Текст книги "Корни Империи (СИ)"

Автор книги: Илья Коралин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 24 страниц)

Бекетов своей подписи не ставил. Его объяснение приобщили отдельно. Когда Гурин приложил печать, сургуч коротко хрустнул под металлом.

Так лаборатория Бекетова закончилась официально: несколькими строками, подписями и круглым оттиском, которому было совершенно безразлично, сколько ночей Александр Павлович провёл возле своей печи.

Расходиться начали уже в сумерках. Свечи догорели почти на треть, окна превратились в тёмные зеркала, и в них отражались люди, застёгивавшие сюртуки и собиравшие бумаги.

Кавелин вышел в коридор одним из последних. Фёдор ждал внизу с шинелью, но до лестницы Пётр Алексеевич дойти не успел. Бекетов нагнал его у окна.

Несколько шагов они прошли рядом молча. От лестничной клетки тянуло холодом; где-то внизу сторож возился с дверным засовом, железо глухо ударяло о железо.

– «Согласен», – произнёс Бекетов.

– Согласен.

– Вы выбивали мне уголь, руду, деньги и право занимать половину Корпуса дымом. Сегодня вас хватило на одно слово. Пётр Алексеевич!

– Здесь я больше ничего вам не скажу, – произнёс он. – Кроме одного. Когда будете разбирать уцелевшие бумаги, печные чертежи отложите отдельно. Все размеры. Особенно колосники, под, сечение вытяжного хода и расстояние до свода.

– Зачем?

– Потому что следующую печь придётся складывать заново.

– Следующую?

– Вы же сами только что объяснили комиссии, что хотите найти свою ошибку прежде, чем новая печь повторит её вместе с вами. Я решил предоставить вам такую возможность.

– Где?

– За остальным – после моего разговора с Егором Дмитриевичем. А вы пока соберите чертежи.

Бекетов нахмурился.

– Это опять ответ чиновника.

– Зато теперь чиновник отвечает вам, что работа продолжается. Завтра вы опять начнёте что-нибудь плавить без разрешения, и вся сегодняшняя комиссия окажется напрасной.

Бекетов засмеялся.

– Вот теперь я вас узнаю!

– Печные чертежи, Александр Павлович. Сегодня.

– Особенно колосники, – отозвался Бекетов и пошёл к лестнице.

Кавелин дождался, пока его шаги стихнут внизу, и повернул обратно, к кабинету Гурина.

* * *

Гурин принял его после присутствия, когда департамент уже опустел. В длинных коридорах остались сторожа; изредка доносились шаги, пахло свечным нагаром, бумагой и остывающими печами.

Егор Дмитриевич ещё сидел за столом. Сбоку лежал уже скреплённый печатью протокол комиссии, рядом выросла небольшая стопка бумаг, принесённых за время заседания. Когда вошёл Кавелин, Гурин закончил подпись на очередном листе, отложил перо и кивнул на кресло.

– Ну, Пётр Алексеевич? Вы с таким лицом обычно приходите либо за деньгами, либо за полномочиями. Иногда, для разнообразия, за тем и другим сразу.

Кавелин сел.

– Теперь работу можно переносить на Урал.

– Нет, Пётр Алексеевич. – Гурин придвинул к себе чистый лист. – Комиссия разрешила вам больше не плавить в Горном корпусе. Это запрет, а не основание для путешествия через половину империи.

Кавелин усмехнулся.

– Я знал, что вы обрадуетесь.

– Я неделю разбираю последствия вашего пожара. Радость у меня теперь принимает довольно своеобразные формы. Продолжайте.

– Заключение Ракитина у вас. Ему нужна серия повторных плавок.

– Я его читал. Теперь объясните Урал.

– В январе по вашему распоряжению горным начальствам уже ушли запросы о тяжёлых промывочных остатках.

Егор Дмитриевич посмотрел на Кавелина, отрываясь от документов.

– Хотите посадить новую работу на старую бумагу?

