Текст книги "Первые шаги (СИ)"

Автор книги: Илья Городчиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Глава 13

Возвращение в Петербург заняло немногим меньше времени, чем путь в Новгородчину, но далось тяжелее. В теле ощущалась накопленная усталость, в голове – необходимость немедленно перестроить планы. Условное согласие Аракчеева было шагом вперёд, но теперь предстояло выполнить его условие: получить бумагу от Русско-Американской Компании. Без этого все усилия по закупке оружия через казённые арсеналы превращались в пустой звук. Откладывать было нельзя – если Леонтий Гагермейстер уплывёт, следующая возможность возникнет не скоро. Придётся либо ждать главу компании, либо попытаться собрать совет учредителей, но для меня эта задача непосильна.

Я не стал даже заезжать домой. Приказал Степану ехать прямиком в здание Главного правления РАК на Мойке. В дороге, ёжась от пронизывающего ветра, накидывал в уме возможные сценарии разговора. Леонтий Андреевич Гагермейстер – капитан 1-го ранга, недавно назначенный правителем колоний. Человек военный, моряк, но не бюрократ. Судя по скудным историческим обрывкам в памяти, деятельный, жёсткий, но прагматичный. На него могла произвести впечатление не столько лесть, сколько конкретная выгода.

Дрожки остановились у внушительного трёхэтажного здания в стиле классицизма. Фасад был строгим, без излишеств, но само расположение и масштаб говорили о влиянии и деньгах. Монополия, дарованная императором, позволяла компании чувствовать себя государством в государстве. Я стряхнул с шинели налипший снег, поправил под ней камзол и твёрдым шагом вошёл под арку.

Внутри царила деловая суета, характерная для всех контор: скрип перьев, шелест бумаг, сдержанные голоса клерков, склонившихся над высокими конторками. Воздух пах пылью, воском и чернилами. Мой приход не остался незамеченным – молодой человек в скромном, но аккуратном сюртуке сразу же оторвался от бумаг и подошёл.

– Чем могу служить, сударь?

– Павел Олегович Рыбин. Мне необходимо видеть господина правителя компании, Леонтия Андреевича Гагермейстера. Дело не терпит отлагательств.

Клерк, представившийся как Тимофей Иванович, внимательно оглядел меня, заметив добротную одежду и уверенную манеру держаться. Однако на его лице появилась привычная маска вежливого препятствия.

– Его превосходительство крайне занят, готовится к отплытию. Приём по личным делам завершён. Если у вас есть коммерческое предложение, следует подать прошение через канцелярию, оно будет рассмотрено в порядке очереди…

– Мой вопрос лежит на пересечении коммерции и государственных интересов, – перебил я, не повышая тона, но вкладывая в слова железную интонацию. – И касается непосредственно успеха предстоящей инспекции его превосходительства в колониях. Уверен, он не откажется уделить полчаса. Сообщите ему мою фамилию. Добавьте, что речь идёт о продовольственной безопасности факторий.

Фраза подействовала как отмычка. Слово «продовольственная безопасность», незнакомое для этой эпохи в подобном контексте, прозвучало интригующе и серьёзно. Клерк замешкался, затем кивнул.

– Прошу подождать здесь, господин Рыбин. Доложу.

Он скрылся за массивной дверью, обитой чёрной кожей. Я остался стоять среди шороха бумаг, ощущая на себе любопытные взгляды других писцов. Минуты тянулись мучительно. Я использовал это время, чтобы окончательно собраться с мыслями, отбросив лишнее. Нужно было говорить ясно, чётко, без романтики. Цифры, выгоды, минимизация рисков.

Дверь открылась, и клерк жестом пригласил меня войти.

Кабинет Гагермейстера был обставлен с функциональной простотой моряка, но с налётом столичного лоска. Большой стол, заваленный картами, отчётами и моделями судов, книжные шкафы, глобус в углу. У окна стоял мужчина лет сорока, среднего роста, сухощавый, с жёстким, обветренным лицом и пронзительными серыми глазами, привыкшими вглядываться в горизонт. Он был в форменном мундире морского ведомства, но без парадных эполет. Его поза, прямая и собранная, выдавала в нём человека действия, а не кабинетного служаку.

