Текст книги "Вернуться в 80. Часть 3 (СИ)"

Автор книги: Игорь Перах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 9 страниц)

– Марина... – произнесла вошедшая тоном, от которого, кажется, заиндевели обои.

– Ой... Мама?! – Марина испуганно вскинулась, судорожно натягивая одеяло до самого подбородка. На её лице за пару секунд сменилась целая гамма – от жгучего стыда до полного, оглушённого недоумения. – А ты... ты почему так рано?

– Ну извини. Так получилось, – горько и очень выразительно усмехнулась декан, скрестив руки на груди и даже не думая отводить тяжёлый взгляд от моей голой, ничем не прикрытой тушки. – А вы, я так понимаю, Игорь?

Я спокойно, без суеты пожал плечами – мол, ну а кто же ещё, это и ежу понятно. Метаться, прятаться под одеяло, лепетать оправдания я не собирался. Поздно пить боржоми, когда почки уже отказали. Достоинство – единственное, что мне в этой ситуации оставалось, и терять его я не намеревался.

Женщина сделала шаг назад, в полумрак коридора, и отрывисто, чётко, по-военному скомандовала:

– Марина, оденься. А своему молодому человеку передай, что я жду его в кабинете.

Дверь закрылась так же бесшумно, как и открылась.

Я невольно усмехнулся. Командный голос, отточенный годами руководства кафедрой. Привыкла строить студентов, аспирантов и доцентов в одну ровную шеренгу одним движением бровей. Ну-ну. Посмотрим, как у нас с вами пойдёт анатомия, товарищ декан.

Марина, путаясь в рукавах, торопливо накинула шёлковый халат. Виновато покосилась на меня – и вдруг, наткнувшись на мою невозмутимую ухмылку, изумлённо вскинула брови:

– Ты чего лыбишься, Пахомов? Тебе что, жить надоело? Она же тебя сейчас живьём закопает, и фамилии не спросит!

– Ничего, – я спокойно поднялся с постели и, не торопясь, начал натягивать джинсы. – Всё нормально. Это рано или поздно должно было случиться. Просто случилось чуть раньше, чем я планировал.

Одевшись и приведя себя в относительный порядок, я вышел в коридор. Кабинет, судя по всему, располагался прямо за стенкой спальни – символично, ничего не скажешь. Я глубоко вдохнул, мысленно усмехнулся над абсурдностью всей ситуации и без стука толкнул дверь.

Нет, ну каков сюр, а? Я ещё даже к занятиям на первом курсе толком не приступил, ни одной лекции по-человечески не отсидел – а уже умудрился попасть на ковёр лично к декану факультета. Причём не за прогул и не за пересдачу. Такой рекорд, пожалуй, и в Книгу рекордов Гиннесса не стыдно занести.

Кабинет оказался под стать хозяйке – строгий, выверенный, без единой лишней детали. Массивный письменный стол, два жёстких стула для посетителей, книжный шкаф с медицинскими атласами и подшивками за корешок. Декан уже сидела за столом, прямая, как натянутая струна, и при моём появлении даже не подняла глаз – продолжала демонстративно перебирать какие-то бумаги. Классика жанра. Подержать провинившегося на пороге, дать ему повариться в собственном страхе.

Я молча прошёл и сел напротив. Без приглашения. Закинул ногу на ногу.

Вот это её и проняло. Она наконец медленно подняла голову, и началось.

– Молодой человек, – голос был ровный, отшлифованный, как операционный стол, и оттого ещё более холодный. – Я даже не знаю, с чего начать. Хотя нет, знаю. Начну с того, что вы – будущий студент моего факультета. Не поступивший толком, не отучившийся ни дня, а уже отметившийся самым гнусным образом. Вы хоть отдаёте себе отчёт, в какое положение себя поставили? И в какое положение поставили мою дочь?

Я молчал, спокойно глядя на неё.