– Не на бумагу. На уже начатое дело. Исследование руд и промывочных остатков уже идёт по линии департамента. Заводские плавки тем более не требуют изобретать для них новое основание. Испытание металла для артиллерийских нужд – тоже. Комиссия сегодня запретила нам одно помещение, Егор Дмитриевич. Я предлагаю не распространять этот запрет на всю Россию.

Гурин чуть поморщился.

– Последнюю фразу в представление не вставляйте. Всё остальное уже ближе.

Он написал первую строку.

– Хорошо. Люди?

– Бекетов и Левшина.

– Александр Павлович знает печь и плавку. Анна Сергеевна знает его записи лучше любого постороннего и умеет сохранять порядок там, где сам Бекетов через три дня начинает считать порядок личным оскорблением. Этого достаточно для опыта. Для завода – нет.

– Управлять заводом они и не будут. Начальство остаётся заводским. От него рабочие, топливо, печи, снабжение и безопасность. Бекетов отвечает только за опытную работу, Анна Сергеевна – за журнал.

Теперь Гурин записал несколько строк подряд.

– Тогда сразу разведём полномочия. Завод получает предписание обеспечить работы по программе департамента и назначить для них ответственное лицо. Бекетов отвечает перед нами за ведение опытов. Начальник завода – за людей, хозяйство и заводской порядок. Иначе первый же спор об угле закончится письмом, в котором оба будут совершенно правы, а плавка так и останется холодной.

– Согласен.

– Удивительно приятное слово. Сегодня вы им прямо разбрасываетесь.

На этот раз Пётр Алексеевич промолчал, и Гурин, заметив это, вернулся к листу.

– Теперь имущество. Что именно собираетесь везти?

– Уцелевшие образцы, необходимые материалы, часть приборов и бумаги. Всё по отдельной описи. Ракитин готов поддержать представление об артиллерийском сопровождении: офицер и несколько нижних чинов до места передачи.

– Так уже можно писать. Но «до места передачи» мне не нравится. Место должно иметь имя, а у принимающего человека должны быть фамилия и должность.

– Определим через горное начальство.

– Определите до отправления, – поправил Гурин. – Я не хочу получить через два месяца письмо о том, что назначенный господин заболел, уехал или никогда не слышал о нашем грузе. Кто принимает, тот расписывается по описи. До этой подписи имущество остаётся на сопровождающем офицере.

Он записал ещё несколько слов и, не поднимая головы, спросил уже о деньгах. Здесь спорить пришлось дольше. Кавелин предлагал провести основные расходы по горному ведомству как заводские опытные работы, оставив артиллерии сопровождение и последующие испытания полученного металла.

Гурин дважды заставил его уточнить, какие именно расходы остаются за заводом, а какие потребуют отдельного отношения, затем перечеркнул половину собственной строки и написал заново.

– Теперь похоже на то, за что хотя бы можно отвечать, – произнёс он наконец. – До сих пор вы приносили мне намерение, его казённая палата к оплате принимает плохо.

Гурин присыпал написанное песком, выждал и стряхнул его обратно. На листе уже появлялось всё, что превращало намерение в казённое дело: кто едет, кто отвечает за опыт, кто принимает имущество и из каких сумм за всё это платить. Без такой бумаги тайна оставалась делом нескольких людей и могла закончиться в тот день, когда одному из них перестанут выдавать деньги на уголь.

– С заводом разобрались. С перевозкой, положим, тоже. Теперь объясните мне другое. После всего, что случилось в Корпусе, вы действительно собираетесь отправить этих двоих через половину империи с одной лишь артиллерийской охраной и считать вопрос закрытым?

– Нет. Офицер будет отвечать за людей и груз, которые видит перед собой. Всё остальное я уже устраиваю отдельно.

– И мне знать подробности для подписи требуется?

– Нет.

– Тогда впервые за сегодняшний день я с удовольствием оставлю один вопрос без ответа.

Кавелин едва заметно улыбнулся. Егор Дмитриевич перечитал свои пометы, одну строку перечеркнул, над другой поставил знак вставки, после чего придвинул к себе чистый лист.