– Рыбин? – произнёс он, не предлагая сесть. Голос был низким, отрывистым, без светских интонаций. – Тот самый, что кормит аракчеевских поселенцев своими консервами? Слушаю. Говорите быстро, через два часа я отбываю в Кронштадт.

– Благодарю за уделенное время, ваше превосходительство, – начал я, опустив голову в коротком, но уважительном поклоне. – Моё предложение действительно связано с продовольственным вопросом, но в ином ракурсе – в перспективе ваших колоний в Америке.

Я подошёл к столу, не дожидаясь разрешения, и развернул одну из карт – схему северо-западного побережья Америки. Моё движение было уверенным, деловым, без подобострастия.

– Вы, как никто другой, знаете проблему снабжения Ново-Архангельска и других факторий. Всё завозится за тысячи вёрст, часто с порчей, всегда с огромными издержками. Особенно остро стоит вопрос с мукой, зерном, скотом. Климат Аляски не способствует земледелию. Это делает ваши поселения уязвимыми и крайне зависимыми от поставок из метрополии.

Гагермейстер молча слушал, его пальцы слегка постукивали по столу. Он не прерывал, но его взгляд стал острее.

– Я предлагаю создать альтернативный источник снабжения. Не здесь, а на месте. В регионе с куда более мягким климатом. – Я ткнул пальцем в точку на карте Калифорнии, в район залива, обозначенного как «Св. Франциско». – Долины здесь, по сведениям редких исследователей, плодородны и отлично подходят для сельского хозяйства. Климат позволяет снимать по два урожая в год, разводить скот, выращивать овощи и фрукты. Расстояние до ваших северных факторий морем – недели, а не месяцы пути от Петербурга или Петропавловска Камчатского. Это позволит нам сделать серьёзный скачок в продовольственной безопасности региона.

– Залив Святого Франциска, – произнёс Гагермейстер наконец, и в его голосе прозвучала лёгкая насмешка. – Находится под юрисдикцией испанской короны, если они вообще помнят об этой глуши. Вы предлагаете Компании ввязаться в международный скандал? Основать факторию на землях, которые Мадрид, пусть и с трудом, но считает своими? Это не колонизация, Рыбин, это прямая провокация и интервенция на территорию совсем иного государства, дружественного нашему государству.

– Я предлагаю сделать это не под флагом РАК, – парировал я немедленно. – А под частным, коммерческим прикрытием. Моё личное частное предприятие. Формально компания остаётся в стороне. Вы получаете потенциального поставщика продовольствия прямо в регионе, укрепляя безопасность своих колоний, не неся политических рисков. Я же получаю шанс создать жизнеспособное поселение с пониманием, что основной покупатель моей продукции, как только её будет достаточно, станете вы.

В кабинете воцарилась тишина. Гагермейстер отошёл от окна, подошёл к карте, внимательно изучая указанное мной место. Его мозг, отточенный на решении логистических и управленческих задач, явно просчитывал варианты.

– Слишком рискованно, – сказал он, но уже без прежней категоричности. – Мало создать поселение. Его нужно защитить. От тех же испанцев, которые рано или поздно обратят внимание. От индейцев. От британских и американских контрабандистов. У вас есть ресурсы для этого? Оружие, обученные люди?

– Людей я набираю. С ресурсами сложнее, – признался я прямо. – Частные закупки крупной партии оружия и пороха – дело дорогое, долгое и привлекающее ненужное внимание. Именно для решения этого вопроса мне необходимо покровительство. Официальное одобрение моей экспедиции со стороны Компании, даже на словах, открыло бы двери в казённые арсеналы. Я обращался к графу Аракчееву. Он дал понять, что рассмотрит вопрос о поставках, но только при наличии вашей рекомендательной бумаги.

