Текст книги "Первые шаги (СИ)"

Автор книги: Илья Городчиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Глава 20

Система еженедельных сводок стала очередным моим инструментом управления и постоянной проверкой нервов перед самым отплытием. Каждая суббота, начиная с первой же недели января восемнадцатого года, мой кабинет в одном из доходных домов, который я занял ввиду удачной территориальной принадлежности, превращался в полноценный штаб новой экспедиции. Пришлось собрать прямо на месте самый простой, сколоченный из досок, но очень добротный и широкий стол, а также повесить на стену широкую грифельную доску. На ней разнокалиберными цветными мелками фиксировались ключевые показатели, проблемы и сроки. Несмотря на все мои попытки всё хоть сколько-нибудь структурировать, всё оставалось более и более похожим на полнейший хаос. Но его нужно было перевести в управляемый процесс, раздробив титаническую задачу на серию конкретных, еженедельных или ежедневных действий. Их было много, очень много, отчего приходилось ломать голову на постоянной основе, а я готов был пару раз ударить себя по голове из-за того, что вовремя не нанял помощников, которые сейчас значительно бы облегчили этот тяжёлый труд.

Первым всегда приходил Луков. Его отчёты были краткими, как донесения с передовой. Он не докладывал – констатировал. «Охрана объектов усилена до четырёх человек на смену. Установлен ночной обход по периметру складов. Проверены все переселенцы на предмет криминального прошлого – выявлено двое с подозрительными связями, взяты на особый учёт». Луков предлагал решения, а не проблемы: «Сторож Сидоров на складе оружия замечен в пьянстве. Нужна замена. У меня есть кандидат – отставной унтер, трезвенник». Я кивал, утверждая. Его зона ответственности была самой спокойной, пока он сам её такой не делал, методично выжигая любое проявление беспечности. Сложно было отказать ему в том, что человек он умелый, действительно знающий своё дело. Я не мог нарадоваться от мысли, что сумел по совершенной случайности отыскать профессионала своего дела. Не довелось ещё увидеть своего главного помощника в полноценном бою, но уже сейчас ему удавалось показать себя лишь с лучшей стороны. Что-то мне подсказывало, что будь организована уже «Охранка», то при должной усидчивости он точно бы сумел достичь там очень высоких результатов и значительного положения.

Затем являлся Марков. В отличие от Лукова, он погружался в детали, и его доклады приходилось обрывать, возвращая к сути вечно уходящего в сторону бывшего студента. Он нёс стопки исписанных листов: списки осмотренных, графики температуры больных, ведомости расхода лекарств. Первые две недели его главной заботой стали простуды и обморожения среди переселенцев, живших в плохо протапливаемых комнатах. Он требовал денег на дополнительный уголь и тёплую одежду. Я выделял, не торгуясь. Здоровье людей было приоритетом номер один, и я видел, как его системная, почти одержимая работа начинает приносить плоды. В доходных домах, выделенных под жизнь там людей, стало чище, появились изоляторы для заболевших, женщины по его указанию регулярно кипятили бельё. Он не просил – он требовал ресурсы для своей области, и его уверенность заставляла соглашаться. Марков тоже был хорошим работником, помощником, советником, не доставало лишь опыта. Поживёт подольше и наверняка сможет стать тем человеком, который станет действительно незаменим. Я же с каждой неделей его службы в порядках моей образовывающейся экспедиции понимал, что в простой частной клинике ему было мало места. Он был тем человеком, которому нужен был выход амбициям, что я и дал Маркову. Опять же, я не успел увидеть его в деле. Где-то далеко я понимал, что этот человек совсем без опыта и ему придётся справляться с тяжёлой ситуацией, обеспечением безопасности целой колонии, где он один будет полноценным врачом. Но поздно было что-то менять. Поиск ещё одного врача занял бы новые недели, а ещё труднее стало бы вливать его в нынешние дела с организацией экспедиции.