– После пожара я мог сделать всё гораздо проще, Пётр Алексеевич. Сегодняшний протокол даёт мне превосходное основание написать одно слово: «прекратить». Ни одна ревизия не спросила бы, отчего директор департамента решил больше не испытывать терпение Господа и прочность казённых перекрытий.

Он начал писать резолюцию. Перо шло медленно, с сухим шорохом по плотной бумаге.

– Вместо этого я перевожу работу на казённый завод, разрешаю расход по горному ведомству, отправляю людей и имущество и обязываю заводское начальство обеспечивать новые плавки. Если через полгода выяснится, что весь ваш результат заключался в одном удачном бруске, эту бумагу достанут первой.

– Понимаю, ваше превосходительство.

– Вот это меня и беспокоит. Вы слишком быстро стали понимать неприятные вещи.

Кавелин усмехнулся.

– Последняя неделя была содержательной.

– И дорогой.

Закончив, Гурин перечитал написанное и положил ладонь на лист.

– Для департамента этого достаточно. Но я ведь правильно понимаю, что вы пришли ко мне не только за этим?

В комнате было тихо. За дверью прошёл сторож; несколько секунд слышалось осторожное шарканье подошв, потом коридор снова опустел.

– Правильно, – ответил Кавелин.

Гурин ждал.

– То, что обнаружили в стенах Корпуса, в протокол мы не внесли. И правильно сделали. Но после этого я не могу отправить работу дальше одной лишь ведомственной бумагой и сделать вид, что вопрос исчерпан.

О поручении Рунова Кавелин говорить не собирался. Для решения, которое оставалось за Гуриным, достаточно было трубы в стене и двух отдельных очагов.

– Моей подписи хватит, чтобы департамент отправил людей и имущество на Урал. Но это дело начато личным поручением государя. Если после всего, что произошло, вы хотите вынести его из Петербурга и изменить весь порядок его ведения, моего имени мало.

– Знаю.

– Значит, знаете и к кому идти.

– Поеду к государю сам. В главную квартиру. Через канцелярию такого разрешения испрашивать не стану.

– Далеко.

Кавелин вспомнил медный раструб, майскую ведомость и трубу, почти два года лежавшую в стене Корпуса.

– Труба была ближе.

Гурин ничего не ответил. Поднёс сургуч к пламени свечи, дождался, пока тот размягчится, поставил на бумаге тёмную каплю и прижал печать. После короткой паузы придвинул резолюцию через стол.

Интерлюдия. Десять часов

Лондон, июнь 1814 года

Джеймс Соуэрби писал сопроводительное письмо третий раз и третий раз останавливался на одном и том же месте.

Ещё три дня назад ни письма, ни клинка в его планах не существовало. Утром к нему приехал человек, которого Соуэрби прежде дважды встречал у сэра Джозефа Бэнкса. Имени тот не скрывал, о должности промолчал и говорил так, словно приехал по делу самому обыкновенному. Разговор начался с русского императора.

Александр должен был пробыть в Лондоне недолго; город уже жил его приездом, однако всякий, кто хоть немного знал планы союзных государей, понимал, что празднества скоро уступят место делам на континенте. Поэтому памятный дар от английского человека науки, объяснил посетитель, пришёлся бы весьма кстати.

Соуэрби сперва понял его самым обычным образом: редкий образец, несколько строк о происхождении, достойный футляр. Для государева подарка этого вполне хватало.

Посетитель, однако, говорил не о минерале. Он хотел вещь, сделанную из него, и среди прочего вдруг назвал железо из района мыса Доброй Надежды. До этой минуты Соуэрби поддерживал разговор скорее из вежливости. Теперь посетителю удалось его заинтересовать.

О метеоритном железе Соуэрби тайны не делал. Образец видели знакомые натуралисты, от него брали небольшие пробы, происхождение обсуждали в учёных кругах. Узнать о нём при желании труда не составляло.

– Именно из него? – уточнил Соуэрби.

Посетитель кивнул.

– Русскому государю и без нас хватает золота, серебра и хорошего оружия. Железо, упавшее с неба, запомнится лучше.

