Текст книги "Корни Империи (СИ)"

Автор книги: Илья Коралин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 24 страниц)

Воспитанников переводили в другие комнаты, служители таскали мокрые доски, эконом наверху составлял список ключей. Кавелин посмотрел вверх.

– Допустим, человек приходил сюда регулярно. Что он мог вынести из таких обрывков?

– С первого раза немного. Но если слушать одни и те же голоса неделями, начинаешь различать манеру речи, имена, повторяющиеся слова, понимать, кто кому отвечает. Половину фразы съедает труба, вторую половину со временем достраивает привычка. Для формулы этого мало. Для понимания, когда здесь произошло нечто необычное, иногда хватит одного возгласа.

Год с лишним лаборатория разговаривала сама с собой. Бекетов спорил с Анной, с Кавелиным, с собственными плавками; называл вещества, ругался на партии сырья, выкрикивал результаты раньше, чем успевал их записать. Десятки разговоров, которые Пётр Алексеевич считал защищёнными уже тем, что они происходили под землёй между своими. Теперь невозможно было определить, какие из них действительно остались между своими.

– Для этого надо знать, когда приходить.

– Да. Но человеку, имевшему законный повод бывать в этой части Корпуса, задача была куда проще, чем постороннему. Работа лаборатории оставляла след задолго до первого слова: приносили уголь и руду, ходили мастеровые, растапливали печь. Понимать опыты Бекетова ему не требовалось. Достаточно было знать распорядок и видеть, когда подвал начинал жить иначе обычного.

Над ними, в кладовой, оставались два закрытых устья. Одна линия уже привела к лаборатории; куда шли две другие, ещё предстояло выяснить. И всё же в разговоре осталось нечто, к трубам прямого отношения не имевшее.

Летом Кавелин исходил из того, что люди Рунова работают снаружи. Внутренний круг он считал своим, и Глеб Сергеевич этого не оспаривал. Теперь же он говорил об отсутствии своих людей внутри Корпуса как о собственной ошибке, словно право решать этот вопрос принадлежало ему с самого начала.

Возможно, Кавелин просто придавал лишний вес словам человека, привыкшего отвечать за порученное. После бессонной ночи это случалось и с более рассудительными людьми. Делать из одной интонации вывод он не собирался. Но Кавелин её запомнил.

* * *

Рунов остался в Корпусе вместе с Дерябиным. Им предстояло разобраться с нынешними ключами, поднять сведения о прежних служителях и попытаться без нового вскрытия стен установить хотя бы направление двух остальных труб. Кавелин ещё до сумерек приехал на Гороховую.

В департаменте уже знали о пожаре. Это обнаружилось прежде, чем Пётр Алексеевич успел снять шинель: в передней его остановили дважды, один чиновник спросил о верхнем этаже, другой о воспитанниках, а возле канцелярии писарь, увидев на рукаве Кавелина засохшую сажу, вдруг сделался необыкновенно занят бумагами.

Обручев был у себя. Перед ним лежала раскрытая входящая книга, рядом сохла свежая копия отношения из Горного корпуса.

– Пётр Алексеевич. Я с утра посылал узнать, но оттуда отвечают одно и то же: пожар потушен, разбор продолжается. Что с людьми?

– С людьми обошлось, Иван Платонович. С самой лабораторией хуже.

Кавелин взглянул на отношение из Корпуса. Там было написано именно то, что и полагалось писать о пожаре в казённом здании: где начался, когда замечен, какие помещения повреждены, сколько людей участвовало в тушении. Ночь, прожитая среди дыма, криков и ледяной воды, уже успела превратиться в четыре аккуратных абзаца.

– Иван Платонович, вы хорошо помните хозяйственные дела Корпуса за последние годы?

Обручев посмотрел на него.

– Смотря насколько хорошо мне следует их помнить.

– Всё, что касается нижних помещений, кладки, печей, вытяжных ходов и меди. Отдельно подрядные работы, акты приёмки и счета на материалы.

Иван Платонович нахмурился, вспоминая.

– Самих работ не помню. Но если платил департамент, бумаги должны быть.