– Вы воспользовались состоянием девочки, – продолжала она, и в голосе зазвенел металл. – Она пережила страшное. Кошмар, после которого нормальный человек годами не приходит в себя. А вы, вместо того чтобы держать дистанцию, вместо элементарной мужской порядочности, затащили её в постель. Это называется «воспользоваться ситуацией», молодой человек. У этого есть очень неприятное название.

Я смотрел не в глаза ей, а чуть выше – в точку между бровей. Старый приём. Собеседнику кажется, что ты держишь взгляд, а на самом деле ты не вступаешь в его игру в гляделки, остаёшься отстранённым. И пока она говорила, я её спокойно, неторопливо читал.

Сильная женщина. Очень сильная. Но и тут, в этом разносе, было больше формы, чем содержания. Положенный ритуал разъярённой матери.

И возраст. Я скользнул взглядом по её лицу. Декан, статус, тяжёлый взгляд – всё это старило её в глазах окружающих, добавляло лет. Но сейчас, вблизи, под резким светом настольной лампы, я видел: ей едва за сорок. Может, сорок один, сорок два, не больше. Кожа упругая, шея гладкая, ни намёка на возрастную рыхлость. Просто волевые черты и привычка повелевать накидывали сверху лишний десяток.

Сорок. А Марине – двадцать один.

– …и я этого так не оставлю, – донеслось до меня. – У вас, молодой человек, видимо, в голове совсем нет понимания, чем подобные вещи заканчиваются.

Заканчиваются они, дорогая Тамара Андреевна – или как вас там, – заканчиваются они обычно тем, что через двадцать лет родившаяся девочка вырастает в красавицу и сама приводит домой парня. Жизнь, она такая. Любит рифмовать.

Я молча отметил и другое. Брат – второй секретарь горкома. Сестра – декан вуза. Не семья, а маленький клан, аккуратно вросший корнями в местную власть. Такие в восемьдесят шестом не падают и в девяностые не пропадают – наоборот, именно такие хваткие, цепкие, умеющие держать удар люди и переплывут грядущий шторм, переобувшись на ходу из партийных в коммерсанты. С такими лучше не воевать. С такими лучше договариваться.

– Вы вообще меня слушаете? – она чуть повысила голос, раздраженная моим спокойствием.

– Слушаю, – спокойно ответил я. – Внимательно.

– И что вы можете сказать в своё оправдание?

Грамотно она меня распекала, по нарастающей, давя авторитетом и статусом – так, как привыкла обламывать нерадивых аспирантов. И всё это время я молчал, ну а что говорить.

Эта властная, гневная, обличающая меня женщина когда-то была обычной двадцатилетней девчонкой. Которая полюбила, или просто увлеклась, или оступилась – неважно. И родила. И всем тогдашним деканам и парткомам, осуждающе качавшим головами, в итоге утёрла нос. Сама, своими руками, построила и карьеру, и дочь.

И теперь сидела передо мной и гневно отчитывала меня ровно за то, что когда-то сделала сама.

Только вслух я этого, конечно, говорить не собирался. Рано. Такой козырь не выкладывают в начале партии.

– Что я могу сказать в своё оправдание? – медленно повторил я.

Но ответить не успел.

Дверь кабинета распахнулась без стука, и внутрь влетела Марина – растрёпанная, в наспех запахнутом халате, с горящими щеками.

– Мама, не кричи на Игоря! – выпалила она с порога, задыхаясь. – Он ни в чём не виноват! Это я... это всё я! Я сама его позвала!

Она быстро прошла через кабинет и встала прямо передо мной – заслонив собой, расставив руки, как наседка над цыплёнком. Маленькая, хрупкая, перепуганная – и всё равно вставшая стеной между мной и собственной грозной матерью.

– Марина, не вмешивайся, – ледяным тоном отрезала декан. – Выйди.

– Нет! – Марина мотнула головой и вдруг, сорвавшись, выкрикнула то, о чём, кажется, не собиралась говорить вслух: – Он меня спас, мама! Понимаешь?! Если бы не он, меня бы той ночью эти трое... – голос её сорвался, она судорожно сглотнула. – А он один на троих пошёл! Из-за него я теперь сплю спокойно! Впервые за пять лет – без кошмаров, без таблеток твоих, понимаешь? Впервые! А ты тут... ты на него кричишь!

