Текст книги "Первые шаги (СИ)"

Автор книги: Илья Городчиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Глава 4

Надо сказать, что отцовское задание было отнюдь не из самых лёгких, пусть и трезвой задачей. Вкладывать многочисленные средства в весьма сомнительное предприятие громадную сумму – дело слишком уж рискованное. На его месте, будучи в своей прошлой жизни, я бы также не стал растрачивать ресурсы в условиях их серьёзного кризиса.

Сотня рублей – не подарок. Проверка не столько на умение строить воздушные замки из колонок цифр в отчётах, сколько на предпринимательскую хватку здесь, в реальности промозглого Петербурга. Авантюра с колонией в самой Америке теперь выглядела как ярко блещущий маяк, но задвинутый за туманную стену. Он направлял мою мечту, но сейчас же мне требовалось доказать способность самостоятельно создать полноценный капитал буквально из одного кирпича, хотя магом я не был.

Мысли сразу же начали работать в привычном режиме: анализ ресурсов, поиск ниши, оценка рисков. У меня были знания, выходящие за рамки эпохи, понимание базовых химических и физических процессов, и взгляд, не замыленный обыденностью этого мира. Но не было времени на сложные многоходовые операции. Нужен был быстрый, почти спекулятивный оборот. Я решил прогуляться в порт – место, где концентрировались товары со всего света, а значит, и возможности, вместе с людьми, которые могли бы помочь мне их реализовать.

Порт Петербурга сегодня представлял собой царство сырости, хаоса и напряжённой деятельности многих сотен людей. Стоял привычный для города промозглый туман, смешивающийся с дымом из труб стоящих на рейде парусников. Воздух пропитался запахами смолы, мокрого дерева, солёной воды и гниющей рыбы – не самый приятный запах, но ничего не поделаешь. Я брёл между штабелями товаров, прислушиваясь к перекрикиванию грузчиков, скрипу лебёдок, гортанной ругани крючников. Взгляд скользил по бочкам, тюкам, ящикам – искал некондицию, брак, то, что в этой системе считалось отходами.

И вскоре обнаружил подходящий объект. У старого, видавшего виды двухмачтового брига, корпус которого потемнел от времени и покрылся слоем ракушек, кипела работа. Моряки в просмоленных куртках выкатывали из трюма по сходням тяжёлые, почерневшие бочки, явно видавшие виды и давно правильно не обслуживаемые. Что-то в этой картине заставляло меня замедлить шаг. Судно явно готовилось к разгрузке в последний раз – его состояние говорило о скорой разборке на дрова. Они будут не лучшего качества, но такое использование куда логичнее, чем держать гниющий корабль здесь.

Казалось бы, самая обычная процедура повторного использования ресурсов, но что-то в этой картине заставило меня замедлить шаг. Судно готовилось к разгрузке в последний раз, ведь его состояние говорило о скорой разборке на дрова. А бочки… Они были самыми стандартными, подходящими для жидкостей и крупы, но их вид, отсутствие маркировки текущего владельца указывали на то, что груз был давно забыт и стал невостребованным.

Подошёл ближе. Капитан, краснолицый от холода и хлопот, отдавал распоряжения матросам. Дождавшись паузы, окликнул его:

– Судно на покой отправляете?

Капитан окинул меня оценивающим взглядом, заметил добротный, хоть и не дворянский камзол и кивнул, вытирая лицо рукавом.

– Ему давно пора. Дырявое корыто. Груз вот последний вынимаем – хлам остаточный с прошлых рейсов. Прежний хозяин обанкротился и в прорубь бросился, а новые владельцы только на дерево смотрят. Его детям как-то не хочется возиться с этой рухлядью, что через день или два даст серьёзную течь.

– И что в бочках? – сделал я безразличный жест.

– Масло оливковое, испанское. Да погань одна. Года три, не меньше, в трюме простояло. Протухло, прогоркло. Только ворчать перепачкать. На дрова, видно, пойдут вместе с судном.