– Вот бумаги мне и нужны. Все.

Обручев окончательно отодвинул входящую книгу.

– Тогда одного дела вам никто не принесёт. Строительные работы шли через хозяйственную часть, металл мог пройти по снабжению, оплата мастеровых отдельно, приёмка опять отдельно. Одна починка стены вполне могла оставить след в четырёх разных шкафах.

– Вот эти четыре шкафа мне и нужны.

– Пять, – поправил Обручев после короткого раздумья. – Сметные ведомости ещё отдельно.

Он позвонил и начал отдавать распоряжения вошедшему писарю, перечисляя книги по памяти. Кавелин слушал вполуха. Именно за это Обручева и держали на его месте: Иван Платонович помнил устройство канцелярии так, как иной человек помнит комнаты собственного дома.

Через четверть часа стол Обручева уже был завален книгами. Потом принесли ещё две и связку расходных ведомостей; свободного места почти не осталось. Первые ведомости ничего ему не дали. Кровельное железо, стёкла, балки, печной кирпич, известь; обычная хозяйственная жизнь большого казённого здания, разложенная по графам и суммам.

Кавелин перелистал ещё несколько страниц и уже взялся за следующую книгу, когда увидел строку: «Шесть саженей трубы медной для исправления вытяжного хода нижней лаборатории».

Шесть саженей меди сами по себе ещё ничего не доказывали. Вытяжной ход в лаборатории был вещью совершенно законной, расход дорогой, но объяснимый. Однако после нынешнего утра слова «нижней лаборатории» уже не позволяли просто перевернуть страницу. Пётр Алексеевич придвинул к себе остальные книги.

Листовая медь и припой нашлись в хозяйственных расходах. Оплата каменщику за «исправление кладки при вентиляционных ходах нижних помещений» прошла отдельным счётом. Ещё одна тетрадь дала «устройство вытяжки и исправление сырости в нижних комнатах». В акте приёмки значилось уже совсем безобидное: работы по вентиляции и кладке исполнены исправно, замечаний не имеется.

Обручев прочёл последнюю строку вслед за ним.

– По бумагам работа самая обыкновенная. Вытяжка, кладка, сырость. Акт подписан, замечаний нет. Для канцелярии на этом дело заканчивается.

Кавелин ещё раз посмотрел на подпись под актом.

– Для канцелярии – да. А труба после приёмки осталась.

– Что именно вы там нашли?

Вопрос был совершенно естественный. Кавелин и сам на его месте спросил бы то же самое.

– Медный ход. Из нижней лаборатории в служебную кладовую.

Иван Платонович слегка нахмурился.

– Вы проследили его целиком?

Кавелин посмотрел на него.

– Первый – да.

– Первый?

– В кладовой три устья.

Иван Платонович ещё раз взглянул на лежавший перед ним акт приёмки, уже внимательнее.

– Тогда я бы искал первоначальную смету, Пётр Алексеевич. Не итоговую ведомость. Если ходов было несколько, в первом требовании могли означить помещения или хотя бы объём работ.

– Именно поэтому вы мне сейчас и нужны.

Обручев отложил акт.

– Тогда ищем требование. И черновые расчёты, если уцелели.

Обручев забрал две книги и вышел к архивным шкафам. По отдельности эти строки ничего не значили. Вместе они описывали работу, удивительно похожую на ту, следы которой утром вскрыли в Корпусе.

Медь отпустили законно. Каменную кладку разобрали и восстановили по смете. Мастеровые получили деньги. Корпус принял исполнение актом. Департамент оплатил счета.

Если речь шла об одной и той же работе, русское государство аккуратно рассчиталось за устройство собственных ушей в собственной стене. Тут даже иронии никакой не требовалось. Бухгалтерия справлялась сама. Оставалась дата. Кавелин вернулся к первой ведомости и перевернул лист к заголовку: «Май 1812 года».

До декабрьского разговора с государем оставалось около семи месяцев. В мае никакого проекта ещё не существовало. Значит, трубы прокладывали ради чего-то другого.