Капитан Крутов являлся третьим. Его отчёты были тяжёлыми, как якорная цепь. Состояние корпусов, прогресс ремонта, закупка такелажа, поиск матросов. Каждая позиция сопровождалась цифрами, часто неутешительными. «Цена на пеньку выросла на двадцать процентов. Конопатчики требуют надбавку за срочность. На „Надежде“ при проверке нашли гниль в бимсах под палубой – нужна замена, это задержка на неделю». Его лицо, не выражавшее эмоций, было барометром проблем. Я учился читать между строк: «нужна замена» означало «дайте денег и не мешайте». Крутов не паниковал, он просто сваливал на стол груз трудностей, который мы должны были нести вместе. Он решал технические вопросы, а я – финансовые и административные.

Последним шёл управляющий гражданскими предприятиями, старый бухгалтер отца, Филипп Кузьмич. Его сводки были сухими, как выгоревшая трава. Приход, расход, остаток. Баланс по спичечному цеху, выручка от мыловарни, оплата счетов от поставщиков верфи. Он смотрел на экспедицию как на чёрную дыру, безжалостно поглощающую прибыль от всего остального. Но его цифры были основой, фундаментом, на котором всё стояло. Без его скучных отчётов я бы просто ослеп.

Первые две таких «субботы» прошли в рабочем режиме. Проблемы были, но решаемы. На третьей неделе января система дала первые серьёзные сбои, показав, где находятся самые слабые звенья.

Первым ударом стал доклад Маркова. Вместо обычной стопки бумаг он вошёл с одним листком и каменным лицом.

– В бараке номер два – вспышка чесотки. Шестнадцать человек, в том числе пятеро детей. Заболевание быстро распространяется, – не стал говорить он о причинах – скученность, недостаточная гигиена, хотя всё это было. Он сразу перешёл к действиям, – Необходим немедленный карантин. Выделить отдельное, желательно тёплое помещение. Все вещи в бараке сжечь. Здоровых переселенцев из этого барака перевести в другие, но после санобработки. Мне нужна известь, дегтярное мыло, чистая ветошь. И дополнительные руки для организации всего этого.

В его голосе не было паники, только холодная решимость хирурга, берущегося за ампутацию. Я утвердил всё, не задавая лишних вопросов. Через час Луков выделил ему десять человек из подсобных рабочих и организовал вывоз больных в пустующий сарай на краю участка, который срочно превратили в изолятор. Весь день Марков и его импровизированная команда, закутанные в пропитанные уксусом тряпки, работали не покладая рук. К вечеру очаг был локализован, но напряжённость среди людей возросла. Шёпот о «моровой язве» пополз по баракам. Пришлось лично объявить, что это кожная болезнь, а не чума, и что всем обеспечат лечение и новую одежду. Слова помогли лишь отчасти – страх был сильнее. Но всем стало легче, когда за мой счёт начали реализовывать новую одежду. Не самая дорогая, но крепкая и пригодная для работы.

Второй удар, более опасный, пришёл от Лукова на следующее утро, вне графика. Он вошёл в кабинет, затолкнув перед собой связанного мужика в тулупе – сторожа Сидорова, того самого, которого недавно хвалили.

– На складе оружия, – отрывисто начал Луков. – Ночная проверка. Обнаружил, что один из ящиков с кремнёвыми замками вскрыт, часть содержимого похищена. На месте задержал его. – Луков ткнул большим пальцем в сторону Сидорова. – При обыске нашли пять новых замков и двадцать золотых империалов.

Сидорова, побитого и перепуганного, допросили быстро и без церемоний. Он оказался мелкой сошкой, купленной неизвестным купцом через посредника. Цель – не столько кража, сколько саботаж: лишить нас критически важных запчастей для ружей в самый неподходящий момент, когда не получится организовать быструю поставку через Аракчеева, уехавшего по делам в другие губернии, а никого, кроме меня лично, принимать он точно не станет. Заказчик, судя по описанию, был одним из старых конкурентов моего отца по гильдейским делам, недовольным нашим стремительным взлётом. Это была не авантюра, а продуманный удар по самому уязвимому месту.