Соуэрби чуть задержал на нём взгляд. Возразить было трудно: для подарка мысль и впрямь подходила превосходно. Оставалось только странным, что первым до неё додумался человек, не имевший к минералогии никакого отношения.

Больше посетитель к этому не возвращался. Через несколько минут разговор закончился, и Соуэрби проводил его до двери.

Поднявшись в кабинет, он вынул из витрины тёмный кусок железа и положил на ладонь. Металл ощутимо оттягивал руку и совершенно не походил на вещь, которую удобно преподносить императору. К вечеру Соуэрби уже знал, что это будет клинок.

Теперь железо лежало перед ним на сукне, завёрнутое в промасленную бумагу. Клинка всё ещё не существовало.

С письмом оказалось проще. Соуэрби написал о железе из района мыса Доброй Надежды, упомянул его сходство с известной сибирской массой, описанной после путешествий Палласа, и на этом остановился. О никеле, анализах Теннанта и прочих подробностях можно было сообщить учёному обществу. Государю достаточно было знать, что металл пришёл с неба.

Он перечитал написанное и отложил перо. Письмо оставалось закончить несколькими строками; с подарком дело обстояло хуже.

Соуэрби завернул железо, позвал слугу и велел готовить экипаж. До мастерской Модсли было недалеко, но каждый потерянный час теперь имел значение.

* * *

Мастерская Генри Модсли на Уэстминстер-роуд встретила Соуэрби жаром, грохотом металла и запахом угольного дыма. Здесь его знали, здоровались с ним почтительно, но уже через минуту переставали замечать: возле горнов и станков хватало дел поважнее приезжего натуралиста.

Сам Модсли появился ненадолго, осмотрел принесённый свёрток, задал несколько вопросов и передал его одному из мастеров. Тот был уже немолод, носил прожжённый кожаный фартук и двигался без лишней поспешности. Развернув бумагу, он взял железо, повертел перед светом и спросил, куётся ли оно.

– Должно. Железа в нём достаточно, есть никель. Небольшие пробы нагрев выдерживали.

Мастер ещё раз оглядел тёмный кусок, бросил короткое «Поглядим» и понёс его к горну.

Соуэрби отошёл к стене, освобождая людям место. Здесь от него требовалось только одно: не мешать. Железо постепенно набрало тёмно-красный цвет, потом стало светлее; его вынули клещами и положили на наковальню. Первый удар молота отозвался в полу, второй лёг почти поверх первого, а дальше отдельные звуки слились в ровный грохот.

Работали несколько человек, каждый на своём месте. Один следил за нагревом, другой принимал металл у наковальни, третий правил полосу после молота. Через некоторое время бесформенный кусок вытянулся, и в нём уже угадывался будущий клинок.

Соуэрби наблюдал с интересом. Метеоритное железо обещало скорее хлопоты, чем чудеса, но пока держалось под молотом вполне сносно. Мастер только чаще проверял полосу и дважды возвращал её в горн, прежде чем продолжить ковку.

Прикинув длину заготовки, мастер покачал головой и объяснил, что на сам клинок железа хватает, а переводить остаток на хвостовик смысла нет: та часть всё равно уйдёт под рукоять, и туда проще приварить обычную сталь.

Соуэрби спорить не стал. Мастер отошёл к верстаку, под которым стоял широкий деревянный ящик с обрезками, короткими полосами и старыми испытательными пробами. Перебрав несколько кусков, он вынул узкую сварную полосу и приложил её к заготовке.

Металл по обе стороны старого шва различался оттенком, и это привлекло внимание Соуэрби.

– Что за проба?

Мастер повертел полосу в пальцах и пояснил, что это старая проба железа со сталью. Номер работы, вероятно, ещё сохранился в книге, а заказчика он уже не помнил.

Соуэрби попросил посмотреть кусок. Старый сварной шов выглядел грубовато, но трещин на нём не было.

– Почему же проба осталась здесь?