Нижняя лаборатория и без Бекетова стоила внимания. Здесь и до него плавили руды, испытывали шлихи, проверяли способы обработки металлов. Те, кто работал за этим столом, менялись; назначение помещения оставалось.

Выходит, конкретного открытия никто и не ждал. Достаточно было слушать помещение, где полезные сведения появлялись регулярно. А три устья означали, что одной лабораторией дело, вероятно, не ограничивалось.

Кавелин взял чистый лист и написал было: «Кто устроил трубы?» Такой вопрос годился для Рунова; канцелярия отвечала на другие. Первую строку он зачеркнул и ниже вывел: «Кто проводил эти работы по департаменту?»

За дверью послышались шаги. Обручев возвращался из архива с очередной книгой под мышкой. Кавелин повернул лист к нему.

– Иван Платонович, теперь мне нужен человек, через которого это дело прошло здесь.

Обручев положил принесённую книгу на стол и прочёл зачёркнутую строку, потом вторую.

– По одной расходной ведомости человека не найти. Нужно поднять майский журнал, счета подрядчиков и бумаги по приёмке работ.

– Поднимите. И пока никого не спрашивайте. Только бумаги.

– Тогда к утру станет ясно, что ещё сохранилось.

* * *

К Ракитину Кавелин поехал на шестой день после пожара. Накануне Обручев прислал короткую записку: образец принят артиллерийским ведомством вместе с выписками по плавке. Испытания произведены, полковник желает говорить с человеком, непосредственно ведущим дело. Пожелания удачи Иван Платонович к сообщению не прибавил. После последних дней это уже можно было считать проявлением душевной щедрости.

На Выборгской стороне город редел. Снег меньше был истоптан, ветер с Невы шёл свободнее, а казённые строения артиллерийского ведомства стояли просторнее, разделённые дворами и проездами.

В помещении пахло угольным дымом. За стеной размеренно бил молот; каждый удар приходил через кладку глухо, без звона, и Кавелин поймал себя на том, что теперь прислушивается к подобным звукам внимательнее прежнего.

Алексей Петрович отложил перо и поднялся из-за конторки. Вблизи он выглядел суше, чем представлялся Кавелину по рассказам Обручева: прямая спина, резкие складки у рта, на правой руке старый бурый шрам, пересекавший сустав большого пальца.

– Пётр Алексеевич Кавелин?

Кавелин поклонился.

– Алексей Петрович. Рад наконец обойтись без посредника.

Ракитин ответил таким же коротким поклоном и указал на стул у конторки.

– Значит, до сих пор мы с вами разговаривали через Ивана Платоновича.

– И, судя по его последнему настроению, успели этим порядочно его утомить.

На лице Ракитина появилась едва заметная улыбка.

– Тогда ради спокойствия Ивана Платоновича попробуем дальше разговаривать сами. Садитесь.

На конторке лежало то, что осталось от серого бруска Бекетова. Один конец был расплющен ударами, металл там потемнел от нагрева; рядом лежал отколотый кусок со свежим зернистым изломом. К большему обломку была привязана бирка с номером, а возле него лежали два исписанных листа.

Кавелин задержал на образце взгляд. Шесть дней назад это был невзрачный серый брусок, который Бекетов определил в ящик с провалами. Теперь его били, грели, ломали и описывали по графам. Провал наконец удостоился государственного внимания.

– Иван Платонович передал всё, что я просил: образец, выписки по плавке и ваши записи. В назначенные делу семь дней он уложился с запасом.

Значит, Обручев пересказал тот разговор точно, вплоть до формулировки, которая особенно его раздражала. Кавелин положил перчатки на колени и ещё раз взглянул на брусок.

– И что сказало артиллерийское ведомство?

– Что четырнадцать месяцев вы всё-таки жгли уголь не ради красивой ведомости.

Ракитин произнёс это совершенно серьёзно, затем развернул лежавший перед ним лист так, чтобы Кавелин видел записи.