В мозгу щёлкнуло. Прогорклое масло. Непригодное для пищи. Но само масло – ценный товар, особенно здесь, на севере. Дело не в испорченности, а в примесях, в продуктах окисления и взвесях. В моём веке эту проблему решали рафинацией, фильтрацией, адсорбцией. Методы не требовали волшебства, только знания и простейшие материалы.

– Продать не думали? – спросил я, стараясь, чтобы в голосе звучало лишь праздное любопытство.

Капитан фыркнул:

– Кому этот мусор вообще продашь? За бутылку водки, и то таскать не каждый захочет.

– Ну, если за бутылку… – сделал я паузу, будто раздумывая. – У меня амбары пустуют, нужно на зиму кое-что подремонтировать. Дёготь бы раздобыть. Бочки ваши, пустые, могли бы под смолу сойти. Дерево-то толковое. Двадцать рублей за весь этот хлам – и вам меньше хлопот, и мне ёмкости достанутся.

Торг был коротким. Капитану идея избавиться от хлама и получить хоть какие-то деньги явно пришлась по душе. Через полчаса я уже был обладателем пятнадцати потемневших бочек, сгруженных на краю причала. Содержимое оставалось внутри – выливать его здесь не было смысла. Теперь требовался транспорт и место для операции.

Поймал первого попавшегося извозчика с крепкой телегой. Мужик с недоверием покосился на бочки, но за дополнительный пятак согласился везти «эту вонючую поклажу» куда укажут. Я вспомнил, что видел вывеску аптекаря недалеко от порта, на одной из улиц, ведущих к слободам. Мастерские алхимиков этого века часто занимались не только лекарствами, но и простейшими химическими работами – очисткой, перегонкой, фильтрацией. В общем-то, до появления промышленной химии это были едва ли не самые ключевые места для операций с химическими составами.

Аптекарь оказался сухопарым немцем в очках, с внимательным, острым взглядом. Его лавка пахла травами, спиртом и чем-то кислым. Выслушав моё предложение, он долго молча смотрел на бочки, стоявшие на его заднем дворике, потом снял очки, протёр их.

– Очистить масло от прогорклости и осадка? – переспросил он на ломаном русском. – Это не просто отстоять. Вкус, запах испорчены глубоко.

– Мне не нужен идеальный вкус, – честно сказал я. – Нужно удалить видимую грязь, муть, взвесь. Сделать его прозрачным. Для технических нужд, – добавил я, видя его сомнение.

Враньё было не самое мастерское, но и я не был самым большим умельцем в этом деле. Было достаточно просто убедить этого аптекаря, а уж дальше разберусь. К тому же имелась одна идея, которую стоило реализовать.

– Хорошо. Можно попробовать. Фильтры из плотной шерсти, песка, древесного угля. Уголь адсорбирует часть дурного запаха. Но полностью прогорклость не уберёт. И это работа… По рублю с бочки. И материалы ваши.

Цена была высокой, но в рамках задания. Согласился. Через семь дней, как и договорились, я снова стоял на том же дворике. Аптекарь, с видом слегка уставшего алхимика, продемонстрировал результат. Масло, перелитое в чистые бочки, которые мне пришлось докупить, стало прозрачным, золотисто-янтарным. Запах остался, но из откровенно тухлого превратился в странный, резковатый, с дымными и древесными нотами – следы угольных фильтров. Это уже был не «мусор», а некий продукт. И этот продукт нужно было сбыть. Да, это обман, но что уж поделать?

Мысль пришла мгновенно. Не продавать его как обычное, пусть и очищенное масло. Нужно было создать ценность, историю. Редкое. С характером. С необычным вкусом. В городе, где тон задавали дворяне, жаждущие всего экзотического и иностранного, такой подход мог сработать.