Я приказал Лукову провести тотальную ревизию всех складов, немедленно заменить всех сторожей на проверенных людей из числа его знакомых отставных солдат и начать тихое расследование, чтобы выявить все возможные связи. Сидорова сдали в полицию вместе с краденым и частью денег как вещественными доказательствами. Скандала я не боялся – факт кражи и поимки вора говорил в нашу пользу. Но осадочек остался тяжёлый. Если конкуренты начали играть такими методами, значит, считали меня серьёзной угрозой. Значит, нужно было удвоить бдительность.

Третий и самый опасный сбой случился на верфи. Капитан Крутов не стал ждать субботы. Он прислал записку: «На „Святом Петре“ волнения. Требуют немедленной встречи». Я прибыл на судно вместе с Луковым. В кают-компании собралась делегация из десятка мрачных матросов, выдвинувших ультиматум. Переход, мол, опасный, непонятный, и они требуют выплатить половину обещанного тройного оклада здесь и сейчас, «на берегу», в качестве гарантии. Иначе – отказ от работы и, как следствие, срыв графика. За их спинами чувствовалась фигура одного из подчинённых Крутова, молодого и амбициозного штурмана, который, видимо, решил проявить себя, сыграв на страхах команды.

Крутов стоял молча, его лицо было гранитной маской, но в глазах бушевала ярость. Он ждал моего решения. Я выслушал, не перебивая. Затем медленно обвёл взглядом собравшихся.

– Контракты вы подписывали добровольно, – сказал я ровно. – Условия в них чётко прописаны: оплата по завершении этапов. Никаких авансов. Ваше требование – нарушение контракта.

– Тогда мы не идём! – выкрикнул самый крупный из матросов, тот самый штурман.

– Хорошо, – кивнул я. – Вы свободны. Все, кто поддерживает это требование, могут немедленно покинуть судно и получить расчёт за отработанные дни. Без премий, без компенсаций. Капитан Крутов, составьте список.

В каюте повисла гробовая тишина. Матросы переглянулись. Они рассчитывали на давление, на торг. Они не ожидали такой жёсткости.

– Мы… мы имеем право! – попытался настаивать штурман, но уже без прежней уверенности.

– Вы имеете право разорвать контракт, – парировал я. – И я имею право вас уволить. Выбор за вами. Но учтите: тем, кто останется и выполнит свою работу, будет выплачено всё, что обещано, и даже больше. Тем, кто уйдёт – только заработанное. И я гарантирую, что в Петербурге вы больше не найдёте работы на судах, идущих в дальние моря. Ваши имена будут известны всем капитанам.

Это был блеф, но сработало. Страх остаться без будущего заработка перевесил алчность. Через десять минут «делегация» растаяла, кроме штурмана и двух его самых ярых сторонников. Крутов, не дожидаясь моей команды, тут же, на палубе, перед строем экипажа, объявил их уволенными «за попытку подрыва дисциплины и срыв подготовки». Луков проследил, чтобы они покинули верфь, не унося с собой ничего лишнего. Инцидент был исчерпан, но осадок остался. Человеческий фактор оказался самым непредсказуемым и опасным элементом всей конструкции.

После этих трёх ударов я понял, что управлять только через сводки и приказы недостаточно. Нужно было работать с людьми напрямую, доносить не только требования, но и смысл. Я собрал старост из всех бараков переселенцев – самых уважаемых мужиков, выбранных самими общинами. Встреча прошла в том же кабинете, за тем же грубым столом. Я говорил без бумажки, глядя им в глаза.

– Я знаю, вам страшно. Непонятно, что ждёт. Дорога дальняя, жизнь на новом месте – тёмный лес. Вы слышали и про болезнь, и про воровство на складах. Думаете, если здесь такое творится, то что будет там?

Они молча кивали, их лица были напряжёнными.