– По сравнению с обычным корпусным железом удар держит лучше. После повторного нагрева ведёт меньше. Излом чище, чем я ожидал от того, что Иван Платонович назвал одной из ваших неудачных плавок. Ничего чудесного здесь нет, Пётр Алексеевич. Хороший металл. Возможно, весьма хороший. Для меня пока достаточно уже этого.

Кавелин посмотрел на то, что осталось от бруска. Бекетов, услышав слова «ничего чудесного», вероятно, счёл бы дальнейшие испытания оскорблением металла и потребовал вернуть остатки в свой ящик с провалами.

– Теперь я знаю, что результат существует и заслуживает дальнейшей работы. Но у меня всё ещё один образец. Если следующая плавка даст другой металл, нынешние испытания останутся историей удачного случая.

Ракитин повернул лист к себе.

– Поэтому мне нужна повторяемость. Несколько отдельных плавок, проведённых одним порядком. Новая закладка шихты, тот же состав и режим. Если результат удержится, тогда можно будет говорить уже не о случае, а о металле, который вы умеете получать.

– В Горном корпусе такую серию теперь поставить невозможно.

Ракитин отложил лист.

– Из-за пожара?

– Из-за того, что после него осталось. Нижняя лаборатория выгорела. Печь разрушена, часть материалов погибла. Этого уже хватает, чтобы искать другое место. Но есть ещё одно обстоятельство. Между лабораторией и музейной комнатой два этажа, а пожарный офицер не нашёл пути огня снизу вверх.

– Это уже установлено?

– Он готов подтвердить именно это. Причины обоих очагов пока устанавливают. За печь и порядок работы в лаборатории отвечает Бекетов, этого никто не оспаривает.

– Значит, восстанавливать прежнюю лабораторию вы не хотите?

– Не хочу. И, уверен, после официального разбора мне этого всё равно не позволят.

– Значит, лаборатории нет. А я только что потребовал от вас серию. Что собираетесь делать?

Кавелин ответил сразу:

– Урал.

– Поясните.

– В Петербурге каждая новая партия сырья сначала проходит половину страны, потом канцелярию, потом двор Корпуса и только после этого попадает в печь. Мы уже видим, что происхождение материалов влияет сильнее, чем считали год назад. На заводе можно сравнивать сырьё у самого источника и ставить плавки одну за другой, пока результат не перестанет зависеть от счастливого случая.

Ракитин медленно кивнул.

– Вот теперь разговор имеет смысл. Только времени на красивую науку у вас нет, Пётр Алексеевич. В двенадцатом я достаточно насмотрелся, что бывает, когда хорошее железо приходит после того, как оно понадобилось.

Он постучал пальцем по остаткам образца.

– Мне не нужен ещё один такой кусок через год. Мне нужно знать быстро: можете вы делать его снова или нет. Если для этого надо ехать к самой руде, езжайте. Завод для того и существует, чтобы металл выходил из печи серией, а не по одному счастливому случаю.

Ракитин уже не спорил с самим направлением работы. Более того, главное основание для переноса он только что назвал сам: время.

– Тогда остаётся одна трудность, Алексей Петрович. До Урала ещё нужно довезти людей и всё, без чего эта серия не начнётся. Летом один образец уже не доехал от Корпуса до моей квартиры. Бекетова ударили в проезде, деньги и часы оставили, металл забрали.

– Вы просите серьёзнее, чем кажется. Работа на Урале потребует дороги не один раз: туда пойдут люди, записи, материалы, обратно – результаты, потом новые партии. А у меня сейчас каждый офицер и каждый нижний чин уже числятся при какой-нибудь службе. Снять людей ради дела, у которого пока даже завод не назван, я одним своим желанием не могу.

– Пока я спрашиваю, возможно ли это вообще.

– Возможно. Но сначала вы должны превратить намерение в казённое дело.

Кавелин ожидал именно этого и потому промолчал.

– Если Горный департамент официально отправит на казённый завод материалы для опытных плавок по артиллерийской части, я смогу провести вопрос иначе. Такой груз идёт по описи, под ответственностью назначенного офицера; для сопровождения можно требовать нижних чинов. На Урале его примут наши люди при заводах.

