Текст книги "Корни Империи (СИ)"

Автор книги: Илья Коралин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 24 страниц)

– Пётр Алексеевич…?

В подвале что-то рухнуло. Звук пришёл через камень, глухой и тяжёлый. Люди у спуска разом отшатнулись; пожарный, державший медный ствол, пригнулся, второй навалился на рукав всем телом. Из продуха у самого снега выплеснулся дым, густой, с рыжим отсветом внутри.

Брандмейстер обернулся на крик:

– От окна! К стене, мать вашу!

Кавелин успел заслонить лицо рукой. В узком подвальном окне стало светло. Сперва белёсое сияние за дымом, затем стекло треснуло от края к краю и осыпалось наружу. Огонь вырвался следом, лизнул снег и тут же пригнулся под струёй воды. Пар ударил вверх горячей серой стеной. Бекетов шагнул к спуску прежде, чем Кавелин успел понять, что он делает и ухватил его за предплечье.

– Александр Павлович!

Бекетов попытался высвободиться. Сил на это оказалось меньше, чем желания, после первого движения его снова согнул кашель.

– Там шкаф, – выговорил он, отдышавшись. – Я до нижней полки не дошёл!

– И уже не дойдёте!

– Пётр Алексеевич, там осталось почти всё, с чем мы работали последние месяцы…

Кавелин не отпустил руку.

– А у меня пока остался один металлург. Предлагаю этим преимуществом не разбрасываться.

Бекетов поднял на него воспалённые от дыма глаза.

– Вы сейчас совершенно невыносимы.

Голос ещё хрипел от дыма, но привычная бекетовская интонация возвращалась вместе с дыханием.

– Значит, начинаете приходить в себя!

Брандмейстер подошёл к ним быстрым шагом. Вода стекала с полей его шинели; на усах осела мокрая сажа.

– Кто из вас знает нижние помещения?

Анна и Бекетов ответили одновременно.

– Я!

Брандмейстер перевёл взгляд с девушки с журналом на человека с подпалёнными волосами.

– Вы оба останетесь здесь! Мне нужны ответы, а не ещё двое на руках.

– Я могу провести вас, – хрипло произнёс Бекетов.

– Вы сейчас себя до стены не проведёте!

Бекетов открыл рот. Анна тихо сказала:

– Александр Павлович!

Бекетов посмотрел на неё, потом на Кавелина и с явным усилием проглотил ответ. Брандмейстер встал так, чтобы видеть и подвальный спуск, и боковую дверь хозяйственного крыла.

– Если туда нельзя, мне нужен другой ход. Что за стеной лаборатории?

– Малый склад. За ним хозяйственный коридор. В склад можно попасть отсюда, если пройти через ту дверь и повернуть направо.

– Между ними дерево?

– Да, перегородка деревянная, – ответила она. – Полки тоже.

– Уголь?

– Левее, – вмешался Бекетов и показал рукой. – Но до него огню ещё нужно пройти склад.

Брандмейстер посмотрел на дым, который уже выбивался из-под навеса над спуском.

– Он, кажется, не спрашивает разрешения.

Бекетов хотел что-то сказать, но пожарный уже продолжил:

– Печь с какой стороны?

– Правее склада. Сегодня её погасили ещё засветло.

– Кто гасил?

– Я.

Теперь брандмейстер впервые посмотрел на него не как на помеху.

– Это мне пригодится. Через хозяйственный коридор к перегородке выйдем?

Анна кивнула:

– Выйдете. Только возле старых тиглей проход узкий.

Он уже разворачивался к своим людям.

– Савельев! Багры сюда! Двоих со мной через боковую дверь!

Пока брандмейстер собирал людей у боковой двери, Кавелин впервые смог отступить на несколько шагов и увидеть двор целиком.

Хаоса, которого он ожидал, почти не было. Насос бил ровно, с тяжёлым деревянным стуком; возле бочки люди менялись, не прекращая качать. Вёдра шли по цепи к спуску, пустые возвращались вдоль стены. Кто-то уже догадался сыпать золу на ледяную корку под ногами, и чёрная дорожка росла через двор вслед за бегущими.

Из соседних помещений выносили всё, что могло либо загореться, либо погибнуть от воды. Два кадета тащили ящик с минералами, третий прижимал к груди свёрнутые карты. За ними мастеровой волок небольшую конторку, которая цеплялась ножкой за порог.