Гагермейстер резко повернулся ко мне. В его глазах вспыхнуло понимание, смешанное с профессиональной оценкой ситуации.

– Так вот зачем вы приперлись ко мне перед самым отплытием… Хитро. Используете Аракчеева как рычаг, а меня – как печать. – Он не выглядел оскорблённым, скорее заинтересованным. – И что я получу, кроме гипотетического продовольственного склада в будущем? Конкретно и сейчас.

– Во-первых, вы снимете с себя потенциального конкурента, – сказал я жёстко. – Если я действую с вашего молчаливого согласия, я не буду резать вам цены на мех, не буду лезть в вашу монополию. Моя цель – земля и сельское хозяйство. Во-вторых, в случае успеха вы получите надёжного субподрядчика по снабжению, что снизит ваши издержки и риски. В-третьих… – я сделал небольшую паузу для эффекта, – если испанцы или кто-либо ещё всё-таки выдавят меня, вы ничего не теряете. Вы просто дали рекомендательное письмо уважаемому купцу для закупки инструментов… для освоения новых земель на благо империи. Формально вы чисты.

По губам Гагермейстера скользнула тень чего-то, похожего на улыбку. Он оценил циничный расчёт.

– Вы мыслите как дипломат, купец. Или как разведчик. – Он прошёлся по кабинету, затем резко остановился. – Вступать в ряды РАК вам действительно не стоит. Это свяжет вас по рукам и ногам, обременит отчётностью, а главное – сделает вашу затею официальной политикой компании, чего мне не нужно. Помочиться на испанские претензии я готов, но не с флагом РАК в руках.

Он вернулся к столу, сел, взял лист плотной бумаги с водяными знаками, обмакнул перо в чернильницу.

– Но помочь с оружием… это можно сделать. Без формального включения в структуры. – Мужчина начал быстро писать, его почерк был угловатым, но разборчивым. – Аракчееву я напишу, что, в свете ваших прошлых заслуг в поставках для нужд империи и учитывая ваше намерение способствовать развитию русского предпринимательства в Новом Свете, не вижу препятствий для оказания вам содействия в приобретении необходимого снаряжения для обеспечения безопасности коммерческой экспедиции. Что вы не являетесь агентом РАК, но ваша деятельность в перспективе может оказаться полезной для интересов компании в регионе.

Скрежет пера по бумаге был единственным звуком в комнате. Я стоял неподвижно, сдерживая внутреннее напряжение. Это был критический момент.

Гагермейстер поставил подпись с размахом, затем достал из ящика стола небольшой металлический цилиндр с печатью, нагрел сургуч над пламенем свечи и аккуратно поставил оттиск. Листок приобрёл официальный вес.

– Вот, – он протянул мне бумагу. – Этого хватит Аракчееву. Он любит такие полуформальные договорённости – и дёшево, и сердито, и придраться не к чему. Снаряжение вы получите. По казённой цене, но не в кредит.

– Благодарю, ваше превосходительство, – я принял письмо, ощущая прохладу бумаги. Оно было гораздо легче, чем казалось. – Вы не ошибётесь.

– Ошибки – часть нашего ремесла, – сухо ответил Гагермейстер, вставая. – Теперь слушайте меня внимательно. Это не помощь. Это – отсутствие препятствий с моей стороны. Всё, что вы будете делать там, за океаном, вы делаете на свой страх и риск. Никакой военной поддержки от кораблей Компании вы не получите. Никакой официальной защиты в случае конфликта с испанцами или кем бы то ни было – тоже. Если вас перехватят и станут допрашивать, вы – частное лицо. Я этого письма не писал, мы с вами не договаривались. Если же вы преуспеете и через пару лет сможете поставить в Ново-Архангельск первую партию качественной муки или солонины – тогда поговорим о контракте. До тех пор – вы для меня не существуете. Поняли?

Его слова были отлиты из холодного чугуна. Это был не торг, а постановление условий.

