Текст книги "Вернуться в 80. Часть 3 (СИ)"

Автор книги: Игорь Перах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 9 страниц)

Почему? Как? Что со мной?

Я медленно, деревянно опустил взгляд на недопитый бокал, зажатый в руке. На тёмно-янтарную, безобидную с виду жидкость, тихо колыхавшуюся на дне.

Коньяк.

Морозная волна ужаса прокатилась по спине, продирая насквозь сквозь всё пьяное, обманчивое тепло.

Вот же черти. Вот же твари хладнокровные.

Опоили.

Что-то подмешали в этот распрекрасный, «личный», «марочный» армянский коньяк. Что-то тихое, безвкусное, растворенное в благородном букете. Какую-то дрянь, что развязывает язык и напрочь сшибает внутренние тормоза. Растормаживает. Делает болтливым, эйфоричным, безрассудно откровенным. А я, дурак набитый, размякший от месяца недосыпа, вымотанный голодом и гонкой, доведённый до ручки, – заглотил это пойло, не подумав, и понёсся. Гордый собой. Упивающийся собственным умом и правотой. Пока они двое спокойно, сыто, неторопливо сидели напротив и аккуратно, по капле, вытягивали из меня всё до самого донышка.

Внутри у меня полыхнуло – на них, на себя, на свою тупую, самодовольную слепоту. Опять. Ну вот опять. Опять меня переиграли, как последнего сопляка. Опять я решил, что я тут самый умный в комнате, что я играю ими, а меня взяли голыми руками. Даже не голыми – стаканом. Простым стаканом коньяка с добавкой.

Я стиснул зубы до скрипа, задавливая, выжигая из себя остатки предательского дурмана, и заставил себя замолчать намертво. Но было поздно. Безнадёжно поздно. Сказанного не воротишь. Слово не воробей.

Пётр Васильевич долго, очень долго смотрел на меня в упор – молча, изучающе, словно пытался разглядеть в самой глубине моих зрачков те самые контуры будущего, о которых я только что вещал с такой пугающей, ледяной уверенностью. Потом медленно поднялся, аккуратно оправил лацканы своего дорогого пальто и повернулся к Зорину. И вся его недавняя показная злость, вся неприязнь испарились бесследно, сменившись чем-то совсем другим – тяжёлым, вдумчивым, сугубо деловым.

– Что ж, Илья, – тихо, почти ласково проговорил он. – Должен признать. Мальчишка твой и вправду уникален. Не соврал ты. Такой стройной, циничной и абсолютно беспощадной картины крушения не состряпал бы мне ни один аналитический институт в Москве. Ни один. Они там, в своих кабинетах, всё ещё истово веруют в социализм с человеческим лицом, в обновлённый Союз, в светлое завтра. А этот сопляк – зрит в самый корень. Голый корень, без прикрас.

Он повернулся ко мне и едва заметно, почти уважительно наклонил седую голову.

– Спасибо за честность, Игорь. И за прекрасный, редкий урок макроэкономики. – Уголок его тонких губ дрогнул в едва заметной усмешке. – Надеюсь, твои дальнейшие прогнозы помогут нам… скажем так… грамотно разложить наши скромные активы. Загодя. Пока этот старый карточный домик окончательно не сложился.

Я встретил его холодный, спокойный взгляд и промолчал. Сказать было решительно нечего. Я и так уже наговорил – на три жизни вперёд.

Действие химии медленно отпускало, откатывало, оставляя после себя лишь противную сухость во рту и холодную, звенящую, беспощадную ясность в голове. И в этой ясности одна-единственная мысль ворочалась особенно горько, особенно едко.

Они ведь спорили со мной не для того, чтобы меня опровергнуть.

Вот в чём была вся дьявольская тонкость их работы. Зоринская багровая ярость, ледяная неприязнь москвича, их резкие выпады, их «да как ты смеешь» – всё это было спектаклем. Отлаженным приёмом. Они спорили, чтобы меня раззадорить. Чтобы я, распаляясь, обиженный, желающий во что бы то ни стало доказать свою правоту этим «слепым чинушам», вывалил всё до конца. Больше. Ещё больше. Задели за живое моё тщеславие, подкинули дури в бокал – и я, гордый дурак, сам, добровольно, с упоением выложил им на блюде своё будущее.

И я – выложил. Всё.

Я снова, в который уже раз, их недооценил. Опять решил, что моё послезнание и семьдесят прожитых лет делают меня умнее всех в этой комнате. А эти двое – старый московский лис в швейцарских часах и цепкий, битый жизнью Зорин – переиграли меня, семнадцатилетнего сопляка, легко, играючи, за один вечер и один стакан.

И теперь они сидели напротив, сытые и довольные, неторопливо допивали свой отравленный коньяк – и уже прикидывали в своих холодных, ясных умах, как ловчее спасти собственные шкуры и капиталы на дымящихся руинах страны, которую я только что похоронил у них на глазах.

Не Союз они сюда прилетели спасать. Не систему. Себя. Свои личные, персональные финансовые ковчеги на грядущий потоп.

А я, идиот, только что своими руками вручил им подробный чертёж и свой приговор