– Для клинка не подошла. Закалку взяла неровно, для кромки плохо. А сварилась хорошо. – Мастер приложил полосу к будущему хвостовику. – Здесь кромки нет. Здесь сгодится.

Соуэрби ещё раз взглянул на сварную полосу. Тёмное железо по одну сторону шва заметно отличалось от стали, и происхождение старой пробы его заинтересовало. В другой день он, вероятно, попросил бы найти книгу и номер работы, но сейчас клинок требовалось закончить.

Мастер уже подгонял полосу к заготовке. Лишнее отрубили, место сварки зачистили и снова нагрели; после нескольких проходов под молотом старая проба стала продолжением будущего хвостовика. Ещё немного работы, и шов ушёл туда, где позднее его скроет рукоять.

Пока мастер убирал обрезки, Соуэрби заметил в ящике ещё один похожий тёмный обломок, короткий и неровный. Мастер мельком взглянул на него, отодвинул к прочим остаткам и продолжил работу.

Соуэрби больше к ящику не возвращался. Клинок снова ушёл в горн.

* * *

К вечеру работа у Модсли была закончена. Дальше клинок предстояло передать Джону Проссеру: ему поручались рукоять, гарда, ножны и окончательная отделка.

Соуэрби дождался, пока металл остынет, и ещё раз осмотрел его при свете окна. После утреннего бесформенного куска перемена была почти неправдоподобной. Теперь перед ним лежал длинный светлый клинок с ещё грубой поверхностью, следами ковки и незаконченным хвостовиком. Старая сварная проба стала продолжением хвостовика; старый шов ещё можно было различить, если знать, куда смотреть.

Мастер вытер руки о фартук и, заметив интерес Соуэрби, сообщил, что на сам клинок ушло десять часов работы.

– Десять?

– От первого нагрева. С оправой возиться будут дольше.

Соуэрби посмотрел на часы, затем снова на клинок. Утром железо лежало у него на столе завернутым в бумагу. Теперь его можно было отправлять Проссеру.

– Быстрее, чем я рассчитывал.

– Железо позволило.

Соуэрби кивнул и проследил, как клинок завернули для перевозки, после чего поехал домой заканчивать письмо.

Писалось теперь легче. Он оставил несколько строк о происхождении железа из района мыса Доброй Надежды, упомянул знаменитое сибирское железо Палласа и назначение подарка. Подробности обработки в письмо не вошли.

Через два дня клинок вернулся от Проссера уже мечом. Рукоять закрыла сварной участок, на клинке появилась гравировка, рядом лежали ножны. Соуэрби вынул оружие из футляра, проверил надпись и остался доволен.

Утром за футляром должен был приехать тот самый человек, с которого началась эта история. Соуэрби положил сверху сопроводительное письмо и закрыл крышку.

Глава 13. Система

«Разделение труда должно всегда увеличивать производительные силы труда».

Адам Смит. «Исследование о природе и причинах богатства народов»

Лондонские доки, 9 июня 1814 года.

Толпа желала видеть победителя Наполеона, и Александр первые полчаса добросовестно ей себя предоставлял.

За годы на престоле он выучил это ремесло не хуже строевого устава: чуть склонить голову, ответить улыбкой туда, где особенно громко машут шляпами, иной раз остановиться ради протянутой руки.

Лондонцы теснились за спинами констеблей, забирались повыше на тумбы и ограды, кричали приветствия на языке, которого Александр знал достаточно, чтобы понимать смысл и не вслушиваться в слова. Он шёл неспешно и давал людям именно то, ради чего они пришли: возможность потом рассказать, что русский император был совсем рядом и даже, возможно, посмотрел именно на них. Потом Александр стал смотреть поверх толпы.

Между головами и поднятыми руками открывалась вода. За нею тянулись причалы и длинные корпуса складов. Александр замедлил шаг. Портовая жизнь была ему знакома по Кронштадту и Ревелю: лес мачт, телеги у складов, вороты, грузчики, крики приказчиков. Удивить этим его было трудно.