– Понял, – ответил я твёрдо. – Никаких обязательств. Только возможность.

– Именно. Возможность. Которую вы либо используете, либо похороните себя в калифорнийской земле. – Он кивнул в сторону двери. – У меня остался час. Удачи, купец. Не подведите. Мне не нравится, когда впустую тратят моё время и сургуч.

Я ещё раз склонил голову и вышел из кабинета, крепко сжимая в руке драгоценный лист. В канцелярии на меня снова уставились клерки, но теперь в их взглядах читалось любопытство другого рода – человек, пробывший у правителя больше четверти часа и вышедший с бумагой в руках, заслуживал иного отношения.

На улице, врываясь в лёгкие колким зимним воздухом, я не сразу сел в сани. Нужно было осмыслить произошедшее. План сработал, но итог оказался даже лучше, чем я рассчитывал. Гагермейстер не просто дал бумагу – он дал чёткую, прагматичную схему. Мы не стали партнёрами, мы стали соседями по игровому полю, чьи интересы на данном этапе не пересекались, а потенциально могли дополнить друг друга. Это была идеальная основа для начала.

Теперь следовало действовать быстро, пока впечатление от разговора свежо в памяти Гагермейстера, и пока сам он не уплыл в Америку, откуда письма идут месяцами. Я приказал Степану ехать не домой, а в военное министерство. Нужно было попытаться передать письмо Аракчееву или его людям до того, как граф погрузится в бесконечные дела по возвращении из инспекции.

В министерстве, благодаря уже знакомой мне сети взяток и намёков, удалось выяснить, что граф вернулся в город и сегодня будет принимать доклады в своём кабинете. Ждать пришлось долго, в холодном коридоре, на жёсткой деревянной скамье. Рядом толпились просители всех мастей – от измождённых офицеров до важных чиновников. Я молчал, бережно держа внутри камзола сложенное письмо.

Когда наконец вызвали меня, я вошёл в знакомый аскетичный кабинет. Аракчеев выглядел уставшим, но собранным. Увидев меня, он лишь хмыкнул.

– Быстро вы, купец. Неужели бумагу от сиятельных монополистов добыли?

– Добыл, ваше сиятельство. – Я протянул ему письмо Гагермейстера.

Он быстро пробежал глазами текст, внимание задержалось на печати. Его лицо осталось непроницаемым, но в уголках глаз обозначились лучики удовлетворения. Условие было выполнено, причём в форме, которая его полностью устраивала – без лишних обязательств с его стороны.

– Хорошо, – отрывисто сказал Аракчеев, кладя письмо в папку на столе. – Завтра я дам распоряжение. Обращайтесь в арсенал на Выборгской стороне. К вам прикрепят офицера для оформления. Будете получать по казённой цене, но наличными и без отсрочек. Объём – в пределах разумного. Не вздумайте выгрести всё подчистую, оставьте и другим. И помните: это снаряжение числится как закупленное для нужд ополчения и освоения дальних земель. Один промах – и отвечать будете по всей строгости.

– Понимаю, ваше сиятельство. Благодарю.

– Не благодарствуйте. Работайте. И консервы – не забывайте. Отчёт за последнюю партию жду к пятнице.

Выйдя на улицу уже в глубоких сумерках, я почувствовал не эйфорию, а глубочайшую усталость и сосредоточенность. Первый, критически важный административный барьер был взят. Теперь начиналась новая, не менее сложная фаза – непосредственная закупка, приёмка и организация хранения десятков, а то и сотен единиц оружия, тысяч фунтов пороха, свинца, всего того, что Луков столь тщательно расписал. Нужно было срочно найти его, отдать распоряжения по расширению склада, нанять дополнительных проверенных людей для охраны и учёта.