Огонь пока оставался внизу. Из подвального окна валил дым, возле спуска чернела обгоревшая рама, но выше фасад оставался чистым. В нескольких окнах стояли люди, распахивая створки от дыма. Кавелин заметил, что Анна всё это время держит журнал обеими руками. Обложка намокла, угол разбух от воды, на корешке проступила чёрная полоса.

– Что вы успели взять?

Анна посмотрела на книгу так, словно только теперь вспомнила, что она у неё в руках.

– Сегодняшний журнал. Январскую таблицу. Несколько листов из малого шкафа.

Она замолчала.

– Остальное осталось там?

Анна кивнула. Кавелин знал её достаточно хорошо, чтобы не спрашивать, сколько именно означало «остальное». Анна Сергеевна помнила каждую пропущенную строку лучше, чем другие люди помнят потерянные деньги. Бекетов тем временем смотрел не на журнал, а на коробочку в руке Кавелина.

Только теперь Кавелин обратил внимание на ящик в своей руке. Намокшее дерево холодило ладонь, однако один угол всё ещё хранил тепло. Бумажная перевязь размокла и прилипла к крышке, сургуч по краям растрескался от жара. Под копотью ещё можно было разобрать надпись рукой Анны: «В-1. Остаток после № 40. Две доли». Пётр Алексеевич поднял глаза на Бекетова.

– Старый?

– Он самый.

Александр Павлович произнёс это с таким облегчением, что Кавелин наконец понял, ради чего тот полез обратно в дым. И почему Бекетов смотрел на маленькую коробочку, как иной человек смотрит на вынесенную из пожара шкатулку с семейными бумагами.

– Свинец внутри?

– Не вскрывал. Печать была цела, когда я схватил коробку. Если оболочка разошлась от жара, узнаем потом.

Кавелин перевёл взгляд на подвальный спуск.

– А вторая проба?

Бекетов тоже посмотрел туда. Дым у лестницы на мгновение поредел, и за ним проступила мокрая каменная стена.

– Осталась в шкафу.

Кавелин вновь посмотрел на Александра Павловича, тот всё ещё следил за спуском, словно ждал минуты, когда пожарные отвернутся.

– Даже не думайте!

Бекетов сердито вытер мокрое лицо ладонью.

– Пётр Алексеевич, если новая проба там погибнет, мы окончательно останемся с двумя долями материала, происхождение которого сами только что перестали понимать!

– Если вы там погибнете, у нас останутся две доли материала и ни одного человека, который понимает, зачем они нужны! Мне эта арифметика нравится ещё меньше!

Бекетов хотел было ответить, но Анна его опередила.

– Александр Павлович! Даже не пытайтесь! Я вас очень прошу!

– Вы удивительно быстро образовали против меня большинство!

– Для большинства достаточно двух разумных людей, – ответил Кавелин.

– В таком случае я оспариваю способ подсчёта…

Спор прервал крик сверху.

– Эй! Сюда!

Двор откликнулся не сразу. Первый крик утонул в шуме. Парень высунулся дальше и уже сорвал голос:

– Здесь горит!

Брандмейстер замер посреди двора.

– Где?

– Музейная! Дым в коридоре!

Кавелин поднял голову выше. Нижнее пламя било почти у уровня снега. Над ним шёл первый этаж. Свет в окнах был обычным, желтоватым.

Следующий ряд окон тоже оставался чистым. А на третьем из раскрытой рамы уже тянуло дымом. Не густым пока. Узкая серая струя уходила вдоль стены и расползалась под карнизом.

Брандмейстер посмотрел вниз, на подвальный спуск, затем вверх.

– Семёнов!

От насоса обернулся пожарный.

– Вторую трубу во двор. Четверых наверх! Через главную лестницу, не через это крыло!

– Здесь людей снимем?

– Ни одного! Внизу держать как держали.

Брандмейстер не снял снизу ни одного человека. Верхний огонь приходилось тушить отдельно. Анна тихо спросила:

– Пётр Алексеевич, между лабораторией и музейной комнатой…

– Знаю! Два этажа.

– Где проходит вытяжной ход? – спросил Кавелин.

– Не там.

– Дымовой?