В кабинете повисла оглушительная тишина.

Декан замерла. Весь заготовленный гнев словно споткнулся об эти слова. Она медленно перевела взгляд с раскрасневшейся, дрожащей дочери на меня – и в её тяжёлых глазах впервые мелькнуло что-то, кроме ярости. Растерянность. Сомнение.

Я же всё это время сидел спокойно. Не вскочил оправдываться, не полез в перепалку, не стал давить на жалость. Когда повисла пауза,и поймав ее взгляд, я просто пожал плечами – мол, ну вот, в общих чертах всё так и есть, добавить особо нечего.

Это пожатие плечами, кажется, добило декана сильнее любых слов. Она ждала чего угодно – испуга, лепета, наглости, – но не вот этого ровного, почти скучающего спокойствия.

– Вы... – начала было она и осеклась, не находя слов.

Я поднялся со стула. Спокойно, без суеты. Положил руку Марине на плечо – она всё ещё мелко дрожала после своей вспышки – и мягко усадил её на стул.

– Тише, заи, – негромко сказал я ей поцеловав ее в лоб. – Всё. Успокойся. Никто тут ни на кого больше не кричит.

Потом, как ни в чём не бывало, обычным домашним тоном попросил:

– Давай я кофе сделаю, то что в зёрнах. Только турку дай.

Марина растерянно моргнула, переводя взгляд с меня на застывшую мать.

А я повернулся к декану и спокойно, вежливо, будто мы не пять минут назад стояли по разные стороны баррикад, спросил:

– Вы будете кофе, Тамара Андреевна?

Декан смотрела на меня долго. Очень долго. В её взгляде боролись остатки гнева, изумление и – где-то на самом дне – невольное, неохотное уважение к наглецу, который в чужом доме, пойманный с поличным, голым выведенный на ковёр, преспокойно предлагает ей кофе в её же кухне.

А потом уголок её губ едва заметно дрогнул.

– Буду, – сухо сказала она. И, помедлив, добавила: – Только сварите нормально. А не как эти ваши студенческие помои.

Она встала и вышла, прямая и собранная.

Я усмехнулся ей вслед.

Ну вот. Буря миновала. Самый опасный раунд отыгран – и, кажется, не вничью, а в мою пользу. Потому что человек, который согласился выпить с тобой кофе, уже не собирается тебя убивать. С ним можно разговаривать.

Ну что сказать.

Мать Марины в число моих восторженных поклонников, разумеется, не записалась. Но кофе всё-таки выпила – до последней капли, маленькими, аккуратными глотками, и всё это время нет-нет да и бросала на меня короткие, изучающие взгляды поверх чашки. Цепкие, оценивающие. Я почти физически чувствовал, как у неё в голове со скрипом ломаются заготовленные шаблоны: малолетний наглец, воспользовавшийся бедной девочкой, упорно не желал укладываться в привычную рамку. Вместо него за её столом сидел кто-то непонятный, спокойный и говорящий с ней на равных – и это её, кажется, выбивало из колеи сильнее всего.

Кофе, к слову, она оценила. Не похвалила вслух, конечно – гордость не позволила, – но по тому, как она медленно, со вкусом смаковала каждый глоток, я понял: попал.

Тем не менее на кухне она нас вдвоём так и не оставила. Сидела с нами, держала разговор в рамках светской вежливости, расспрашивала про учёбу, про планы – но я кожей чувствовал: ей не терпится остаться с дочерью наедине. Есть разговоры, которые матери ведут с дочками только с глазу на глаз. И моё присутствие тут было лишним.

Так что, допив кофе, я не стал злоупотреблять гостеприимством и поднялся.

– Спасибо за кофе, Тамара Андреевна. И за... понимание, – я чуть усмехнулся. – Пойду я. Поздно уже.

Декан коротко кивнула. Без тепла, но и без прежнего льда. Уже прогресс.

Марина выскользнула следом – проводить.