– Я не буду обещать вам рай. Землю – да, обещаю. Свободу от крепостной зависимости – уже дал. Но это всё в будущем. А сейчас я дам вам то, что важно здесь и сейчас. Первые двадцать семей, которые проявят себя лучше всех в подготовке – в учёбе, в работе, в поддержании порядка – получат в колонии первые построенные дома. Не бараки, а отдельные, крепкие дома. И право первыми выбрать себе место под усадьбу – самый лучший участок, у воды или на пригорке. Не по жребию, а по заслугам. Ваши имена будут в особом списке. Это не просто слова – это будет прописано в условиях вашего землепользования.

Я видел, как в их глазах загорается интерес. Не абстрактная «земля за океаном», а конкретный дом, конкретный лучший участок. Принцип справедливости, понятный любому крестьянину: кто лучше работает, тот больше получает.

– И ещё, – продолжал я. – С сегодняшнего дня вводится система поощрений. За образцовое содержание барака – дополнительный паёк. За помощь в обучении других ремёслам – денежная премия. За предложение, которое улучшит наш быт или подготовку – тоже. Мы одна команда. Ваш труд и порядок – это ваша же безопасность и ваше же будущее благополучие.

Это сработало. Информация, переданная старостами, подействовала лучше любых приказов. Напряжённость в бараках пошла на спад. Люди стали больше заниматься своими участками, появилось даже подобие соревнования. Марков с удивлением отметил, что соблюдение санитарных норм улучшилось без его постоянного надзора.

На верфи Крутов, наученный горьким опытом, провёл чистку экипажей, избавившись от явно ненадёжных элементов. Я дал ему карт-бланш на набор новых людей и увеличение зарплаты для ключевых специалистов – плотников, конопатчиков, парусных мастеров. Работы пошли быстрее. Гниль в бимсах «Надежды» вырезали и заменили за шесть дней вместо семи. Такелаж на всех трёх судах полностью обновили.

Финансы, несмотря на все непредвиденные расходы, держались. Филипп Кузьмич, скрипя пером, находил резервы, перераспределяя прибыль от мыловарни и спичечного производства. Я продал отцу свою долю в консервном деле, выручив значительную сумму, которую тут же вложил в закупку провианта: бочек с солониной, мешков с сухарями, крупы, а главное – цитрусового сока и квашеной капусты для борьбы с цингой. Зафрахтовал два речных баржа для будущей переправки людей и груза из Петербурга в Кронштадт.

К последней субботе января система, скрипя и постукивая, начала работать в едином ритме. Сводки стали короче и конкретнее. Луков докладывал об отсутствии инцидентов и полной укомплектованности охраны. Марков отчитался о полной ликвидации очага чесотки и улучшении общего санитарного состояния. Крутов представил график, согласно которому все три судна будут полностью готовы к приёму груза через две недели. Филипп Кузьмич, хмурясь, положил на стол сводный баланс, который, несмотря на чудовищные траты, ещё не ушёл в минус.

Когда они разошлись, я остался один в кабинете. На доске цветные мелки отмечали зелёными галочками выполнение ключевых задач недели. Было тихо. Я чувствовал не облегчение, а предельную концентрацию, как стрелок, затаивший дыхание перед выстрелом. Самый ненадёжный элемент – человеческая природа – был временно обуздан не высокими идеями, а понятными пряниками и неотвратимостью кнута. Машина была собрана, её шестерёнки, наконец, начали сцепляться. Но до старта, до того момента, когда этот хрупкий механизм бросят в шторм океана и неизвестности, оставались считанные недели. И я знал, что следующие сбои будут неизбежны. Моей задачей было сделать так, чтобы система научилась справляться с ними сама, без моего постоянного, изматывающего вмешательства на каждом шагу. Январь заканчивался. Время разговоров истекло. Впереди был февраль – месяц последних, самых интенсивных приготовлений и проверки всей системы на прочность под реальной нагрузкой.