– Тоже.

Бекетов прищурился, пытаясь разглядеть окна сквозь дым.

– Если огонь прошёл перекрытия, мы должны были увидеть его ниже. Или хотя бы дым.

Кавелин посмотрел на два ряда окон между подвалом и третьим этажом.

– Должны?

– Я сейчас слишком плохо соображаю, чтобы давать вам клятву. Но мне это не нравится.

Кавелину тоже. Наверху снова распахнулось окно. На этот раз в нём появились двое. Первый кадет держал второго под мышки; тот пытался стоять, но голова падала на грудь.

Снизу закричал офицер:

– К лестнице! Не к окну! Кто там?

– Титов надышался!

– Остальные?

– Выводим!

Молодой человек исчез внутри. Через несколько минут его увидели уже на лестнице во двор. Он спускался первым, пятясь, вместе с пожарным поддерживал того самого Титова. Мундир на плече был мокрым, лицо в копоти, волосы прилипли ко лбу.

Титова приняли снизу. Кадет отпустил его и сразу повернулся обратно.

– Аносов!

Голос офицера остановил его на первой ступени.

– Куда?!

– Там чертежи остались, господин поручик! И приборы!

– Там пожар остался! Вниз давай!

Кадет оглянулся наверх.

– Мы успеем вынести!

– Я сказал вниз, Аносов!

В этом коротком молчании Кавелин увидел знакомое выражение. Такое же появлялось у Бекетова перед особенно дурным решением: человек уже всё решил и теперь занят исключительно поиском аргументов, почему окружающим следует с ним согласиться.

– Молодой человек, – сказал Кавелин громко, чтобы перекрыть шум насоса и обратить внимание кадета на себя.

Аносов посмотрел на него.

– Если вам непременно хочется сегодня что-нибудь спасти, начните с себя. Всё прочее попробуют люди, которым за это платят.

Кадет перевёл взгляд на офицера, потом снова наверх. Спустился ещё на ступень.

– Так точно!

– Вот и славно!

Кавелин снова поднял голову к фасаду. Из подвального окна по-прежнему валил густой дым, а выше, на третьем этаже, за выбитым стеклом уже металось красное отражение огня. Между двумя очагами оставались два этажа с целыми окнами, и эта странная, почти аккуратная полоса спокойствия теперь цепляла взгляд сильнее пламени.

Струя из пожарной трубы ударила в нижний проём, рассыпалась по камню тяжёлой водой; наверху с треском выбили ещё одно стекло, и наружу вырвался клуб дыма. Кавелин крепче сжал намокший ящик с В-1.

Глава 12. Стена слышала

«Трое могут сохранить тайну, если двое из них мертвы».

Бенджамин Франклин.

«Альманах Бедного Ричарда»

Петербург, Горный корпус, утро после пожара.

За ночь мороз взялся всерьёз, и вода, которой пожарные заливали Корпус до третьего часа, к утру стала частью здания.

Ступени подвального спуска покрылись бугристым серым льдом; по стене от нижних окон до земли тянулись мутные от сажи потёки, внутри чернели вмёрзшие угольки.

Кавелин спустился, держась за обгорелый поручень, и ещё на середине лестницы его встретил запах мокрой извести, гари, калёного железа и сырой золы.

Пётр Алексеевич оглядел тёмные углы и лишь потом признался себе, что ищет Бекетова. Александра Павловича внизу видно не было, и это принесло неожиданное облегчение. Вчера, после второго часа ночи, его уводили от пожарища втроём, а уводимый торговался за каждую сажень.

У нижней площадки Кавелина перехватил Андрей Фёдорович Дерябин, директор Горного корпуса. Судя по мундиру, который успел высохнуть только на плечах, и по серой щетине на щеках, Дерябин домой после пожара не уезжал вовсе.

Вместо приветствия Дерябин указал на дальнюю часть подвала.

– Туда пока не ходите, Пётр Алексеевич. Над сводом ставят подпорки. Ближнюю часть разбираем, всё найденное несут наверх, в сборную.

Кавелин кивнул и посмотрел туда, где между людьми в сером утреннем свете чернела лопнувшая печь.

– Что пожарный?

– За ночь осмотрел оба места. Теперь уверен, что верхний огонь снизу не пришёл.

Кавелин повернулся к нему.