В коридоре, у самой двери, я притянул её к себе и легонько чмокнул в кончик носа.

– Слушай, – сказал я. – Завтра иду в гости. К другу, Руслану. Тусняк какой-то намечается. Пойдёшь со мной?

Марина на секунду задумалась, прикусив губу. А потом кивнула – серьёзно, без обычного кокетства.

– Конечно, пойду, – тихо сказала она. И, помолчав, добавила, глядя на меня снизу вверх: – Ты вообще... после всего этого жениться на мне должен.

Я посмотрел куда-то в потолок, изобразив на лице глубокую, мучительную задумчивость.

– А ты готова ещё пять лет студента кормить? – наконец проговорил я. – Год после учебы ,я только в люди выбьюсь, не раньше. Голодный, злой, без копейки. Подумай хорошенько, девочка, на что подписываешься.

– Иди уже, студент, – она фыркнула, ткнула меня кулачком в бок, а потом, привстав на цыпочки, быстро и крепко поцеловала в губы.

И мягко выставила за дверь.

Замок щёлкнул за моей спиной.

Я постоял секунду на лестничной площадке, прислушиваясь. Из-за двери уже доносились приглушённые голоса – Маринин, торопливый, сбивчивый, и низкий, ровный голос её матери.

Я усмехнулся и начал спускаться по широким ступеням.

Ну, теперь там точно начнётся. Девичьи слёзы, объятия, признания – с обеих сторон. Сейчас они выплачут друг другу всё: и старый, пятилетней давности кошмар, и эту дикую ночь в колхозе, и страх, и облегчение. И меня, конечно, помянут – не раз. Мать будет качать головой, дочь – горячо защищать. Так уж устроены женщины. Им обязательно нужно всё проговорить, со слезами, в обнимку, на тёплой кухне под остывающий кофе.

А мне туда было нельзя. Это их разговор. Не мой.

Я толкнул тяжёлую парадную дверь и вышел в прохладный синий хабаровский вечер.

Глава 6 Правда

…На следующий день Марина приехала прямо к моему дому.

Подкатила на новенькой, сияющей хромом белой «шестёрке». В наших рабочих кварталах такая машина до сих пор считалась несомненным признаком благополучия.

Я в это время стоял у подъезда, засунув руки в карманы джинсов. На мне была обычная футболка – а всё остальное из старого гардероба стало мне безнадёжно мало. За год в Чехове я раздался, набрал килограммов десять плотных мышц, несмотря на голодноватый рацион и зверские тренировки, и теперь старые рубашки трещали по швам на плечах. Купить что-то приличное и современное было делом почти нереальным – дефицит правил бал. А выложить за хороший импортный батник полтинник у меня просто не было денег.

К тому же впереди маячили первые занятия в меде. А это значит – первые полгода о подработках и «левых» заработках можно даже не заикаться. Анатомия, гистология, общая химия сожрут всё моё время без остатка, не оставив сил даже на сон. Ох, грехи мои тяжкие.

А тут ещё эта номенклатурная принцесса свалилась на мою голову. И как мне теперь с ней быть? Ладно сейчас, пока длится этот лёгкий, ни к чему не обязывающий конфетно-букетный период. А что потом?

Особенно после того, как вчера нас так эпично спалила её матушка – мой будущий декан. Вот она, ирония судьбы во всей своей беспощадной красе. Деканша теперь не абстрактная гроза первокурсников где-то на горизонте, а вполне конкретная, осязаемая фигура в моей жизни. Она есть, она реальна, и мне с этой ходячей административной катастрофой придётся как-то дружить. Иначе – медицинский факт: ближайшие полгода проблемы по высшему разряду мне обеспечены. Вертеться придётся как ужу на сковороде, лишь бы не вылететь в первую же сессию.

Впрочем, вечер стоял просто классный. Пагодп баловала Хабаровск тёплым, мягким воздухом и первыми робкими намёками на осеннюю прохладу. Мимо подъезда то и дело лениво проплывали стайки местных девчонок. Эпоха уже вовсю брала своё: варёные джинсы-бананы, безумные начёсы, щедро залитые лаком «Прелесть», а боевой раскрас на лицах заставил бы позорно отступить с тропы войны целое племя индейцев чероки.

