на завод человек, которому одному туда дороги не было: с подписями, печатями, мундирами и законным правом возмущаться каждой задержкой. Он добавил строку: всякое внезапное освидетельствование, ревизию либо комиссию по особому делу задерживать до независимого подтверждения полномочий, невзирая на предъявленные документы.

С охраной было сложнее. Усилить её требовалось так, чтобы сам завод не начал гадать о причине. Людей без нужды не менять, новые лица возле рабочих помещений учитывать, о всяком интересе иностранцев и приезжих инженеров к Бекетову и Аносову доносить отдельно.

Внизу распоряжения Рунов приписал: «Настоящий порядок сохранять до особого повеления». Поставил дату и подпись, стряхнул на поднос серый песок, сложил лист и запечатал пакет. На звонок явился сонный служитель, застёгивая на ходу ворот.

– Фельдъегеря поднять.

– Сейчас, Глеб Сергеевич?

– Сейчас. Пакет в Златоуст, спешным порядком.

Служитель забрал пакет и вышел. Спустя некоторое время внизу хлопнула дверь. Со двора донеслись голоса, звякнула упряжь. Затем полозья заскребли по мокрому снегу, и вскоре звон упряжи затих за воротами.

Недельная сводка лежала там, где он оставил её несколько дней назад. На третьем листе, рядом с английским вопросом, всё ещё стояло его собственное: «Порядок не менять».

Рунов провёл пером через три слова и придвинул чистый лист.