– Уверен?

– Настолько, насколько человек его ремесла вообще позволяет себе быть уверенным до разбора.

– Значит, очага два.

Ночью разрыв между двумя очагами ещё можно было объяснить распространением огня. Утренний осмотр лишал эту версию опоры.

– Причину назвал?

Дерябин повернул к нему измученное лицо; в голосе звучало нескрываемое раздражение:

– Для нижнего подвала мне, Пётр Алексеевич, и без пожарного хватает одной фамилии. Бекетов отвечал там и за печь, и за вещества, и за порядок работ. Больше года я позволял вести эти опыты в здании, где у меня три сотни воспитанников, а нынче ночью они сами таскали людей из дыма. Так что простите, если к рассуждениям о границах его ответственности я сегодня расположен хуже обыкновенного.

Возражать было не с чем: за лабораторию отвечал Бекетов, и после нынешней ночи отделять служебную ответственность от ещё не установленной причины пожара директору Корпуса было труднее, чем человеку со стороны.

– Я с вас этого и не требую, Андрей Фёдорович. Меня сейчас больше занимает верхний огонь.

– С верхним хуже, Пётр Алексеевич. Там у меня объяснения нет вовсе.

Андрей Фёдорович отступил к стене, пропуская двух воспитанников с корзиной битого кирпича, и дождался, пока они поднимутся по скользким ступеням.

– Между лабораторией и музейной комнатой два этажа. Пожарный осмотрел перекрытия ещё ночью, утром прошёл снова. Вода их изуродовала, жар тоже достал, но пути огня снизу вверх он не нашёл. По его заключению, в музейной комнате огонь начался отдельно.

– А отчего?

– Вот этого он не знает.

Дерябин устало провёл ладонью по подбородку.

– Посоветовал дождаться комиссии и не помогать ему составлять заключение.

– Разумный человек.

– Сегодня вокруг меня неожиданно много разумных людей, – отозвался Андрей Фёдорович. – Жаль, что появились они только после пожара.

Кавелин пока не собирался искать за двумя очагами общий умысел. После бессонной ночи виноватые находились слишком легко.

Мимо прошли двое старших воспитанников с ящиком между собой. Один придерживал крышку локтем, второй на скользком месте сбился с шага и тихо выругался. Кавелин проводил их взглядом.

– Воспитанников оставили при разборе?

– Четверых. Только тех, кто знает лабораторное имущество. После огня иной прибор от печного железа отличишь лишь потому, что вчера держал его в руках.

Следом мимо пронесли покоробленный лист меди.

– Мне сейчас важнее спасти то, что осталось, чем сохранить им одно утро занятий.

– Тут я с вами согласен.

– Благодарю. Одним спором на сегодня меньше.

– И просьба, Пётр Алексеевич. Если найдёте что-либо, ради чего потребуется лезть в кладку или вскрывать закрытые помещения, сперва позовите меня. После нынешней ночи я предпочитаю знать, какой кирпич в моём Корпусе собираются вынуть следующим.

– Разумеется.

Этого Дерябину хватило. Он ушёл к пожарному офицеру, а Кавелин двинулся вдоль бывшего рабочего стола, обошёл печь с лопнувшим сводом и остановился там, где ещё вчера стоял шкаф с коробочками. Теперь от него осталась мокрая чёрная стенка да петля с куском дверцы. Он уже прикидывал, что из лабораторного имущества вообще удастся восстановить по сохранившимся остаткам и бумагам, когда от дальней стены его окликнули.

– Ваше высокоблагородие! Взгляните!

Кавелин узнал голос. Это был тот самый молодой воспитанник, который ночью выносил надышавшегося товарища, а потом рвался обратно за чертежами. Фамилию Пётр Алексеевич запомнил, имени тогда спросить не успел.

Аносов стоял на коленях перед грудой снятой со стены обгорелой обшивки и держал пальцами край маленькой железной решётки.

– Вы опять здесь? – спросил Кавелин, подходя.

Воспитанник поднялся с колен и по привычке попытался вытянуться, но тут же закашлялся.

– По распоряжению его превосходительства, господина директора. Служителям велено тяжёлое выносить, а нам смотреть, чтобы с обломками приборы и образцы не выбросили.

Он кивнул на груду досок возле стены.