– Вы готовы этого потребовать?

– Готов поставить под таким представлением своё имя. Это всё, что я могу обещать вам сейчас. Назначение людей зависит не от меня одного, а война уже разобрала большинство желающих путешествовать с ружьём.

Ракитин пока не дал ему ни офицера, ни единого солдата, но большего Пётр Алексеевич сегодня и не рассчитывал получить.

– А Бекетов и остальные?

– Отдельную охрану вашим металлургам артиллерийское ведомство не назначит. Но если они едут по служебному предписанию вместе с грузом, за который отвечает офицер и команда… – Он пожал плечами. – Для человека, решившего повторить ваш летний проезд, разница получится довольно академическая.

* * *

Все шесть дней между находкой труб и поездкой к Ракитину Кавелин ни разу не возвращался в Горный корпус.

Первые сутки это решение требовало усилия. Там оставались Дерябин, Бекетов, разобранные стены, два неизвестных медных хода и слишком много вопросов, ответы на которые Пётр Алексеевич привык получать сам.

Майская ведомость только укрепила его в решении. Пока Рунов не выяснил, кто пользовался кладовой и кто имел к ней доступ, Кавелину лучше было не показывать всему Корпусу, какие места и люди теперь занимают его больше остальных.

Поэтому Кавелин остался на Гороховой. Дерябин занимался Корпусом, люди Рунова разбирались с прежними служителями и доступом к кладовой, а бумаги приходили в департамент сами. Пётр Алексеевич обнаружил, что управлять делом на расстоянии неприятно, зато полезно для воспитания характера.

После разговора с Ракитиным он тем более не поехал к Горному корпусу. Фёдор получил другой адрес и повёз его к Мойке.

Трактир Кавелин выбрал заранее. Не самый дешёвый, чтобы чиновник его положения не выглядел там случайным посетителем, и далеко не лучший.

За соседними столами ели, спорили о ценах и листали газеты; один титулярный советник с красным носом уже минут десять пытался доказать собеседнику, что нынешняя зима окончательно испортилась по вине городского начальства.

Рунов появился через несколько минут после Кавелина. Партикулярное платье сидело на нём настолько естественно, что Глеб Сергеевич скорее потерял чин, чем приобрёл новый облик.

Кавелин поднялся ему навстречу.

– Глеб Сергеевич.

– Пётр Алексеевич. Рад видеть вас в помещении, которое сегодня не горело.

– День ещё не кончился.

Рунов улыбнулся, пожал протянутую руку и сел напротив. Подошёл служитель. Заказали обед. Когда служитель отошёл, с соседнего стола снова донёсся спор о цене овса. Трактирный шум хорошо скрывал чужой разговор.

– Работу из Петербурга придётся увести, – сказал он наконец. – На Урал.

– Быстро вы дошли до Урала.

– Не один. Ракитин испытал образец и потребовал повторяемости. В Корпусе серию теперь не поставить, а на заводе можно работать у самого сырья и повторять плавку, пока результат не перестанет зависеть от случая.

– Ракитин берётся провести груз казённым порядком. Если его представление примут, с людьми пойдёт офицер и несколько артиллеристов. Этого хватит против человека, который полезет к ящикам с ножом. Мне нужен тот, кто заметит человека, который сначала два дня будет смотреть на ящики.

– Это уже другая служба.

– Поэтому я пришёл к вам.

– И зря рассчитываете на лёгкий ответ. От Петербурга до Урала я не расставлю людей вдоль тракта. Здесь могу видеть улицу с обоих концов. Там иной раз между двумя людьми, которым я доверяю, будет несколько губерний. Добавьте войну, почту и местную полицию, у которой всегда имеется собственное представление о срочности. Правдоподобное объяснение для дороги я вам устрою, – продолжил Рунов. – Если потребуется, часть переписки уйдёт туда, куда никто ехать не собирается. Но обещать вам невидимую стражу от Гороховой до Урала я не стану. Таких людей у меня нет.

– Мне и не нужна стража вдоль всего тракта, – сказал Кавелин. – Но прежде я хотел бы прояснить одну вещь.