Глава 21

Вызов отца прозвучал не как просьба, а как официальное приглашение – короткая записка, переданная через Степана, с указанием времени и места: его кабинет, девять утра следующего дня. Причина не называлась, но её можно было угадать. Последние недели мы общались в основном через деловые записки и редкие совместные ужины, где разговор вертелся вокруг текущих поставок и гильдейских дел. Более личные темы оставались за скобками, отложенные на потом, которого у нас почти не оставалось.

Я прибыл ровно в назначенный час. Отец сидел за своим массивным письменным столом из тёмного дуба, но не работал с бумагами. Перед ним лежала стопка чистых листов, чернильный прибор и уже знакомый мне холщовый мешок, сейчас пустой. Воздух в комнате был пропитан запахом старой кожи переплётов, воска и сухой полыни, разложенной против моли. Он указал мне на стул напротив, не улыбаясь, его лицо было сосредоточенным и усталым.

– Садись, Павел. Поговорить нужно.

Я сел, отложив в сторону шинель. Ждал, сохраняя спокойствие, хотя внутри всё сжалось в предчувствии сложного разговора.

– Твоя экспедиция, – начал он, не глядя на меня, а разглаживая ладонью край столешницы, – дело серьёзное. Рискованное. Я вложил в него средства и… доверие. Но я не романтик и не юноша. Я купец. И как купец я должен думать не только о прибыли, но и об убытках. О страховке.

Он поднял на меня взгляд. В его глазах не было осуждения или страха – лишь холодная, выверенная расчётливость.

– Если всё пойдёт не так, – продолжил он чётко, отчеканивая каждое слово, – если корабли не дойдут, если колония падёт, если ты… не вернёшься, – он сделал едва заметную паузу, – что останется дому Рыбиных? Сумасбродные траты, оставшиеся без результата? Долги? Осмеяние гильдии? Я этого допустить не могу. Не для себя – для дела. Дело должно жить. Даже если его основатель исчезнет.

Я кивнул, не возражая. Его логика была безупречной и полностью соответствовала духу времени и его собственным принципам.

– Какие гарантии ты предлагаешь? – спросил я прямо.

– Два документа, – так же прямо ответил отец. – Завещание и партнёрский договор. Всё оформлено через московскую контору нотариуса Фёдорова, его бумаги безупречны даже для Сената. Суть вот в чём.

Он взял верхний лист и начал зачитывать, изредка поднимая глаза, чтобы убедиться, что я слежу.

– Первое. В случае твоей смерти или безвестного отсутствия сроком более трёх лет с момента отплытия из Кронштадта или же отсутствия письма с твоей личной печатью, всё твоё движимое и недвижимое имущество, включая доли в предприятиях по производству спичек, мыла и консервов, а также все права на снаряжение, уже закупленное для экспедиции, переходят в мою полную собственность. Это позволит мне сохранить бизнес, выплатить возможные долги и избежать дробления капитала.

Я снова кивнул. Это было разумно.

– Второе, – продолжил он, переложив первый лист и взяв второй, – нотариально заверенный договор между мной, Олегом Рыбиным, и тобой, Павлом Рыбиным. По нему, в случае чрезвычайного происшествия с экспедицией, я обязуюсь в течение двух лет с момента получения первых тревожных вестей организовать и профинансировать спасательную миссию. Не военную – частную, наёмную. Либо, если спасать будет некого или невозможно, – выкуп оставшихся в живых членов колонии из плена у испанцев, индейцев или иных лиц за сумму, не превышающую двадцати тысяч рублей. Всё это – за счёт доходов от общих предприятий. Твоя часть, по завещанию, перейдёт ко мне, и я буду вправе ею распоряжаться. Но этот договор обязывает меня вложить часть этих средств в попытку спасти людей. Не по милости – по обязательству.

Он положил бумагу и наконец посмотрел на меня в полной мере, ожидая реакции.

Я молча обдумывал условия. Они были жёсткими, прагматичными, но справедливыми. Отец не пытался нажиться на моей возможной гибели – он пытался сохранить дело и дать хоть какой-то шанс тем, кого я увлёк за собой. В этом была своеобразная, суровая честность.