– Мне досталась эта обшивка. Доски снял, под ними решётка. А за решёткой…

Молодой человек присел и посветил внутрь своим фонарём.

– Медь, ваше высокоблагородие. Раструбом.

– Покажите.

Кавелин присел рядом и взял у Аносова фонарь. За железными прутьями, в глубине гнезда, тускло, жирно отсвечивал металл – широкая медная воронка, повёрнутая устьем внутрь помещения, вниз и чуть вбок. Кавелин ещё раз посмотрел на положение раструба.

– Вытяжной ход?

– На вытяжку не похоже, – заговорил Аносов быстрее, уже забывая об усталости. – Раструб слишком низко и обращён в комнату, прямо к бывшему рабочему столу. Отсюда воздух брать незачем. И ход, извольте видеть, идёт не к наружной стене, а вверх, в кладку.

Он постучал костяшкой по кирпичу.

– Наружная стена в другой стороне.

Кавелин ещё раз посмотрел на положение раструба.

– Значит, мастер был пьян.

– Пайка трезвая, – вырвалось у Аносова. Воспитанник осёкся, наконец вспомнив, кому именно объясняет устройство трубы. – Виноват, ваше высокоблагородие! Я хотел сказать: работа чистая. Швы извольте посмотреть.

Кавелин поднёс фонарь ближе. Швы и впрямь шли ровно, припой лежал скупо, без наплывов. Делал человек, знавший своё ремесло.

– Нет, молодой человек, – сказал он. – Первое определение было точнее.

За спиной Аносова уже задержались двое служителей.

– Андрей Фёдорович, – позвал Кавелин.

Дерябин подошёл от печи вместе с пожарным офицером, присел, заглянул за решётку, затем забрал у Кавелина фонарь и осветил раструб сбоку.

– Вытяжка? – спросил он.

– Аносов полагает, что нет.

Андрей Фёдорович посмотрел на положение раструба, затем вверх, вдоль стены.

– И правильно полагает. Воздух отсюда тянуть незачем, а наружу этот ход вовсе не идёт.

Пожарный офицер осмотрел кладку над гнездом.

– Здесь вскрывать можно. Выше осторожно: балка рядом, после огня я за неё не ручаюсь.

Дерябин оглянулся.

– Господа воспитанники, благодарю. Продолжайте разбор в сборной. О находке до комиссии не рассуждать. Семён Фёдорович, оставьте здесь двух служителей.

Когда Дерябин распорядился, Кавелин задержал воспитанника на секунду.

– Простите, имени и отчества вашего я вчера так и не спросил.

– Петрович, ваше высокоблагородие.

– Благодарю, Павел Петрович. Хорошо смотрели. Теперь ступайте к остальным.

Аносов поклонился Дерябину, затем Кавелину и ушёл вслед за остальными воспитанниками, дважды по дороге кашлянув в кулак.

Пока служители разбирали кладку, Кавелин вместе с Дерябиным и пожарным офицером обошёл повреждённое крыло. Решили, где поставить временную перегородку, куда перенести занятия, сколько окон закрыть досками до весны и можно ли пускать воспитанников в минералогический кабинет. Когда за Кавелиным наконец пришли, Андрей Фёдорович пошёл вместе с ним.

В стене подвала чернел вскрытый вертикальный жёлоб, а в нём уходила вверх медная труба в вершок диаметром. Зеленоватая по швам, с потемневшей пайкой, ровно уложенная в кладке.

Дерябин провёл ногтем по раствору вокруг жёлоба. Свежие сколы белели только по краям, там, где кладку открывали сейчас; глубже раствор был старый, серый, слежавшийся вместе со стеной.

– Давно стоит.

Кавелин приблизил фонарь. По самой меди возраста он определить не взялся, но закладывали её явно задолго до нынешнего пожара.

– Насколько давно, узнаем по ремонтным книгам.

– Куда она выходит?

– Сейчас узнаем, – сказал директор.

Один из корпусных мастеровых остался внизу и коротко постукивал по открытой меди рукоятью инструмента. Второй поднялся этажом выше и, переходя вдоль стены из помещения в помещение, прислушивался к кладке. На первом этаже звук проступил особенно отчётливо возле служебной кладовой при минералогическом кабинете. Корпусный эконом отпер дверь.