– Какую?

Кавелин неторопливо положил ложку рядом с тарелкой.

– В июле вы пришли ко мне с рапортом о воспитанниках, предложили людей и охрану. Я попросил четыре дня, чтобы решить, допускать ли вас к делу вообще. Потом сам определил, что вам можно знать и насколько близко ваши люди могут подойти к лаборатории. Вы приняли мои условия без спора.

Рунов молчал.

– Но шесть дней назад вы назвали отсутствие своих людей внутри Корпуса собственной ошибкой. Значит, и право поставить их туда вы считали своим.

В трактире звякнула посуда. У стойки кто-то потребовал горчицы, получил ответ и потребовал её снова, уже громче. Рунов даже не повернул головы.

– Продолжайте, Пётр Алексеевич.

– Министерство могло приставить человека ко мне. Могло следить за моими встречами, письмами, поездками. Но чтобы решать, следует ли вводить наблюдение внутрь Горного корпуса, надо было прежде знать, что именно там следует охранять. Я вам этого до июля не рассказывал. А знали вы раньше. Значит, разрешение было не моё.

Рунов ответил без обычной осторожности:

– Четвёртого декабря двенадцатого года вы вышли из кабинета государя первым, Пётр Алексеевич. Я вошёл вторым.

Имя государя Кавелин уже допускал. Он не предполагал другого: Рунов вошёл в тот же кабинет сразу после него.

– Государь назвал цель в общих чертах, назвал вас и приказал смотреть прежде всего не за вами, а за теми, кто станет смотреть на вас. Не вмешиваться, пока нет необходимости.

– Стало быть, моё разрешение летом вам всё же требовалось.

– Для совместной работы – да. Для исполнения государева поручения – нет.

Получалось, всё это время Кавелин считал себя человеком, который допускает Рунова к делу, тогда как Глеб Сергеевич находился в нём с самого начала.

– Тогда я сформулировал неверно, Глеб Сергеевич. Мне не нужно, чтобы ваши люди охраняли экспедицию вместо артиллеристов. Пусть артиллеристы видят дорогу, груз и тех, кого им поручили довезти. Мне нужно другое.

– Чтобы мои люди смотрели на тех, кто смотрит на них.

– Именно. И чтобы Бекетов, Левшина и сопровождающий офицер о втором круге ничего не знали.

– Непрерывного наблюдения до Урала не обещаю. Петербург, отправление, несколько узлов по дороге – это можно устроить. Дальше придётся передавать людей от места к месту.

– Мне этого достаточно.

– Тогда второй круг будет.

* * *

Комиссию собрали через день в большой присутственной зале департамента. Зимний свет входил через высокие окна тускло, почти без цвета; зелёное сукно длинного стола казалось от этого ещё темнее, а золотая рама государева портрета в простенке ловила редкие отблески свечей.

Кавелин пришёл раньше назначенного часа. На столе уже лежали чистые листы для протокола, стояли чернильницы и песочницы.

Пётр Алексеевич снял перчатки и положил их рядом. После пожара, двух отдельных очагов и найденной в стенах системы труб возвращать плавки в Горный корпус он уже не собирался. Спорить за прежнюю лабораторию теперь означало защищать помещение, а не дело. Значение имели слова, которыми это помещение закроют.

Гурин вошёл последним и занял место во главе стола. Справа сел Дерябин. Ему ещё предстояло отвечать за повреждённые перекрытия, переведённых воспитанников, разбитые комнаты и каждую сгоревшую доску. Именно поэтому Кавелин ждал от него сегодня меньшей снисходительности, чем от любого другого.

Пожарный офицер расположился ближе к концу стола вместе с приглашённым техническим свидетелем. Перед ними лежали план этажей, листы осмотра и разрез повреждённой части здания.

Обручев сел напротив Кавелина, раскрыл протокольную папку и сразу проверил порядок листов. Даже после пожара Иван Платонович сохранял уверенность, что одна из главных опасностей для государства состоит в неправильно подшитой бумаге.