– Условия принимаю, – сказал я ровно. – Есть ли пункт о том, что если колония выживет, но я погибну, права на неё и её доходы?

– Есть, – он достал третий лист. – Колония будет считаться совместным предприятием. В случае твоей гибели управление и 70% доходов от неё переходят ко мне, остальные 30% будут распределяться между твоими наследниками – то есть, в данной ситуации, снова ко мне, но с условием выделения доли на содержание возможной вдовы и детей, если таковые появятся. Если колония станет прибыльной, эти проценты обеспечат их будущее. Если нет – убытки лягут на общие активы здесь.

Он говорил без эмоций, как бухгалтер на сверке баланса. Но в этой сухой деловитости сквозила глубокая, мужественная забота. Он не обнимал меня и не говорил пафосных слов о сыновней любви. Вместо этого он выстраивал юридическую крепость, которая должна была защитить и дело, и память обо мне, и тех, кто отправится со мной.

– Всё логично, – заключил я. – Где подписать?

Отец молча протянул перо. Я быстро пробежал глазами по текстам – формулировки были точными, без двусмысленностей. Поставил подписи на всех трёх экземплярах каждого документа. Он сделал то же самое, затем аккуратно присыпал подписи песком, сложил бумаги, запечатал их сургучом с нашим фамильным знаком – стилизованной рыбой – и убрал в железный ларец, стоявший в углу под резным образом Николая Чудотворца.

Дело было сделано. В комнате повисло молчание, не неловкое, а тяжёлое, насыщенное невысказанным.

– Я не хочу, чтобы ты думал, будто я не верю в успех, – наконец произнёс отец, не глядя на ларец. – Ты сделал за полгода больше, чем иные за жизнь. У тебя в голове… склад ума особенный. Видит возможности там, где другие видят грязь. Но океан и чужие берега – не Невский проспект. Удача может отвернуться. И к этому надо быть готовым. Не как к неизбежности, а как к одному из вариантов. Иметь план на худший случай – не малодушие. Это благоразумие.

– Понимаю, – сказал я. – Спасибо, отец. Не только за деньги. За… расчёт.

Он хмыкнул, и в уголке его глаза дрогнула знакомая скептическая морщинка.

– Расчёт – это всё, что у нас есть, кроме удачи. А удача – дама капризная. Теперь иди, делай своё дело. И постарайся, чтобы эти бумаги так и остались пылиться в ларце. Мне будет куда приятнее получать твои письма с подробностями, чем исполнять пункты этого договора.

Я встал, кивнул и вышел из кабинета, оставив его сидеть в кресле, смотрящим в заледеневшее окно. Встреча заняла не более получаса, но она ощутимо перестроила внутренние опоры. Я был больше не просто авантюристом, ставящим на кон всё. Я стал стороной в договоре, звеном в цепи обязательств. Это придавало не столько груз, сколько дополнительную твёрдость. Теперь нельзя было просто исчезнуть или погибнуть – нужно было либо победить, либо обеспечить механизм действий на случай поражения. Это был взрослый, ответственный подход, и я был благодарен отцу за него.

Покинув дом, я направился не на верфь, а в свой временный штаб в доходном доме. Мне нужно было свериться с Луковым по поводу последних сводок безопасности. Его доклад, как обычно, был краток и конкретен.

– Слежка прекратилась, – сообщил он, стоя по стойке смирно, хотя я не требовал этого. – Двое тех, что крутились возле складов и бараков последние две недели, исчезли три дня назад. Больше новых лиц не появлялось. По моим каналам – тишина. Пестель, видимо, получил сообщение и свернул активность в нашем направлении.

– Это хорошо, – отметил я, разбирая кипу новых накладных на провиант. – Но расслабляться нельзя. Усиль патрули вокруг складов с оружием. До отплытия остаётся всё меньше времени – самый соблазн для саботажа.

– Уже сделано, – кивнул Луков. – Поставил дополнительный пост на крыше амбара с порохом. Только вот есть другая информация, не по нашей части, но важная.