Комната оказалась тесной, в четыре шага от стены до стены. Внутри стояло то, чему и положено находиться в подобных комнатах казённого здания: полка со щётками, вёдра одно в одном, свёрнутая ветошь, ящик со старыми скатертями из профессорской столовой, две сломанные рамы. Пахло пылью, мышами и деревянным маслом; из маленького окна под потолком падал серый февральский свет.

Кавелин задержался на пороге. Трудно было придумать место лучше: кладовая ничего не обещала человеку, вошедшему сюда без определённой причины. Даже запертой её держали ради казённого имущества, которое никому особенно не хотелось красть.

Постукивание привело их в дальний угол, к низкому дощатому коробу под нижней полкой. Снаружи короб ничем не отличался от остальной казённой столярной работы: потемневшие доски, простые железные петли, сверху наброшена ветошь. Эконом убрал её и поднял крышку.

За ней открылись три медных устья. Они располагались в ряд, на расстоянии ладони друг от друга. Первое, крайнее слева, оставалось открытым. Именно к нему, судя по направлению, подходила труба из нижней лаборатории. Два остальных были закрыты короткими деревянными пробками, обёрнутыми старым войлоком.

Дерябин вынул одну пробку и заглянул в тёмный круг меди.

– Вот теперь, Пётр Алексеевич, я окончательно отказываюсь верить в вентиляцию.

Кавелин смотрел на три устья. Одну нелепо поставленную трубу ещё можно было списать на ошибку мастера. Три медных хода, сведённые в одну закрытую кладовую и снабжённые отдельными заглушками, уже означали замысел.

– Куда идут остальные? – спросил он, обернувшись к эконому.

Корпусный эконом взглянул сначала на три устья, потом на Дерябина.

– Этого я объяснить не могу, ваше высокоблагородие. Про трубы в кладовой мне ничего неизвестно.

Дерябин поставил пробку на место.

– Сегодня больше стен не вскрывать. Сначала установим направление без ломов. После ночи мне хотелось бы сохранить хотя бы те перекрытия, которые ещё держатся.

Доски пола перед коробом были заметно затёрты. Само по себе это ничего не доказывало: кладовой пользовались. Но к коробу явно подходили далеко не впервые.

– Кто сюда ходит?

Эконом переступил с ноги на ногу.

– Служители минералогического кабинета, ваше высокоблагородие. Уборка. Скатерти сюда складывают. Иногда столовую утварь. Ключ у меня и ещё два служебных…

Дерябин повернул голову.

– К вечеру мне список нынешних ключей и всех, кто имеет право сюда входить. Затем поднимите прежних служителей и увольнения настолько глубоко, насколько позволят книги. Срок пока не ограничивайте.

– Будет исполнено.

– И причину моего интереса никому не объяснять.

Эконом поклонился и вышел. Кавелин посмотрел ему вслед.

Проверить открытую линию решили прежде, чем запирать кладовую. Дерябин велел двум служителям продолжить разбор у бывшего рабочего стола. О том, что именно проверяют наверху, им не сказали.

Кавелин присел перед открытым устьем. Сначала из трубы шёл только глухой шум. Потом из глубины стены пришёл голос.

Звук приходил странно: без низов, сплющенный, словно говоривший стоял за двумя дверьми, – и приходил кусками. «…никак нельзя-с…» – потом провал, шарканье, звяк железа о камень. Потом – оглушительно ясное: «…до самой печи, стало быть…» – и снова провал. «…Пал Петровича спрашивали…».

Слова тонули и выныривали; из десятка удавалось разобрать три, но и этого хватало, чтобы понимать отдельные фразы и угадывать ход разговора. Внизу железо ударило о камень. Звук пришёл через трубу значительно чище человеческой речи – короткий, звонкий.

Звяк железа о камень напомнил ему сороковую плавку – точнее, тот самый запоздавший звон, о котором Бекетов после опыта говорил с таким восторгом.

Кавелин посмотрел в тёмное медное устье. Тот звон отсюда могли услышать; большего находка пока не доказывала. Остальное следовало оставить среди предположений, где ему и надлежало находиться до появления фактов.

Кавелин поднялся. Дерябин ждал его в коридоре.

– Слышно?

Кавелин прикрыл дверь кладовой.