Бекетова посадили немного в стороне. Ожог на щеке потемнел, кисть всё ещё была перевязана. Хуже выглядело другое: привычная лихорадочная подвижность исчезла. Александр Павлович сидел спокойно, смотрел на разложенные перед комиссией бумаги и ждал.

Гурин дождался, пока Обручев приготовит первый лист, оглядел присутствующих и сказал:

– Начнём с пожара. Всё прочее после.

Пожарный офицер развернул план Горного корпуса. Бумага была помята по сгибам и местами испачкана угольной пылью. Он прижал один угол чернильницей и указал карандашом на нижнюю часть чертежа.

– Первый очаг установлен здесь. Лаборатория, возле печи. Повреждения слишком сильны, чтобы определить точное место воспламенения, но огонь пошёл из этой части помещения.

– Причина? – спросил Гурин.

– Не установлена, ваше превосходительство. Печь пострадала от огня и воды, помещение разобрали при тушении. К утру всё, что могло дать точный ответ, либо сгорело, либо оказалось перемешано.

– Второй очаг обнаружен в музейной комнате третьего этажа.

Обручев перестал писать.

– От нижнего огня?

– Нет.

Пожарный офицер повернул план так, чтобы его видел весь стол.

– Между двумя местами два перекрытия. Следов прохода пламени через них нет. Балки получили огонь позднее, когда пожар уже распространился по зданию.

Технический свидетель придвинул свой лист ближе.

– Кладку осматривали вместе. Если огонь прошёл снизу, след остался бы в перекрытиях или в стене. Ни того, ни другого мы не нашли.

Гурин несколько секунд смотрел на разрез здания.

– Значит, два отдельных возгорания?

– Да, ваше превосходительство.

Слово, которое напрашивалось следом, пожарный офицер произносить не стал. Дерябин положил ладонь на край стола.

– Причина наверху?

– Тоже не установлена.

– Печь там отсутствовала. Что могло загореться само?

На этот раз ответил технический свидетель:

– Бумага, дерево и мебель сами по себе не загорятся. Оставленный огонь возможен, искра возможна. Но выбрать одну причину по тому, что осталось после тушения, я не берусь.

– А в лаборатории?

– Там возможностей больше. Печь, уголь, вещества, горячий металл. Естественную причину исключить нельзя. Доказать какую-либо из них тоже нельзя.

Гурин перевёл взгляд с плана на Бекетова.

– Александр Павлович, подойдите.

Бекетов поднялся, подошёл к столу и остановился перед Гуриным.

– Лаборатория находилась в вашем ведении?

– В моём, ваше превосходительство.

– Печь, вещества, порядок работы?

– За всё отвечал я.

Бекетов произнёс это спокойно. Ни попытки отделить себя от случившегося, ни заранее приготовленного оправдания Кавелин в его голосе не услышал.

– В каком состоянии вы оставили лабораторию той ночью?

Александр Павлович на мгновение прикрыл глаза, восстанавливая порядок действий.

– Работу закончили до закрытия. Печь погасили, тягу перекрыли, горячего металла в тигле не осталось. Всё, что требовало отдельного обращения после плавки, было убрано. Я проверял лично.

Технический свидетель поднял голову.

– Что-нибудь способное воспламениться без печи?

– При тех условиях – нет.

– Вы уверены?

Теперь в голосе Бекетова впервые проступило раздражение.

– Я с ночи пожара задаю себе тот же вопрос. Если ошибка была моей, я хочу найти её раньше любого из вас. Потому что следующая печь иначе повторит её вместе со мной.

Вот это Бекетов сказал уже не комиссии. Для него самого следующая печь существовала раньше, чем кто-либо в этой комнате решил, будет ли вообще следующая.

– Нашли ошибку?

– Нет, ваше превосходительство.

Бекетов посмотрел на разложенный план.

– Порядок был соблюдён. Если в лаборатории появилось что-то, чего там быть не должно, доказать это теперь почти невозможно.

– Вы говорите о подмене?

– Я говорю о возможности, которую больше нечем проверить. Контрольные пробы и вещества погибли, остатки шихты перемешаны при тушении. Обвинять кого-либо без доказательств я не стану.