Он сделал паузу, выбирая слова, – В городе говорят, что в гвардейских полках идут обыски. Тихо, без шума, но несколько молодых офицеров из инженеров и кавалеристов взяли под арест. Формально – за долги или нарушение устава. Но по словам одного моего знакомого из канцелярии военного губернатора, это только прикрытие. Ищут связи с тайными обществами. Следят за кружками. Час от часу не легче.

Ледяная игла прошла по спине. Историческая память подсказывала: восемнадцатый год. До восстания декабристов ещё семь лет, но семена уже посеяны, и власть потихоньку начинает шевелиться. Аракчеевская система не дремлет. Волнения в Семёновском полку были не так давно. Если начались аресты, значит, Третье отделение, пусть и в зачаточном состоянии, уже работает. Политическая буря назревает медленно, но верно.

– Это меняет график, – тихо произнёс я, откладывая бумаги. – Если начнутся массовые аресты, могут закрыть порты. Усилить пограничный контроль. Задержать суда под любым предлогом. Нам нельзя попасть под этот каток.

Луков молча ждал приказаний, его лицо было каменным, но в глазах читалось понимание всей серьёзности момента.

– Ускоряем всё на две недели, – решительно заявил я. – Цель – быть готовыми к выходу в море не к середине марта, а к концу февраля. Как только Финский залив начнёт очищаться ото льда, мы должны быть первыми, кто выйдет. Передай капитану Крутову: все работы по ремонту и оснастке – в авральном режиме. Деньги не экономим, платим двойные ставки за работу ночью. Маркову – завершить медосмотр всех переселенцев и упаковку медицинского груза в течение десяти дней. Филиппу Кузьмичу – я зайду к нему сам, нужно срочно пересчитать все финансовые потоки.

– Понял, – коротко бросил Луков. – Будут сложности с матросами. Многие рассчитывали на побольше времени, чтобы уладить дела в городе.

– Предложи тем, кто готов выйти раньше, полуторную премию сразу, при погрузке, – парировал я. – И найди замену тем, кто откажется. Через твои старые связи, через отставных. Нужны люди, готовые к трудностям, а не к долгим прощаниям.

Луков кивнул и, не теряя ни секунды, развернулся и вышел, его шаги отстучали чётко и быстро по деревянному полу коридора.

Я остался один, и в тишине кабинета реальность сжала виски холодными тисками. Две недели. Четырнадцать дней, чтобы завершить то, на что отводилось тридцать. Это означало не просто работу в авральном режиме – это означало неизбежные ошибки, накладки, возросшее напряжение среди людей, риск срыва поставок. Но альтернатива была хуже. Попасть в жернова начинающихся политических репрессий – верная смерть для всего предприятия. Меня могли задержать по подозрению в связях с тайными обществами – ведь Пестель уже проявлял ко мне интерес. Или просто заморозить активы «для проверки». Или арестовать корабли под предлогом «необходимости для нужд флота». Время работало против нас.

Я вышел из-за стола и подошёл к грифельной доске. Стер цветные мелки, отмечавшие старый, растянутый график. Взял новый, белый мел и крупными, размашистыми цифрами вывел новую дату целевой готовности: «28 февраля». Затем ниже, столбиком, начал выписывать ключевые точки, требующие пересмотра:

Оснастка кораблей (Крутов) – 10 дней.

Завершение медосмотра и упаковка (Марков) – 10 дней.

Формирование финальных экипажей (Луков/Крутов) – 7 дней.

Погрузка основного груза (оружие, инструменты) – 5 дней.

Перемещение людей в Кронштадт и погрузка на суда – 3 дня.

Закупка и погрузка скоропортящегося провианта – последние 2 дня.

План выглядел нереалистично жёстким. Но иного выбора не было. Я взял лист бумаги и начал писать серию приказов, коротких и не терпящих возражений. Каждому ответственному – свои задачи с конкретными сроками. Затем вызвал Степана и отправил его на тройке с этими записками по всем точкам: на верфь, в бараки, в контору отца к Филиппу Кузьмичу.