Следующие три дня превратились в интенсивную коммерческую операцию. Я нанял того же извозчика, теперь уже как постоянного помощника, и мы начали объезд лучших трактиров, рестораций и даже нескольких кухонь богатых особняков в районе Невского. Моя презентация была отработана до мелочей. Я представлялся агентом небольшой торговой компании, которому удалось заполучить крайне ограниченную партию «средиземноморского масла особой выдержки». Подчёркивал сложность доставки, редкость, необычный, «копчёный» привкус, приобретённый будто бы из-за специфики хранения в дубовых бочках в корабельном трюме. Не говорил, что оно испанское – говорил, что «со средиземноморских плантаций». Это звучало таинственнее.

Первую пробную бочку удалось всучить управляющему модной ресторации около Аничкова моста. Он, скептически попробовав масло, поморщился, но затем задумался. Необычный вкус мог стать изюминкой, особенностью для избалованной публики. Он купил бочку, заплатив тридцать рублей. Это был переломный момент. Сработал принцип «редкости». Следующую бочку взял трактир на Миллионной – уже за тридцать пять. Узнав, что масло пробуют в известных местах, потянулись другие. Я искусственно создавал дефицит, говоря, что «осталось всего несколько бочек». В сущности, я не обманывал, скорее чуть-чуть привирал. Масло оставалось съедобным, а вкус… На всех найдутся потребители.

За три дня все пятнадцать бочек нашли покупателей. Общая выручка составила четыреста девяносто пять рублей. Чистый доход с учётом всех затрат – двадцати рублей за первоначальную покупку, пятнадцати аптекарю, пяти извозчику, десяти на новые бочки и мелкие подношения приказчикам – составил около четырёхсот пятидесяти. Условия были выполнены, хотя я мог поступить и немного иначе, не так сильно распыляясь деньгами и получив дохода больше. Даже сама идея продавать странное масло мне не нравилась, но эта операция лежала между мной и будущей мечтой. Колония требовала денег, и их нужно было очень немало.

Вечером того дня, когда была продана последняя бочка, я положил на стол в отцовском кабинете небольшой мешочек с серебряными монетами, который выменял прямо в ближайшем банке. Рядом аккуратно положил краткий письменный отчёт – сухой перечень действий и цифр, без лишних эмоций.

Олег Рыбин вошёл, тяжело переставляя ноги. Увидел деньги, потом меня. Молча сел в кресло, взял в руки отчёт. Читал недолго. Потом откинулся на спинку, и его пронзительный, тяжёлый взгляд уткнулся в меня.

– Масло. Пропавшее масло, – произнёс он наконец. Не вопрос, а констатация весьма необычного способа добычи денег.

– Да. Его считали никуда не годным. Я нашёл способ очистить от видимой порчи и продать не как испорченный товар, а как редкий, с особенным вкусом. Спрос породил предложение, – ответил я просто.

– Аптекарь… фильтры… – пробурчал он, снова взглянув на бумагу. – Умно. Грязную работу на другого спихивать, а самому заниматься сбытом и накруткой цены. Риск был?

– Минимальный. В худшем случае – потеря двадцати рублей на покупке хлама. Основной риск брал на себя аптекарь, но он был уверен в своей методике. А я – в том, что найду того, кому «редкость» будет важнее идеального вкуса.

Отец долго молчал. Его пальцы барабанили по столу возле стопки денег.

– Четвертак вложил, пять сотен вынул, – резюмировал он, и в его голосе впервые прозвучало не скептическое, а расчетливое одобрение. – Быстро. Жёстко. Без сантиментов. Видел возможность, где другие видели мусор, и сумел эту возможность превратить в капитал. Молодец. Умеешь мозгами раскинуть.

Он поднял на меня взгляд. В его глазах читалась сложная гамма: уважение к результату, остаточная настороженность и принятие какого-то внутреннего решения.

– Задание твое я счёл выполненным. Более чем. Эти деньги, – он ткнул пальцем в купюры, – твои. Распоряжайся. Начальный капитал для твоей заокеанской идеи, если всё ещё о ней думаешь. Или влей обратно в наши дела здесь – будешь полноправным компаньоном.

Это был момент выбора. Предложенный отцом путь компаньона в налаженном, хоть и проблемном, деле был безопасен, понятен. Но безопасность больше не была моей целью.