И вот на фоне этого провинциального карнавала Марина смотрелась просто умопомрачительно. Строгий брючный костюм глубокого графитового оттенка, явно сшитый на заказ в хорошем ведомственном ателье, сидел на её точёной фигуре как влитой – как вторая кожа. Густые тёмные волосы затянуты в высокий, тугой хвост, и эта роскошная чёрная копна плавно металась из стороны в сторону в такт уверенной, летящей походке. Косметики – самый минимум, но с её идеальной кожей она была попросту не нужна.

Я смотрел на это великолепие, приближающееся ко мне, и внутри меня цинично посмеивался Станиславский.

«И всё это богатство – тебе, семнадцатилетнему нищему студенту? Не верю».

– Ну что, идём? – я кивнул в сторону перекрёстка, за которым угадывалась дорога к дому Руслана.

Марина притормозила, поправляя на плече тонкий ремешок сумочки, задумчиво прикусила губу и победно улыбнулась:

– Идём. Мне не терпится посмотреть на твоих друзей.

Я прищурился, глядя на её торжествующий вид. Ого. А настрой-то у девушки боевой.

– Да только рано ещё, – я с едва заметной двусмысленной улыбкой окинул её взглядом сверху вниз. – Хочешь пока ко мне? Только сразу предупреждаю: все мои сейчас дома. И ты гарантированно будешь целый час сидеть под такой плотной очередью расспросов, что мало не покажется. Особенно бабушка – она у меня старой закалки, душу вынет.

Марина резко замерла на полушаге. На её лице промелькнул самый настоящий, искренний девичий испуг. Вся напускная светская уверенность испарилась в секунду. Она явно не ожидала, что вместо шумной тусовки её так прямолинейно позовут в семейное гнездо.

– Нет, – быстро замотала она головой, нервно поправляя ворот костюма. – Нет, Игорь, я боюсь! Давай как-нибудь позже. Я ведь ещё и старше тебя, да и ты из-за меня из этого чёртова колхоза с треском вылетел... Вдруг твоя мама что-то не то подумает? А бабушка? Она же меня сразу как под рентгеном просветит!

Я невольно снисходительно хмыкнул, глядя на её растерянное, густо покрасневшее лицо:

– Та-а-ак. И это мне говорит будущий хирург? Или, может, грозный кардиолог, который через пару лет будет хладнокровно резать людей на операционном столе? Ну-ну. Испугалась знакомства с моей бабушкой.

– Игорь! – она жалобно, с какой-то детской мольбой посмотрела мне в глаза, коснувшись пальцами рукава. – Пожалуйста, ну не смейся. Хочешь – просто в машине посидим? Или покатаемся немного?

– М-м-м, покатаемся, – я мечтательно закинул голову, глядя на первые загорающиеся звёзды. – Поцелуйчики в полумраке, обнимашки на заднем сиденье... А может, и ещё что-нибудь интересное сообразим?

Я умышленно сгущал краски, откровенно забавляясь её реакцией.

– Фу, пошляк! – Марина вспыхнула и несильно, но ощутимо толкнула меня кулачком в плечо. – И не думай даже! Я вообще-то целый час дома собиралась, красилась, впечатление произвести хотела! А ты всё к одному сводишь.

– Ну почему же сразу «к одному»? – я улыбнулся, примиряюще перехватив её тёплую ладонь. – На меня ты впечатление уже произвела. Причём такое, что до сих пор в глазах рябит от этой красоты.

Марина резко остановилась и посмотрела на меня с такой победоносной, чисто женской ухмылкой, что я невольно напрягся.