Следующие часы превратились в калейдоскоп стремительных поездок и жёстких разговоров. Первым делом я помчался на верфь. Капитан Крутов, получив мою записку, уже собрал мастеров и подрядчиков. Его лицо было мрачнее тучи.

– Две недели – самоубийство, – заявил он, не здороваясь. – На «Надежде» ещё не закончена конопатка верхней палубы. На «Святом Петре» не установлены новые брашпили. Такелаж проверен только на двух судах из трёх. Работы минимум на три недели, даже если люди будут спать тут же, на стапелях.

– У нас нет трёх недель, – холодно парировал я. – Политическая ситуация меняется. Могут наложить арест на суда. Вы хотите, чтобы ваш бриг остался гнить у причала, а вы сами отправились отвечать на вопросы жандармов о том, куда и зачем вы готовите вооружённую экспедицию?

Крутов смолк, его скулы напряглись. Он был моряком, но не глупцом – намёк был понятен.

– Что вы предлагаете? – спросил он уже более сдержанно.

– Упрощайте, – сказал я. – Где можно заменить – заменяйте на уже готовое, даже если чуть хуже. Где можно отложить – отложите на время перехода. Конопатку верхней палубы «Надежды» сделайте по минимальной схеме, основное внимание – подводной части. Брашпили на «Святом Петре» поставьте старые, но проверенные, с других судов, купите их тут же на верфи. Такелаж проверяйте выборочно, на самые критические участки. Работайте в три смены, светите фонарями. Я оплачу сверхурочные, премии и компенсацию за риск. Но 28 февраля все три судна должны быть у кронштадтских причалов, готовые принять груз.

Крутов долго смотрел на меня, оценивая, затем резко кивнул.

– Попробуем. Но гарантий нет. И качество пострадает.

– Гарантий не бывает никогда. Качество должно быть достаточным, чтобы дойти до Калифорнии, а не идеальным. Действуйте.

Не дожидаясь его ответа, я отправился в бараки. Марков, уже получив моё распоряжение, был в состоянии, близком к панике, которую он тщетно пытался скрыть за маской профессиональной суровости.

– Десять дней на завершение осмотров и упаковку! Это невозможно! Только на профилактические прививки от оспы нужно три дня, учитывая очередь! Аптечные сундуки ещё даже не начали комплектовать, жду поставку хирургических инструментов из Москвы!

– Прививки делайте выборочно, тем, кто не болел в детстве, – отрезал я. – Инструменты из Москвы ждать не будем. Купите всё здесь, в Петербурге, втридорога, но сейчас же. Упаковку медикаментов организуйте силами самих переселенцев, обучите самых смышлёных. Ваша задача – к двадцатому февраля иметь два упакованных и опечатанных медицинских сундука на каждом корабле и список людей, допущенных к погрузке. Всех хронически больных и слабых, кто не перенесёт путь, – отсеивайте немедленно. Возвращайте продавцам или пристраивайте в богадельни. Жестоко, но необходимо.

Марков побледнел, но спорить не стал – в моём тоне звучала сталь, не оставляющая места для дискуссий.

Затем была встреча с Филиппом Кузьмичем в конторе отца. Старый бухгалтер выслушал мои новые требования, снял очки и медленно протёр их платком.

– Павел Олегович, ускорить закупки – значит переплачивать в разы. Работа в три смены – это двойные, а то и тройные расходы на зарплату. Покупка инструментов здесь, а не в Москве, – минус сорок процентов к стоимости. Финансовый план рассыпается. Мы выйдем за все лимиты.

– Финансовый план рассыплется окончательно, если нас арестуют, – жёстко сказал я. – Считайте эти перерасходы страховкой. Продайте часть наших запасов спичек и мыла со склада досрочно, даже с небольшой скидкой. Возьмите краткосрочный вексель в банке под залог доли в консервном деле. Отец одобрит. Деньги должны поступать немедленно. Я даю вам полную свободу в выборе источников, но каждый день задержки – это риск потерять всё.