– Я думаю об Америке, отец. Теперь с большим основанием. Этот эксперимент показал, что здесь, в Петербурге, я могу действовать и добиваться результата. Но масштаб возможностей там – иной. Там можно создать нечто большее, чем прибыль от удачной спекуляции. Там можно заложить основу чего-то нового. О нас ведь будут писать в книгах.

– Ты не первый подданный государя, который хочет поставить там колонию.

– Но первый, кто сделает это на века.

Рыбин внимательно слушал, не перебивая.

– Начального капитала в четыреста пятьдесят рублей мало даже для первого шага по твоему плану, – констатировал он. – Покупка судна, подкуп агентов, закупка товара для экспедиции. Тысяч семь надо, как минимум.

– Я это понимаю. Эти деньги – семя. Чтобы они дали всходы, нужно вложить их с умом. Не в одну авантюру, а в серию точных, быстрых операций. Как с маслом. Только масштабнее. Мне нужен ещё год. Год на то, чтобы приумножить этот капитал здесь, в России, и одновременно начать подготовку – искать нужных людей, уточнять информацию, устанавливать контакты в портах. А потом – действовать.

Отец медленно кивнул. Борьба в нём, казалось, закончилась. Прагматик в нём одержал верх над консерватором. Он увидел не просто мечтателя, а человека, способного генерировать прибыль даже из, казалось бы, безнадёжных ситуаций. А вложение в такого человека, даже в его рискованную идею, с точки зрения купеческой логики уже не выглядело безумием.

– Год, – произнёс он твёрдо. – Даю тебе год. Ты – полноправный управляющий всем, что касается заморской затеи. В пределах этого капитала и будущей прибыли от его оборота. Текущие дела семьи поставлять не перестану, но можешь предлагать свои решения. Я смотрю и оцениваю. Если через год я увижу не только бумажный план, но и реальную, подготовленную базу для старта – корабль, команду, часть товаров, договорённости – вложусь. Серьёзно вложусь. Не деньгами на ветер, а в дело. Понял?

– Понял, отец.

– И последнее.

Отец взял мешочек, взвесил его на ладони, словно оценивая не вес серебра, а тяжесть проделанной мной работы. Его глаза, обычно столь проницательные, сейчас были непроницаемы, как лёд на Неве.

– Ты продал прогорклое масло как деликатес, – сказал он наконец, отчеканивая каждое слово. – Это умно. Ловко. Но скажи мне, Павел, где грань между умной аферой и мошенничеством? Между купцом и жуликом?

Вопрос застал меня врасплох. В моём прошлом мире эта грань была соткана из юридических параграфов, корпоративных кодексов и публичных извинений в соцсетях. Здесь же, в этом веке, слово купца и его репутация были единственным и нерушимым капиталом.

– Грань там, где начинается прямой вред, отец, – ответил я после томительной паузы. – Масло было очищено. Оно не отравило никого. Я продал не испорченный товар, а идею – идею редкости, исключительности. Это не обман, это… реклама.

Олег Рыбин хмыкнул, но в складках у глаз мелькнула тень одобрения. Он отставил мешочек и положил на него свою широкую, исчерченную прожилками руку.

– Ладно, сын. Ты доказал, что можешь выудить золото из помойной ямы. Молодец. Теперь докажи, что можешь удержать это золото и приумножить его не трюками, а делом. Честным, тяжёлым, с потом и кровью. Афера – как спичка: вспыхивает ярко, но греет мгновение. Дело – как печь: разжигается долго, но горит годами, согревая весь дом. Понял?

– Понял, отец. – кивнул я, чувствуя, как его слова ложатся в душу не упрёком, а вековой, выстраданной мудростью. Он был прав. Моя дорога в Америку не могла быть вымощена фальшивыми кирпичами.