Я приказал Степану ехать на Васильевский остров, на наш новый склад. По дороге, пока сани скрипели по накатанному снегу, я мысленно составлял список неотложных дел. Завтра – визит в арсенал с Луковым. Послезавтра – переговоры о доставке и внесение предоплаты. Параллельно – усиление охраны, может, стоит нанять ещё пару бывших солдат, знакомых Лукову. И нельзя забывать о текущих делах – спичечное производство требовало контроля, мыловарня выходила на стабильные обороты, консервный цех готовил новую партию для Аракчеева. Управлять всем этим в одиночку становилось невозможно. Пора было подыскивать толкового управляющего для гражданских предприятий, чтобы высвободить время для подготовки экспедиции.

На складе горел свет. Луков, как я и предполагал, был там. Он сидел за грубым столом при свете сальной свечи, сверяя какую-то опись. Увидев меня, встал.

– Ну что, Андрей Андреевич, – сказал я, сбрасывая шинель. – Завтра едем в арсенал на Выборгскую сторону. Разрешение получено. Начинаем закупки.

Его суровое лицо озарила редкая, но яркая улыбка. Он молча кивнул, и в этом кивке было больше, чем в любых словах. Путь к оружию был открыт. Теперь всё зависело от нашей скорости, аккуратности и денег. А деньги, благодаря отлаженным производствам, понемногу текли в нужное русло. Оставалось лишь превратить этот поток в сталь, свинец и порох – реальную силу, способную отстоять мечту на далёком калифорнийском берегу. Осталось недолго. Скоро, очень скоро я воплощу свою мечту в реальность.

Глава 14

Вопросы с закупкой снаряжения были решены, а значит дальше мне нужно было решать, что же делать с теми, кто это оружие должен будет держать. И для начала нужны были простые люди, крестьяне, рабочие. Да, юридических возможностей именно покупать людей, но никто не отбирал у меня силы договора. Договора, по которому я выплачу все деньги за свободу людей, а взамен найму их в действия на колониальной земле. Естественно, обещая снабдить при этом всем необходимым для жизни и работы.

Решение сосредоточиться на выкупе крепостных стало отправной точкой для новой, не менее сложной операции. Оружие и снаряжение были важны, но лишь инструментами. Настоящим фундаментом колонии должны были стать люди – их руки, навыки и воля к жизни. После расчётов стало ясно: переселенцы-одиночки представляли собой слишком ненадёжный элемент, склонный к бунтарству или дезертирству. Нужны были семейные ячейки, привязанные друг к другу и, следовательно, к общему будущему. Они не захотят податься в разбойники на зарождающейся территории новообразованной колонии, они будут видеть цель в том, чтобы организовать свою жизнь как можно лучше. К тому же, со свободными людьми на первых порах будет серьёзная проблема, а семейные отношения, организованные сильно заранее, дадут шанс на устойчивое разрастание населения. Конечно, рано или поздно я начну завозить новых людей, новых работников, когда база будет заложена, но до этого ещё дожить нужно.

Выкуп у помещиков казался наиболее прямым путём, хоть и требовал значительных средств и тонкой дипломатии. Я начал с изучения рынка – через знакомых отца, через маклеров по недвижимости, даже через судейских чиновников, имевших доступ к реестрам имений, выставленных на продажу или заложенных. Мне приходилось рассчитывать на то, что в округе столицы найдётся достаточно аристократов, которые хотят продать своих крепостных из-за достатка людей или ради того, чтобы подправить своё финансовое положение.

Первые визиты к потенциальным продавцам стали для меня погружением в специфический и часто уродливый мир помещичьей психологии. Мне пришлось не просто вести переговоры, а быстро определять тип собеседника и подбирать к нему ключи. Алчность оказалась самой простой и предсказуемой чертой, которая вообще встречалась среди людей, не обделённых по крови властью.

Помещик Свиридов, отставной майор с заплывшими от алкоголя глазами, сидел в прокуренном кабинете своего полуразрушенного имения под Гатчиной. Узнав о моём интересе, он сразу выложил прейскурант:

– Мужчина в соку – двести рублей. Баба детородная – полтораста. Парень от двенадцати – сто. Старик или дитя – по полцены, забирай оптом.