Здесь поражало другое. За одним причалом начинался следующий, за первым рядом складов поднимались новые крыши, вдоль воды теснились суда, а дальше снова стояли мачты. Несколько кварталов жили одной работой: принять корабль, вынести груз, убрать его под крышу, загрузить новый и освободить место следующему.

Александр остановился ненадолго. У ближнего причала из трюма поднимали бочки и тюки; на берегу их принимали и почти без задержки уводили к складам. Рядом другое судно готовили к выходу, дальше ещё несколько ждали своей очереди. По отдельности он видел всё это прежде. Здесь отдельный корабль терялся в общем движении.

Канаты, вороты, телеги, грузчики, приказчики с книгами, караульные у ворот. Ничего незнакомого. Только столько сразу, что взгляд уже не задерживался на отдельных людях и грузах. Александр повернулся к одному из сопровождавших англичан.

– Это всё относится к одному доку?

Лорд проследил за его взглядом и ответил с заметным удовольствием:

– Ваше величество видит лишь часть.

Александр снова посмотрел на причалы. Мимо медленно прошла телега, тяжело просевшая под грузом. Возница даже не повернул головы в сторону императора. Следом двигалась другая, порожняя, и через несколько минут место первой у склада уже заняла третья.

Рабочие продолжали своё дело, хотя в нескольких десятках шагов от них проходил русский император и за оградой всё ещё шумела толпа. Доки не ждали его приезда и от его присутствия не становились ни быстрее, ни медленнее.

– Ваше величество находит наши доки достойными внимания? – спросил лорд.

– Нахожу.

Александр ответил по-французски и ещё некоторое время смотрел поверх причалов.

Его занимали уже не корабли и даже не размеры складов. Он пытался представить, сколько денег, людей, леса, камня и лет потребовалось, чтобы прибытие одного корабля здесь ничего не меняло в общем ходе работы.

* * *

Лондон, несколько дней спустя.

За время пребывания в Англии Александру успели преподнести достаточно вещей, чтобы ещё один футляр сам по себе внимания не заслуживал. Однако камергер, докладывая о посетителе, добавил, что английский натуралист Джеймс Соуэрби привёз клинок из железа, упавшего с неба. Александр отложил бумаги и велел просить.

Соуэрби провели сразу, и государь это отметил: в последние дни даже знакомым лицам приходилось ждать куда дольше. Сам минералог держался почтительно, без придворной робости, а после первых обязательных слов поставил на стол футляр и открыл крышку.

На тёмном бархате лежал меч. От клинка ещё тянуло маслом и свежей отделкой; свет из окна скользнул по металлу, задержался на гравировке и лёг на гарду. Александр взял оружие, привычно проверил вес и поднял глаза на Соуэрби.

Тот объяснил, что железо найдено в районе мыса Доброй Надежды и имеет то же небесное происхождение, что знаменитая сибирская масса Палласа. Ковали клинок в мастерской Модсли, оправу и ножны исполнил Проссер. Остальные подробности Соуэрби изложил кратко, явно помня, что перед ним государь, а не учёное общество.

Александр ещё раз осмотрел клинок и поинтересовался, сколько времени заняла работа. Соуэрби сперва уточнил, спрашивает ли его величество именно о ковке, а затем, припомнив счёт мастера, ответил, что от первого нагрева до готовой полосы прошло десять часов.

– Всего десять?

Соуэрби подтвердил. Именно столько насчитал мастер. Цифра задела Александра сильнее самого подарка. Минералог продолжал говорить об оправе, гравировке и свойствах метеоритного железа. Александр слушал, задавал вопросы, благодарил, когда требовал этикет, но думал уже о другом.

Полтора года назад Бекетов впервые поставил тигель в печь. С тех пор было больше сорока плавок, один настоящий успех и один образец, исчезнувший после нападения. Потом пожар оборвал работу в Горном корпусе. Уцелели записи, несколько веществ, серый брусок хорошего металла и слишком много вопросов, на которые пока никто не умел ответить.

Теперь на ладони Александра лежало другое метеоритное железо, и английскому мастеру понадобилось десять часов, чтобы превратить его в клинок.