Выйдя из кабинета, я почувствовал не эйфорию, а сосредоточенную, холодную энергию. Первый барьер был взят. Доверие, пусть и условное, завоёвано. Теперь начиналась настоящая работа. Год. Двенадцать месяцев, чтобы из четырёхсот пятидесяти рублей сделать тысячи, чтобы из бумажного плана создать осязаемые контуры экспедиции. Нужно было действовать сразу по нескольким направлениям: продолжать наводить порядок в текущих делах семьи, чтобы заслужить дополнительный кредит доверия и ресурсов, искать и приумножать капитал через такие же точечные, но более масштабные операции, и параллельно, тихо, методично готовить почву для рывка через океан.

Вернувшись в свою комнату, я снова подошёл к карте, приколотой на стене. Теперь взгляд на ней был иным. Это была уже не абстрактная мечта, а поле для будущей операции. Контуры Калифорнии, Аляски, изломанная береговая линия… Залив Святого Франциска. Год. Через год я должен был быть готов начать движение к этой точке. А для этого следовало превратить Петербург из клетки в стартовую площадку. И первый шаг на этом новом витке уже был очевиден – нужно было детально изучить портовую инфраструктуру, рынок колониальных товаров и найти следующий «прогорклый бочонок», из которого можно выжать золото. Но спекулировать было никак нельзя. Если меня прознают не как честного купца, а как преступника, то никто не станет сотрудничать со мной. Имя было точно таким же капиталом, как и рубли, как и ассигнации. Вот только если на платёжные средства можно было попытаться взять кредит, то вот банков репутации, к великому моему сожалению, просто не было. Растрачу это сейчас – потеряю даже малейшую возможность построить свою мечту.

Глава 5

О создании своего первого дела я думал очень долго. У меня не хватало знаний, чтобы начать своё дело в области инженерии, чтобы поставить свой заводик, внедрив собственные разработки или инновационные технологии. Да и, если быть честным, времени и денег также сильно недоставало, так что нужно было придумать нечто более простое, но доходное.

Мысль вспыхнула мгновенно, осветив сознание так же ярко, как та самая искра, которую мне требовалось получить. В полутьме комнаты, глядя на потухшую свечу и лежащий рядом кремень с огнивом, я понял, в чём коренится проблема. Розжиг огня в это время оставался неудобным, очень долгим делом, зависящим от множества факторов. А пламя роду человеческому нужно всегда: для печей, для ламп, свечей, трубок. Ключом стали не грандиозные паровые машины или ткацкие станки, для которых у меня не было ни инженерных познаний, ни времени на разработку. Решение должно было быть элементарным в производстве, но революционным в применении. Спички.

– Мне нужен угол в вашей лаборатории для экспериментов, – заявил я, положив на прилавок десять рублей серебром. – На месяц. И потребуются некоторые реактивы.

Аптекарь, представившийся как Иоганн Фишер, снял очки, медленно протёр стёкла, оценивая монеты, а затем мой решительный взгляд.

– Эксперименты? Какого рода? Взрывоопасные? – спросил он настороженно.

– Связанные с составами для воспламенения, – ответил я прямо. Лгать не имело смысла – он всё равно увидел бы процесс. – Всё буду проводить с максимальной осторожностью, малыми порциями. Риск минимален.

Он подумал, кивнул, забрал деньги.

– Согласен. Но только в задней комнате, под вытяжным колпаком. И если что-то пойдёт не так – вы отвечаете головой и кошельком. Какие реактивы?

Я выложил заранее составленный список.

Немец просмотрел его, брови поползли вверх.

– Бертолетова соль… Сера очищенная… Гуммиарабик… Вы хотите делать «гремучую смесь»? – в его голосе зазвучала профессиональная тревога, смешанная с любопытством.

– Не гремучую, а воспламеняющуюся от трения. Мне нужен фунт бертолетовой соли, фунт серы, фунт камеди. И немного тонкого абразива – пемзового порошка или чего-то подобного.

Цены он назвал быстро: пять рублей за бертолетову соль, два за серу, три за гуммиарабик. Абразив отсыпал почти даром, за несколько копеек. Я расплатился, не торгуясь. Время было дороже. Далее – поиск заготовок. Отправился в район, где селились столяры и токари по дереву. После недолгих расспросов нашёл мастерскую, согласившуюся за рубль настрогать мне тысячу тонких сосновых лучинок диаметром в две-три спички и длиной с ладонь. Древесина была сухой, лёгкой. Потребовал, чтобы концы были слегка заострёнными, но не колющими. Через несколько часов я нёс в лабораторию Фишера свёрток с палочками и пакеты с реактивами.