Он снова посмотрел на Гурина.

– Ответственности за лабораторию с себя тоже не снимаю.

На несколько секунд в зале стало тихо. Кавелин смотрел на Бекетова. Ему могли запретить работу, предъявить счёт за пожар, заставить отвечать за каждую меру угля и каждый повреждённый кирпич. Но оправдываться за счёт выдуманной причины Александр Павлович уже не станет.

Гурин повернулся к пожарному офицеру.

– Его объяснение результатам осмотра противоречит?

– Нет, ваше превосходительство. Но причину нижнего возгорания оно также не устанавливает.

– Так и запишем.

Гурин кивнул Обручеву. Перо заскрипело по бумаге. Бекетов остался у стола, ожидая продолжения. Егор Дмитриевич дождался, пока Обручев допишет строку, и повернулся к Дерябину.

– Андрей Фёдорович, причину пожара мы сегодня, по всей видимости, не установим. Остаётся вопрос проще и неприятнее: можно ли после ремонта вернуть опытные плавки в те же помещения?

Дерябин ответил не сразу. За последние дни он наверняка задавал себе этот вопрос десятки раз, однако сейчас речь шла уже не о выбитых рамах, почерневшей кладке и новой печи. Директор провёл пальцами по краю плана, задержался на обозначении лаборатории и только затем поднял голову.

– Помещения восстановить можно, ваше превосходительство. Стены поправят, перекрытия заменят, печь сложат. Корпус для того и существует, чтобы после пожара не оставаться развалинами.

Он посмотрел на Бекетова.

– Но опытные плавки я туда больше не пущу.

Александр Павлович едва заметно напрягся.

– Андрей Фёдорович…

– Я сказал о плавках, а не о вас, – перебил Дерябин без резкости. – Причина нижнего огня не установлена, и приписывать её вам я не стану. Но над этой лабораторией живут и учатся воспитанники. Мне довольно одного неизвестного очага внизу и второго наверху, чтобы больше не держать опытную печь под жилыми этажами.

Гурин повернулся к Кавелину.

– Пётр Алексеевич?

– С прекращением опытных плавок в помещениях Горного корпуса согласен.

Бекетов повернул голову. Кавелин продолжения не дал: любая лишняя фраза сейчас попадала бы либо в протокол, либо в чужую память.

– Следовательно, здесь согласие имеется. Опытную лабораторию в Корпусе закрываем, – произнёс Гурин.

– Опытные плавки в помещениях Корпуса, – поправил Кавелин.

Егор Дмитриевич посмотрел на Петра Алексеевича.

– Вы сегодня особенно бережёте формулировки.

– Сегодня они дороже обычного.

Гурин едва заметно усмехнулся.

– Хорошо. Опытные плавки в помещениях Горного корпуса прекратить.

Обручев записал формулировку дословно. Дерябин нахмурился.

– А сами работы?

Кавелин открыл папку и передал Гурину два листа.

– По самим работам имеется заключение артиллерийского ведомства.

Егор Дмитриевич прочёл первую страницу, перевернул вторую и задержался на последних строках.

– Полковник Ракитин считает результат заслуживающим продолжения. Одного образца для вывода о способе получения недостаточно; требуются повторные плавки.

Бекетов медленно выдохнул. Гурин положил заключение поверх плана.

– Следовательно, оснований прекращать работу пока нет. Продолжать её в Корпусе – тоже.

Дальше дело пошло быстрее. В протоколе причины обоих возгораний остались неустановленными, верхний очаг признали отдельным от нижнего. Опытные плавки в помещениях Горного корпуса прекращались; уцелевшие материалы, приборы и бумаги переходили в распоряжение департамента. О дальнейшем месте опытов протокол не говорил.

Обручев переписал чистовой текст, дал прочесть Гурину, затем Дерябину. По столу пошли подписи. Пожарный офицер расписался последним и отодвинул бумагу с заметным облегчением человека, которому наконец позволили вернуться из области предположений к вещам, имеющим стены, балки и измеримую толщину.