Сравнивать эти работы напрямую было бессмысленно, и Александр это понимал. Бекетов искал вовсе не способ выковать оружие из метеоритного железа. Он пытался поймать свойство, существование которого после сороковой плавки так и осталось почти недоказанным. Мастерская Модсли решала обычную ремесленную задачу и решила её хорошо.

Подобное железо годами проходило через руки английских химиков, механиков и оружейников. Его резали, грели, ковали, соединяли с другими металлами, и после нескольких дней в Англии Александр уже понимал цену их знаниям. И если никто из них не обнаружил в нём ничего, кроме редкости происхождения и пригодности для хорошего клинка, возможно, искать большее действительно было бессмысленно.

Он опустил взгляд на меч. Камень мог прилететь с неба, пролежать в земле тысячи лет и всё равно остаться всего лишь железом. Бекетов однажды получил странный результат, потерял единственный образец и с тех пор безуспешно пытался повторить случившееся. Для государственного дела одного такого случая было слишком мало.

Соуэрби закончил объяснение. Александр поблагодарил его за подарок, распорядился оставить меч и отпустил минералога вполне довольным приёмом.

Когда дверь закрылась, государь вернулся к столу, но бумаги брать не стал. Футляр остался открытым рядом, и клинок лежал в нём теперь уже без всякой торжественности, просто хорошо сделанная вещь из редкого металла.

Через несколько минут Александр позвал камердинера и спросил, ожидают ли сегодня Петра Алексеевича. Услышав, что Кавелин должен явиться к вечеру, велел провести его сразу, как только тот приедет. Потом снова взял меч в руку. Мысль о десяти часах никуда не ушла.

* * *

Лондон, тем же вечером.

Кавелин приехал в десятом часу, с обычной своей папкой, и застал государя не за бумагами, а с мечом в руке.

Он доложил, что следовало: о письмах из Петербурга, о ходе дел, которые Александр ему поручал в дороге. Государь слушал вполуха, поворачивая клинок к свету, и Кавелин, кончив, замолчал, потому что видел – мысли императора заняты не докладом.

– Взгляните, Пётр Алексеевич. – Александр протянул ему меч рукоятью вперёд. – Подарок. Железо небесное, с мыса Доброй Надежды. Знаете, во сколько мастеру это обошлось по времени?

– Не берусь угадать, государь.

– В десять часов.

Кавелин принял оружие, взвесил и оглядел клинок вдоль. Держал он его скорее как вещь из описи, чем как оружие: отмечал отделку, рисунок металла, качество работы.

– Красивая вещь, – сказал Пётр Алексеевич.

– Красивая, и сделана за десять часов. А мы занимаемся своим металлом полтора года, Петя. Больше сорока плавок дали один результат, которого никто не сумел повторить. А здесь частный человек кладёт мне на стол готовый клинок из другого небесного железа и говорит: на работу ушло десять часов.

Кавелин ещё раз взглянул на клинок.

– Это всё-таки разные задачи, государь.

– Знаю. Меня беспокоит другое. С таким железом здесь работают давно. Химики исследуют его, оружейники куют, механики режут и сваривают. За несколько дней я успел убедиться, что дураков среди них мало. Если в подобном материале скрыто что-то ещё, отчего никто этого не заметил?

Александр подошёл ближе и коснулся пальцем плоскости клинка.

– Может, мы приписали одному удачному опыту больше, чем он заслуживает? Бекетов получил странный металл, потерял образец и с тех пор пытается найти то, чего там никогда не было.

– Позвольте, государь. Здесь есть одно возражение. Вы исходите из того, что англичане давно работают с этим железом и ничего особенного в нём не нашли. Значит, искать там нечего. Но сам факт, что меч оказался у вас в руках, говорит и о другом. Если бы они нашли в этом металле нечто действительно важное, стали бы дарить его русскому государю?

– То есть сам подарок доказывает, что они ничего не нашли?

– Он доказывает только то, что англичане сами не считают находку особенно важной. Это ещё не значит, что они правильно её поняли.