Работу начал в тот же день. Первым делом – организация пространства. Угол в задней комнате действительно был оборудован массивным дубовым столом, кирпичным поддоном на полу и глиняным вытяжным колпаком с трубой, уходящей в стену. Я принёс из дома фарфоровую ступку с пестиком, несколько чистых стеклянных банок, весы-разновесы и металлический лоток. Фишер наблюдал за подготовкой издали, не вмешиваясь, но его внимание было явным.

Расчётные пропорции держал в уме: шестьдесят процентов бертолетовой соли, тридцать – серы, десять – связующего в виде гуммиарабика. Но теория – ничто без практики. Начал с микроскопических партий. Отвесил на весах три грамма бертолетовой соли, полтора грамма серы. Ссыпал в ступку. Отдельно в небольшой чашке развёл щепотку гуммиарабика в нескольких каплях тёплой воды до состояния клейкого сиропа. Сухие компоненты тщательно растёр пестиком, добиваясь максимальной однородности мелкого порошка – выходило долго, но ничего не оставалось делать. Затем начал по каплям добавлять раствор гуммиарабика, непрерывно помешивая костяной лопаточкой. Консистенция должна была стать подобной густой сметане – достаточно жидкой для нанесения, но не стекающей.

Первый тест оказался провальным. Паста получилась слишком влажной; нанесённая толстым слоем на конец палочки, она не желала держаться, сползала комком. После сушки на воздухе головка отвалилась при первом же прикосновении. Увеличил долю сухой смеси, сделал пасту гуще. Второй опыт показал иное – состав высыхал неровно, трескался. Нужно было не просто смешать, а создать однородную массу. Добавил в сухую смесь щепотку абразивного порошка перед введением связующего – для создания эффекта «чиркания». Экспериментировал с толщиной слоя. Выяснил эмпирически: оптимальная толщина головки – не более полутора миллиметров. Большая – опасна слишком сильным, почти взрывным воспламенением, меньшая – не давала стабильной искры.

Процесс напоминал сборку хрупкого механизма, где любая неточность грозила бесполезной тратой материалов или, что хуже, вспышкой прямо в руках. Каждую новую порцию состава, не больше десяти граммов, я готовил отдельно, ни на секунду не оставляя без присмотра. Нанесение отработал до механического движения: окунал конец палочки в пасту, проворачивал, снимая излишки о край чашки, после чего аккуратно раскладывал заготовки на металлическом лотке для сушки. Сушил при комнатной температуре, вдали от печи и сквозняков. Первые удачные образцы появились на третий день. Это были два десятка палочек с аккуратными, чуть шероховатыми жёлтыми головками.

Момент истины настал вечером. Фишер, привлечённый непривычной тишиной, стоял в дверях. Я взял одну из высохших палочек, прикрепил к краю стола полоску наждачной бумаги, которую заранее приготовил, смешав абразив с тем же гуммиарабиком на плотной холстине. Сделал глубокий вдох. Резким, уверенным движением чиркнул головкой спички по шершавой поверхности.

Раздалось отчётливое шипение, вспыхнула яркая, почти белая искра, и через долю секунды загорелась сама головка, перебросив пламя на сосновую лучинку. Огонь был яростным, но коротким. Палочка горела ровно, без отстрелов, около десяти секунд. Успех! В воздухе повис резкий, знакомый запах сернистого газа. Я задул пламя, оставив тлеть кончик, потом потушил и его.

Фишер молчал. Затем медленно подошёл, взял одну из неиспользованных палочек, повертел в руках, понюхал.

– Mein Gott… – прошептал он. – Вы это… Вы только что отменили огниво.