– Да при чём тут вообще ты, Пахомов? – торжествующе произнесла она, вздёрнув подбородок. – Твоя оценка мне и так понятна. Дело в другом. Там, куда мы идём, – твои друзья. И друзья твоей драгоценной Ленки, по которой ты, как мне кажется, всё ещё сохнешь. Вот они-то своими глазами меня и увидят. И тут же побегут докладывать твоей комсомольской активистке, какая женщина теперь рядом с тобой. И всё. После этого у твоей Ленки против меня не останется ни единого, даже самого призрачного шанса. Шах и мат.

Я открыл было рот, чтобы выдать какую-нибудь циничную, разбивающую её иллюзии фразу из своего богатого опыта двадцать первого века, но от неожиданности и масштаба этой тактической схемы только глухо закашлялся.

Твою-то мать.

– Ты знаешь, – я кое-как прокашлялся, утирая выступившие слёзы, и с искренним восхищением посмотрел на эту двадцатиоднолетнюю интриганку. – Я вот сейчас стою, смотрю на тебя и думаю. Каких-то триста лет назад таких, как ты, без лишних разговоров объявляли ведьмами и жгли на кострах. Заживо.

Я сделал паузу, выразительно покачал рукой, подбирая масштаб, и закончил:

– Потому что это просто уму непостижимо – выстроить такую сложную, гроссмейстерскую комбинацию по такому... гм... пустяковому поводу. Обычная ревность – а ты уже целый план стратегического доминирования расписала. Генеральный штаб отдыхает.

– Ничего ты не понимаешь, – Марина легко пожала плечами. – Для женщины её мужчина – это трофей. И делить его она не собирается ни с его будущим, ни уж тем более с его прошлым.

– А у самого «трофея» мнение спросить забыли? – усмехнулся я, забавляясь её собственническим тоном. – Может, он как раз дорожит своим прошлым и очень даже надеется на будущее?

– Мнение у него есть, – царственно кивнула она. – Но в этой схеме оно абсолютно второстепенно.

Я притворно вздохнул и покачал головой:

– Нет, всё-таки не быть тебе простым практикующим врачом.

– Это почему же? – Марина удивлённо прищурилась.

– Да потому что быть тебе деканом, как мама. Уж очень хорошо у тебя выходит строить людей и раздавать за них роли.

– Не-е-е, – протянула она, качнув головой, и в её глазах на секунду мелькнуло что-то искреннее, тёплое. – Это не для меня. Я людей лечить хочу.

– Ну-ну, время покажет, – я мягко увлёк её за собой. – Пошли в кафе, тут рядом. Посидим немного, а после двинем к друзьям.

Если Марина и собиралась производить впечатление, то взялась за дело прямо в кафе.

Мы сидели за столиком, запивая молочным коктейлем мороженое в запотевших стеклянных вазочках, когда нарвались на моих бывших одноклассников. Я так понимаю, детки уже вовсю осваивали местные кафешки – судя по раскрасневшимся мордашкам, где-то со своими они уже успели приговорить бутылочку дешёвого «Агдама».

Один из троих, что учился в параллельном классе, подвалил к нашему столику развязной, вихляющей походкой бывалого уличного авторитета.

– Пахомов, здорово! – громко выдал он, засияв. – А я гляжу – ты, не ты...

Он глуповато улыбнулся и откровенно уставился на высокую грудь Марины в вырезе костюма.

– Здоров, – я спокойно кивнул, не делая попыток его прогнать. – Как дела?

– Да нормально дела! Я это... в техникум поступил! – он гордо выпятил грудь. – Вот, обмываем потихоньку...

Судя по тому, как развязно он со мной говорил, кося при этом на Марину, всё это дешёвое представление предназначалось исключительно ей. Очень уж парню хотелось произвести впечатление на взрослую красавицу.

«Ну-ну, герой, – мысленно ухмыльнулся я. – С такими понтами твои же „биксы“ тебе скоро голову открутят».

– Ладно, – я спокойно кивнул, всем видом показывая, что беседа окончена.

Но парень уходить не торопился. Запнулся, переступил с ноги на ногу, понизил голос и заговорщически подмигнул:

– Слышь, Пахомыч... Тут эта... Слух на районе пошёл, что ты на зоне чалишься. За валюту. Значит, брехали девки? Рано откинулся?