Говорил он о людях, как о скоте, без тени смущения. В своё время я успел достаточно долго и весьма успешно побывать в капиталистической системе двадцать первого века, но даже там к людям относились куда человечнее. Этот же словно собрался мне продать поголовье скота, которое ему совсем не нужно. От этой мысли меня передёрнуло, захотелось взять кочергу потяжелее и проломить ему голову, но я понимал, что могу даровать им куда лучшую жизнь со значительно лучшими условиями возможности развития.

Торг был жёстким и циничным. Я сфокусировался на двух семьях: одной, где глава числился плотником, и другой, где был пастух. Свиридов пытался впарить заодно хромого деда и сирот-племянников. Пришлось проявить жёсткость, заявив, что беру только указанных и только если они в добром здравии. В конце, чтобы слегка сгладить впечатление и облегчить сделку, я презентовал ему коробку ароматизированного мыла «для утончённого господина». Глядя на засаленные рукава его халата, я сомневался, что мыло будет использовано по назначению, но жест сработал. Подписание купчей и перевод денег через контору заняли два дня. Первые десять душ – плотник Мирон с женой Анной и двумя малолетними детьми, а также пастух Фома с большой семьёй – были переправлены в город.

Совсем иной тип представлял собой помещик Городенский, пожилой, сентиментальный холостяк, живший в небольшом, но ухоженном доме на Петербургской стороне. Он владел двумя десятками крестьян, обрабатывавших его огород и обслуживавших дом. Разговор начался с его ностальгических воспоминаний о покойной матери, которая «любила этих простых людей, как детей». Он не хотел продавать, боясь «предать память предков». Мне пришлось сменить тактику, превратившись из покупателя в благодетеля. Я нарисовал картину: даю людям шанс на новую, вольную жизнь на плодородных землях, где они станут не бесправными холопами, а вольными хлебопашцами под моим покровительством. Говорил о христианском долге дать ближнему возможность устроить свою судьбу. Городенский растрогался, уронил слезу, но упёрся в цену – он считал, что «расставание с любимой дворней» должно быть компенсировано не менее чем тройной стоимостью. Пришлось долго и нудно апеллировать к справедливости и рыночным ценам, постепенно сбивая запрос. В итоге он уступил одну семью – старого садовника Герасима с невесткой и внуком, но только после того, как я лично пообещал в письменном виде сообщать об их благополучии на новом месте. Сентиментальность оказалась дороже откровенной жадности.

Настоящим испытанием стал визит к отставному гвардейскому капитану Зарубину, человеку параноидального склада. Его имение напоминало укреплённый лагерь. Он встретил меня, не выпуская из рук тяжёлую трость, и сразу засыпал вопросами:

– Кто я такой, зачем мне именно его люди, нет ли у меня связи с тайными обществами, не собираюсь ли я вывезти крестьян за границу для смуты?

Любой прямой ответ воспринимался как подтверждение худших подозрений. Я выстроил оборону на фактах: представился купцом первой гильдии, поставщиком военного ведомства, упомянул Аракчеева для веса, показал выписки из городской думы, подтверждающие моё право владеть имуществом и людьми. Ссылался на государственную необходимость освоения новых земель, на указ государя о поощрении переселений. Говорил медленно, чётко, избегая намёков на что-либо прогрессивное. Его подозрительность немного ослабла, когда я предложил не наличные, а вексель, выписанный на имя его доверенного лица в Петербурге – это казалось ему более «официальным» и контролируемым. Он продал мне одного кузнеца – угрюмого, молчаливого великана по имени Прохор, которого, как я позже выяснил, капитан побаивался. Сделку Зарубин обставил как передачу «ответственного груза», заставив меня подписать десяток дополнительных обязательств, вплоть до запрета обучать Прохора грамоте. Конечно, многие эти соглашения были ничем не подкреплены и соблюдать их я не собирался. Уж слишком многого хотел этот странный Зарубин.