– Достаточно, чтобы больше никого сюда не пускать. И трубы пока трогать нельзя. Я хочу, чтобы их осмотрел Глеб Сергеевич Рунов из Особенной канцелярии именно такими, какими мы их нашли.

– Опечатаю своей печатью. Все служебные ключи соберу у эконома, один останется у меня. Саму кладовую объявим закрытой из-за повреждения стены. Караул ставить не стану: это только объяснит всему Корпусу, что здесь нашли нечто занимательное.

В директорском кабинете Кавелин написал несколько строк, сложил лист и запечатал собственной печатью. Во дворе Пётр Алексеевич подозвал Фёдора и протянул запечатанный пакет.

– Поедешь один. Это Глебу Сергеевичу Рунову, лично в руки. Если в присутствии его нет, узнаешь, где искать. Никому другому не оставлять.

Фёдор спрятал письмо за пазуху.

– А что сказать, коли спросит?

Кавелин посмотрел на окна Горного корпуса. За одним из них, в маленькой кладовой среди старых щёток и скатертей, в стене ждали три медных устья.

– Скажи, что Пётр Алексеевич нашёл для него работу.

– Стало быть, срочно.

Кавелин уже повернулся к дверям Корпуса.

– Стало быть, Фёдор.

* * *

Глеб Сергеевич Рунов приехал около полудня. Кавелин встретил его у директорского кабинета. Дерябин ожидал там же; на столе перед ним лежали три служебных ключа и начатый экономом список нынешних людей, имевших к ним доступ. До прежних служителей ещё не добрались.

– Глеб Сергеевич Рунов, из Особенной канцелярии Министра полиции, – представил Кавелин. – Андрей Фёдорович Дерябин, директор Горного корпуса.

Они обменялись поклонами. В подвал спустились втроём. Рунов осматривал найденное молча. Внизу присел у вскрытого жёлоба, посветил на раструб, ногтем проверил старый припой. В кладовой задержался дольше: вынул одну войлочную пробку, затем вторую, заглянул в оба устья и попросил у эконома тонкий прут. Прут ушёл в каждую трубу лишь на небольшую глубину и упёрся в изгиб.

– Дальше без стены всё равно не узнаем, – заметил Рунов.

– Остальные стены сегодня открывать не станем, – сказал Дерябин. – Пожарный офицер после вчерашнего и за эту отвечает через силу.

Рунов отложил прут.

– Значит, направления двух линий пока оставим. Для начала мне хватит самой кладовой.

Он ещё раз оглядел три медных устья.

– Одну трубу можно было бы принять за чью-нибудь частную затею. Три линии, сведённые в одно место и спрятанные за общим коробом, уже требуют плана, денег и свободного доступа к зданию во время работ.

Рунов перевёл взгляд на директора.

– От вас мне сейчас понадобятся сведения о людях, Андрей Фёдорович. Кто держал ключи, кто убирал кладовую, кто мог входить сюда по службе без объяснений.

Дерябин кивнул на лист, оставшийся наверху.

– До вечера получите всё, что успеем собрать.

– Этого достаточно для начала.

Из кладовой спустились обратно в подвал. У вскрытого жёлоба Рунов ещё раз осмотрел трубу, затем повернулся к Дерябину.

– Ещё одна просьба, Андрей Фёдорович. Оставьте нас с Петром Алексеевичем на несколько минут.

Дерябин посмотрел на него, затем на Кавелина. После короткой паузы кивнул.

– Буду наверху.

– Благодарю, Андрей Фёдорович.

Дерябин забрал эконома и поднялся наверх. Рунов проводил его взглядом. Серый дневной свет падал из подвальных окон на лёд, золу и вскрытый кирпичный жёлоб. Глеб Сергеевич ещё раз осмотрел старую пайку.

– Хорошо сделано.

– Англичане?

– Англичане умеют паять медь, как и французы. Немцы, к нашему несчастью, также не безрукие, – он выпрямился и убрал руку. – По шву происхождения не определить, Пётр Алексеевич.

Кавелин смотрел на тёмную полосу меди в разобранной кладке и чувствовал, как утренняя усталость постепенно уступает место другому состоянию, куда менее удобному.