– Не отменил, – поправил я, чувствуя, как внутри всё сжимается от напряжения и зарождающегося триумфа. – Предложил альтернативу. Более быструю и удобную. Поверьте мне, классическое огниво будет ещё очень долгое время пользоваться спросом у простых людей.

– Это опасно. Состав… хлорат калия с серой… это очень активная смесь.

– Поэтому мы будем хранить и транспортировать их с крайней осторожностью. В плотных коробках, в сухости. И продавать с инструкцией.

Я понимал его опасения. Прототип был несовершенен. Головки могли отваливаться при тряске, состав был слишком чувствителен. Но главное – принцип работал. Теперь требовалось не усовершенствование химии, чего я не мог сделать быстро, а отладка технологии изготовления и продумывание упаковки. На следующую неделю ушло на создание первой товарной партии. Я увеличил масштаб, но ненамного – готовил состава на сто спичек за раз, не больше. Экспериментировал с формой упаковки. Обычная деревянная коробка не подходила – спички могли воспламениться от трения друг о друга. Остановился на простом решении: жестяная плоская коробочка с плотно прилегающей крышкой. Внутрь укладывал два десятка спичек, а на боковую грань наклеивал ту самую абразивную полоску. Заказал пробную партию таких коробок у найденного жестянщика – двадцать штук. Их стоимость съедала часть прибыли, но без безопасной упаковки продукт был бы непригоден для перемещения, а значит и для продажи.

Параллельно я вёл записи: расход материалов, время на производство, процент брака. Подсчитал ориентировочную себестоимость одной коробки в двадцать спичек. С учётом всех затрат – реактивы, дерево, жесть, оплата труда – она составляла около пятнадцати копеек. Рыночную цену наметил в шестьдесят копеек за коробку. Дорого для простого горожанина, но дёшево для того, кто ценит время и удобство, – для трактирщиков, лавочников, мелких чиновников, офицерства. Возможность зажечь свечу или трубку в любую погоду, в темноте, одной рукой – это была та самая ценность, за которую люди были готовы платить. Чтобы начать зарабатывать на этом, нужно делать всё большими партиями, а желательно наняв при этом людей, ибо в одиночку мне такая работа банально надоест, а производство с моим отъездом просто встанет.

Когда первая партия из двадцати коробок, аккуратно уложенных, слегка звенящих жестяных прямоугольников, лежала передо мной на столе в комнате, настало время показать результат отцу. Выбрал момент после ужина, когда Олег Рыбин удалялся в кабинет с трубкой. Взял одну коробку и последовал за ним.

Он сидел в своём кресле, только раскуривал трубку с помощью маленькой лучины от камина. Процесс был небыстрым: раздуть угли, поднести лучину, ждать, пока она разгорится, наконец, прикоснуться к табаку.

– Отец, разрешите показать вам кое-что, – сказал я, закрыв дверь.

Глава семейства кивнул, не отрываясь от занятия. Я достал коробку, открыл крышку. Внутри ровными рядами лежали палочки с жёлтыми кончиками.

– Что это? Палочки для чистки зубов в жести? – проворчал он.

– Нет. Это – замена огниву и труту.

Подошёл к его письменному столу, где лежала незажжённая свеча в подсвечнике. Достал одну спичку, закрыл коробок. Чиркнул. Резкое шипение, вспышка, ровное пламя. Поднёс к фитилю свечи. Он задымился, затем загорелся. Потом тем же движением поджёг кончик его трубки, которой ему так и не удалось раскурить. Весь процесс занял менее пяти секунд.

Олег Рыбин замер. Трубка задымилась. Он медленно затянулся, не сводя глаз с моих рук, с коробки, с дымящегося кончика спички, который я потушил, махнув рукой.

– Повтори, – приказал он глухо.

Я выполнил. Зажёг ещё одну свечу на его столе. Он взял коробку из моих рук, рассмотрел её, потряс. Спички слегка зазвенели, но не вспыхнули. Он сам попытался чиркнуть. Первая попытка была неудачной – движение оказалось слишком мягким. Показал ему более резкий, короткий рывок. Вторая спичка вспыхнула, заставив его дёрнуться, но он не выронил её, наблюдая, как пламя пожирает головку и переходит на дерево. Задул.