Самой нелепой и сложной стала сделка с глубоко верующей помещицей, вдовой княгиней Лиговской. Она воспринимала крепостных не как собственность, а как «вверенную Богом паству». Продажа для неё была грехом, равносильным продаже детей. Переговоры велись в атмосфере истеричной набожности. Она требовала, чтобы я не просто купил людей, а «принял на себя крест ответственности за их души», регулярно исповедовал и причащал, строил в колонии часовню не хуже, чем в её имении. Я, скрепя сердце, вынужден был играть роль благочестивого христианина, клятвенно заверяя её в своих намерениях. В итоге она уступила, согласившись отпустить семью каменщиков – но не за деньги, а в качестве «пожертвования на богоугодное дело», потребовав с меня «добровольное пожертвование» в тот же размер на ремонт своего приходского храма. Финансово вышло то же самое, но морально измотало невероятно.

Каждая сделка требовала уникального подхода, энергии и времени. Я вёл подробный журнал, где отмечал не только имена, возраст и цену, но и навыки, состояние здоровья, психологический портрет. Критерии отбора были жёсткими: предпочтение – семьям с детьми, где глава или оба супруга были не старше сорока лет. Особую ценность представляли ремесленники: плотники, кузнецы, каменщики, гончары, печники. Их я искал целенаправленно, часто покупая всю семью ради одного умельца. Простых землепашцев тоже брал, но старался, чтобы у них был хотя бы минимальный опыт в строительстве или обработке дерева.

Одной из самых удачных и относительно простых стала покупка у разорившегося дворянина Карташёва. Его имение шло с молотка за долги, сам он, молодой ещё человек, пребывал в состоянии апатии и отчаяния. Он не торговался, ему были нужны срочные деньги, чтобы хоть как-то начать новую жизнь. Среди его крестьян я обнаружил целую династию: молодого, но уже искусного плотника Степана, его жену-ткачиху Ульяну и отца Степана – старого, но ещё крепкого кузнеца Игната. Три поколения, три ценных навыка в одном лоте. Карташёв запросил стандартную сумму. Я, видя его подавленное состояние и желая закрыть сделку быстро и без проблем, сверх суммы вручил ему изящную коробку с нашим лучшим лавандовым и розовым мылом.

– Чтобы новое начало было чистым, – сказал я.

Он кивнул, ничего не ответив, но в его взгляде мелькнула слабая искорка чего-то, кроме тоски. Этих людей – Степана, Ульяну, Игната и их двух малых детей – я уже мысленно видел в будущем поселении: кузница и столярная мастерская в первый же год были бы обеспечены.

Всех выкупленных немедленно переправляли в Петербург. Отец, хотя и кряхтел по поводу дополнительных хлопот и расходов, предоставил в моё распоряжение два своих доходных дома на окраинах города. Это были простые, но крепкие деревянные здания, обычно сдававшиеся внаём мастеровым. Я приказал освободить их, организовав временные общежития для семей. Комнаты были тесными, но чистыми; для больших семей снимали смежные помещения. Закупкой провианта занялся специально нанятый приказчик – тот же самый, что вёл дела со складом оружия. Он закупал муку, крупу, солонину, рыбу, капусту оптом, строго по нормам, которые я установил: чтобы люди были сыты, но без излишеств. Питание было общей задачей: женщины поочерёдно готовили на всех в общих кухнях-пристройках. Я ввёл простое правило: порядок и чистота в помещениях поддерживаются самими жильцами, за этим следит выбранный староста из их же среды.

Первые дни были самыми сложными. Люди прибывали растерянные, напуганные, не понимающие, что их ждёт. Многие плакали, прощаясь со старой жизнью, даже кабальной. Я лично встречал каждую новую партию, проводил короткие сходы. Говорил прямо, без сладких обещаний: я их новый «хозяин», выкупленный у прежних господ. Но хозяин особый. Сейчас они здесь, в городе, на временном содержании. Весной или летом предстоит долгий путь – сначала по России, потом морем. Цель – новые, свободные земли в тёплом краю за океаном. Там не будет барщины и оброка в привычном виде. Будет общая земля, общий труд на первых порах, а затем – наделы в частное пользование. Защита, инструмент, семена – от меня. Труд – от них. Кто не согласен – может остаться здесь, но будет продан обратно или отрабатывать свой выкуп на моих петербургских предприятиях. Жестокая, но необходимая ясность.