Кавелин снова поднял клинок к свету. Теперь его занимала уже не работа оружейника, а сам металл.

– Соуэрби говорил, что именно с ним делали при ковке?

Александр нахмурился, припоминая объяснения натуралиста.

– Железо грели и проковывали у Модсли. На клинок его хватило, а хвостовик мастер дополнил старой пробой железа со сталью. Больше Соуэрби об этом ничего не сказал, а я не спросил.

Кавелин перевёл взгляд на рукоять. Запись Анны Сергеевны о сороковой плавке он помнил хорошо. После третьего удара образец сохранил форму, зато на бойке молота появилась свежая забоина. И ещё был тот запаздывающий звон, который Бекетов замечал прежде, но у сороковой он звучал отчётливее и держался дольше. Одного звона было мало. Сороковая отличалась тем, что выдержала молот.

Кавелин оглянулся на камин. Возле решётки стояли длинные стальные щипцы.

– Позволите, государь?

Александр проследил за его взглядом и без лишних вопросов кивнул. Пётр Алексеевич взял свободной рукой щипцы и легко коснулся стальным концом плоскости клинка возле середины. Металл ответил чисто и звонко. Кавелин подождал, пока звук почти исчезнет, и повторил удар.

На этот раз Кавелин услышал то, что искал. После лёгкого удара звук начал уходить, растворился в тишине комнаты, однако через короткое мгновение возник снова. Это уже мало походило на обычное эхо или долгий металлический резонанс.

Он повторил опыт, теперь внимательнее следя и за рукой, и за звуком. Щипцы коснулись металла один раз, клинок ответил привычным звоном, тот угас, а после едва уловимой паузы вернулся ещё раз, почти тем же тоном.

Кавелин удерживал меч неподвижно, прислушиваясь к затухающему звону. Объяснения этому он пока не находил.

– Что? – спросил Александр.

Пётр Алексеевич ещё раз легко коснулся клинка у гарды, дождался, пока звук угаснет, затем повторил удар ближе к середине. Разница оставалась небольшой, однако теперь Пётр Алексеевич уже был уверен: возле рукояти второй, запоздавший звук слышался отчётливее.

Кавелин уже собирался ответить, но взгляд задержался на стене за плечом государя. После находки в Горном корпусе одной закрытой двери ему было мало. Он вернул щипцы к камину, уложил меч в футляр и закрыл крышку.

– Любопытная работа, государь. Я бы хотел рассмотреть её внимательнее. При естественном свете.

– Сейчас?

– Вечер ещё светлый. Не изволите ли пройтись?

– Изволю.

* * *

Там же. Прогулка.

Александр велел подать сюртуки. Свита вышла следом, однако держалась на расстоянии: государь оставался в поле зрения, но слов его с Кавелиным уже нельзя было разобрать. За дни в Лондоне к подобным прогулкам русского императора успели привыкнуть, хотя приставленным к нему англичанам эта привычка явно стоила нескольких лишних лет жизни.

Кавелин заговорил, когда ближайшие сопровождающие остались достаточно далеко.

– Государь, доказательств у меня нет, и потому скажу осторожно. Есть совпадение, которое мне не нравится. Возможно, часть металла, украденного у Бекетова прошлым летом, оказалась в этом мече.

Александр сразу повернул к нему голову и спросил, имеет ли он в виду сороковую.

– Именно её украли, но утверждать, что в Англии оказался кусок той самой сердцевины, я пока не стану. Мы не знаем, где она была все эти месяцы. Знаем только, что сегодня я услышал в английском клинке признак, который встречался в опытах Бекетова.

Дальше Кавелин уже без спешки напомнил государю о запаздывающем звоне. Он появлялся и в некоторых неудачных плавках, поэтому сам по себе ничего не доказывал.

– В английском клинке звук гораздо слабее, – закончил Пётр Алексеевич. – И заметнее всего возле рукояти.

Александр вспомнил слова Соуэрби о старой пробе железа со сталью, которой дополнили хвостовик.