– Из чего? – спросил он, ставя коробку на стол.

– Химический состав. Основное – бертолетова соль и сера. Горит от трения о шершавую поверхность, вот эту полоску на боку. Безопасно, если хранить в сухости и не трясти.

– Стоимость? – его взгляд стал острым, деловым.

– Себестоимость коробки в двадцать штук – около пятнадцати копеек. Можно продавать за полтину, можно и даже лучше за шестьдесят копеек. А при массовом производстве, со своими цехами, закупкой материалов оптом – себестоимость упадёт в разы.

– Производство? Опасность?

– Процесс прост: изготовление палочек, приготовление состава, нанесение, сушка, упаковка. Опасность есть, но её можно минимизировать чёткими правилами, работой малыми партиями и хорошей вентиляцией. Нужно отдельное помещение, лучше каменное, в стороне от жилья.

Он молча курил, его взгляд блуждал между коробкой и моим лицом. Я видел, как в его голове складываются цифры, оцениваются риски. Удобство продукта было очевидным. Спрос – практически неограниченным, если наладить выпуск. И главное – ничего подобного в России, да и, насколько я знал, в мире ещё не было. Первые спички появятся только через несколько лет в Европе, и они будут другими – более дорогими и менее удобными.

– Пожар, – произнёс он наконец. – Одна такая штука, попав в руки дурака или ребёнка, может спалить дом.

– Поэтому продавать будем не россыпью, а только в этих жестяных коробках, с предупреждением. И сначала – через трактиры, лавки, для служащих, а не на рыночные развалы. Контролируемый сбыт.

– Конкуренты быстро могут скопировать, – засомневался отец.

– Если бы, – я улыбнулся. – Скопировать такое очень быстро не получится. У меня у самого «чудом» удалось подобрать правильный состав. Быстро никто такое не скопирует. У нас будет фора лет этак в семь, может даже, что и больше.

Отец тяжело поднялся, подошёл к окну, постоял, глядя в тёмный сад. Мне казалось, я слышал, как скрипят шестерёнки в его мозгу, взвешивая «за» и «против». Внезапный, новый бизнес, не связанный с пенькой, льном или недвижимостью. Рискованный. Но потенциальная прибыль могла измеряться тысячами, десятками тысяч рублей в год только на отечественном рынке.

– Испытай, – сказал он, не оборачиваясь. – Сделай ещё партию, побольше. Не двадцать коробок, а две сотни. Раздай на пробу в наши трактиры, знакомым купцам, в контору. Посмотрим, как пойдёт. Если не будет нареканий и спрос появится – говори дальше. Под это дело я могу выделить помещение – тот самый старый склад на окраине, что у Семёновского плаца. Он каменный, стоит пустой. И начальный капитал. Но, – он обернулся, и его взгляд стал стальным, – управлять процессом будешь ты. От закупки щепы до продажи последней коробки. Я только смотрю и считаю деньги. Малейшая серьёзная проблема – пожар, травма, взрыв – и всё закрывается в тот же день. Твоя репутация и моя будут разбиты вдребезги. Ты понимаешь?

– Понимаю, – ответил я, чувствуя, как груз ответственности ложится на плечи, но вместе с ним – и азарт. Это был шанс.

– Тогда действуй. Завтра же начни обустраивать склад. Найди людей. Надёжных, трезвых. И чтобы этот немец, химик твой, был как смотритель за технологией, но смотри за тем, чтобы он не скопировал рецепт спичек. Нам нужна хотя бы временная, но монополия. Плати ему, но чтобы он отвечал за качество смеси. И чтобы ни слова на сторону, пока мы не поставим дело на поток.

Я кивнул. Переговоры заняли меньше времени, чем я ожидал. Прагматизм отца, уже увидевшего мою способность извлекать прибыль из «мусора», перевесил естественную осторожность. Он дал зелёный свет не столько из-за веры в спички, сколько из-за веры в мою способность довести начатое до результата.