За последние месяцы он успел привыкнуть к людям Рунова вокруг Корпуса. Сперва замечал их почти всякий раз: одного у набережной, другого возле извозчичьей стоянки, третьего в лавке напротив. Потом перестал. Человек быстро привыкает даже к часовому у собственной двери, если часовой достаточно долго стоит спокойно.

И это спокойствие Кавелина устраивало. После июльского нападения на Бекетова больше никто не хватал людей в проездах, не шарил по карманам, не пытался подобраться к лаборатории с улицы. Кавелин постепенно записал эту тишину в актив Рунова, даже не отдавая себе отчёта, что сделал это. Внешний круг казался закрытым.

Теперь перед ним лежала медная труба, которой внешний круг попросту не требовался.

– Есть вещь, которую я хотел бы понять, Глеб Сергеевич.

Рунов выпрямился и отступил от стены, освобождая ему место возле раструба.

– После июля ваши люди появились вокруг Корпуса в таком количестве, что иной раз мне хотелось брать с них плату за место. И я, признаться, начал считать эту часть дела устроенной вполне сносно. А теперь выясняется, что всё это время внутри здания существовал способ слушать лабораторию, даже не переступая её порога.

– Вы хотите знать, почему я его не нашёл?

– Меня куда больше занимает, почему вы его не искали.

– Потому что после нападения я строил охрану против человека, которому требовалось приблизиться к вам извне. Внутри здания действовал осторожнее. Завести сюда своих означало посадить людей среди служителей, мастеровых, возможно, воспитанников. Каждый из них знал хотя бы одно: в этом подвале происходит нечто, ради чего моя канцелярия считает нужным смотреть изнутри. Я решил, что сама такая охрана создаст новый источник утечки и риск от неё окажется выше пользы.

– Решили неверно, – произнёс Кавелин.

– Теперь это очевидно.

Пётр Алексеевич медленно перевёл взгляд с печи на вскрытый жёлоб. До нынешнего утра эти две вещи существовали для него порознь: странность удачного опыта и старая медная труба, о существовании которой он ещё несколько часов назад не подозревал. Теперь между ними впервые возникла связь, пока слишком слабая для вывода, но уже достаточная, чтобы вернуться к событиям того вечера.

– Помните июльский рапорт воспитанников?

– Помню. В том числе звон, который вы тогда отправили обратно в трактир вместе с прочими чудесами.

Кавелин спорить не стал. Летом он действительно рассказал Рунову ровно столько, сколько счёл безопасным.

– Я тогда сказал вам не всё. В Корпусе действительно звенит железо с утра до вечера. Но тот звук существовал. В день нападения Бекетов получил первый результат, который я счёл действительно заслуживающим внимания. Металл после удара давал странный запаздывающий звон. Именно этот звук слышали воспитанники. Вечером Бекетов взял образец и понёс ко мне.

– Этого вы мне летом не говорили.

– Не говорил.

Рунов поднялся и подошёл к бывшему рабочему столу, глядя на почерневшую стену там, где ещё вчера лежали приборы и бумаги.

– Тогда начало июльской истории приходится отодвинуть назад, – произнёс он наконец и указал на медный раструб. – До сегодняшнего утра мы начинали искать с того момента, когда Бекетов вышел из Корпуса с образцом: кто его увидел, кто проследил, кто понял ценность вещи. Если здесь сидел человек и в тот вечер слушал, ему вовсе не требовалось видеть, что Бекетов прячет за пазуху. Достаточно было услышать необычный результат, а затем сообщить, что после опыта из лаборатории вышел один из участников.

– Пока это только возможность. Но раньше у нас не было даже её.

– Значит, тот, кто сидел наверху, мог передать сведения людям, напавшим на Бекетова.

– Мог, – спокойно согласился Рунов. – Но между «мог» и «передал» пока целая улица. Нам ещё нужен сам слушатель, его связь с теми людьми и хотя бы что-нибудь, что привяжет его к кладовой в нужный вечер. Пока труба дала нам направление поиска, а не виновного.

– Умеете вы испортить хорошее подозрение.

– Лучше испортить его здесь, Пётр Алексеевич, чем потом строить на нём дело.

Несколько секунд они молчали. Вода продолжала падать где-то возле печи. Снаружи, за маленькими подвальными окнами, проехала подвода; колёса прошли по промёрзшей улице с глухим деревянным грохотом. Корпус жил дальше.