Большинство, после минутного шока, соглашались. Альтернатива – возврат в неволю или каторжный труд на фабрике – была хуже. Особенно убедительно звучало для них слово «земля». Свой надел. Этого хватало, чтобы заглушить страх перед неизвестностью. Я сразу же начал формировать из них подобие общины. Назначил временных старост из наиболее грамотных и авторитетных – часто это были старшие в больших семьях или отставные солдаты, попадавшие в партии. Им в помощники дал Лукова, который начал проводить что-то вроде вводных занятий: основы дисциплины, санитарии, объяснял, что такое долгий поход, к чему нужно быть готовым.

Параллельно с заселением я организовал медицинский осмотр. Пригласил за умеренную плату двух фельдшеров, которые обходили бараки, выявляли больных, особенно с заразными заболеваниями. Таких оказалось немного, но несколько человек с признаками чахотки и тяжёлыми хроническими недугами пришлось изолировать и позже, с большими сложностями, вернуть продавцам или пристроить в богадельни – в экспедицию они были непригодны. Это вызвало ропот и слёзы, но я стоял на своём: колонии нужны были сильные руки, а не лишние рты и источники инфекции.

Через три недели активных поисков и переговоров в двух доходных домах разместилось около шестидесяти душ – мужчин, женщин, детей. Получился своеобразный человеческий капитал, пёстрый, но уже отчасти структурированный. Я заказывал для них простую, но тёплую и крепкую дорожную одежду и обувь, начинал формировать обозное имущество – котлы, топоры, пилы, вёдра. Каждую семью или артель ремесленников вносил в отдельный реестр, примечая их особенности.

Однажды вечером, обходя бараки, я застал неожиданную картину. В одном из общих помещений, где обычно царила унылая тишина или плач детей, собралась кучка мужчин. Посредине на табурете сидел старый кузнец Игнат, тот самый, выкупленный у Карташёва. Он не говорил, он – ковал. Вернее, имитировал работу у небольшого переносного горна, который я приказал поставить для тренировок и ремонта инструмента. Ритмичный, условный стук его молота по наковальне притягивал взгляды. Люди смотрели не на огонь, которого не было, а на его уверенные, привычные движения. В этом был намёк на нормальность, на знакомое ремесло, на то, что в этом хаосе переселения оставалось твёрдой и понятной точкой опоры. Его сын Степан, плотник, сидел рядом, что-то строгал большим ножом по обрубку дерева, показывая другому мужику правильный хват. Возникла маленькая, стихийная мастерская.

В этот момент я понял, что процесс пошёл не только в бумагах и сделках. Началось формирование чего-то вроде коллектива. Из разрозненных, напуганных душ под давлением обстоятельств и минимальной организации начинала прорастать ткань будущей общины. Конечно, до настоящей спайки и доверия было далеко. Многие ещё косились на меня со страхом и непониманием, женщины шептались в углах, дети пугливо жались к матерям. Но уже были заданы правила, появилась рутина, работа. И главное – появилась общая, пусть и призрачная, цель. Теперь эту цель нужно было превратить в конкретный план перемещения шестидесяти человек через всю Россию к порту, а затем – через океан. Но это была уже следующая задача. На сегодня же я мог констатировать: людской ресурс, кровь и плоть будущей колонии, начал собираться воедино. Каждый вечер, возвращаясь домой, я вносил новые имена в список, отмечая, сколько рук, сколько умений уже лежало в копилке. Шестьдесят – пока только начало. Но это было то начало, из которого можно было вырастить всё остальное.