Я мгновенно внутренне напрягся. Рефлексы спецшколы сработали быстрее разума – спина мигом покрылась испариной, кулаки под столом непроизвольно сжались. Краем глаза я уловил, как и Марина подобралась, удивлённо и настороженно уставившись на моего бывшего одноклассника.

– Кто говорит? – я лениво приподнял бровь, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.

– Так Верка, подружка Ленки Гайдиной! – охотно сдал источник парень. – Ты ж её знаешь. Трепала, будто тебя прямо со двора комитетчики забрали и на нары кинули...

– Бред сивой кобылы, – сухо припечатал я, пресекая расспросы на корню. – Ладно, извини, нам поговорить надо.

– А, ну да, конечно! – парень глуповато закивал, пятясь. – Ты если что, Пахомыч, у нас там за углом в кустах ещё один «огнетушитель» припрятан. Захотите догнаться – подваливайте! – Он щёлкнул себя пальцем по кадыку и, вихляя задом, потащился обратно к своей шумной компании.

– Это ещё кто такой? – брезгливо фыркнула Марина, как только он отошёл подальше.

– Это... – я на секунду завис, глядя на тающую в вазочке ложку мороженого.

И вот тут пазл в моей голове наконец сложился. Со скрипом, но сложился.

Так вот почему Ленка говорила со мной так холодно. Так вот в чём дело. Она ведь не разлюбила, не нашла другого, не забыла. Она просто решила, что я загремел на зону по той самой валютной статье. Что её Игорь – теперь уголовник.

И всё встало на места. Двор. Внезапное появление дяди Серёжи с его коркой. Моё мгновенное, бесследное исчезновение на целый год. Глухие письма откуда-то из-под Москвы. Любая девчонка на её месте сложила бы два и два ровно так же. А тут ещё языкастая Верка разнесла по всему району красивую страшилку: Пахомова взяли комитетчики, Пахомов сидит.

– Да так, одноклассник бывший, из параллельного, – рассеянно пожал я плечами.

– Одноклассник, – Марина задумчиво покачала головой, с любопытством разглядывая моё лицо. – А, ну да. Я всё время забываю, что ты ещё... – Она вдруг осеклась на полуслове, прикусив губу.

– Малолетка, – спокойно закончил я за неё.

Но мои мысли были уже далеко от этого провинциального кафе.

Откуда дует ветер? Как так вышло, что закрытая, секретная информация о моём задержании выплеснулась на улицы района? Значит, где-то в Конторе или в милиции знатно течёт? Или всё проще – Ленка сама сопоставила визит дяди Серёжи с моим исчезновением, поделилась догадкой с подружкой, а дальше сарафанное радио раздуло из искры пожар?

– Извини, – тихо и мягко произнесла Марина, коснувшись пальцами моей ладони. – Я не хотела тебя обидеть.

– Да ты и не обидела. Всё нормально, – спокойно ответил я.

Вот только внутри меня уже вовсю разгорался настоящий, первобытный пожар.

Твою-то мать. Каким же ничтожеством, какой безвольной пешкой чувствовала себя сейчас моя взрослая, видавшая виды душа.

Эти гэбэшники. Эти всесильные шпионы из Конторы. Они просто взяли меня – живого человека, со своей жизнью, с близкими, с любимой девчонкой, – взяли, как неодушевлённую вещь, и закинули в свой подмосковный специнтернат на целый год. И даже не удосужились придумать нормальную, чистую легенду для школы, для соседей, для родни. Им было плевать. Абсолютно, тотально плевать на то, что обо мне будут думать те, кто меня любит. Плевать, что девчонка, которую я любил, теперь искренне считает меня уголовником и шарахается от меня, как от прокажённого. Из-за их высокомерной лени, из-за наплевательского отношения к «расходному материалу» я теперь для всего своего района – зэк, валютчик, отсидевший.

Вся эта бешеная гамма – злость, бессилие, обида – видимо, слишком явно отразилась на моём лице.

– Игорь, ну прости, я правда не хотела, – Марина испуганно сжала мою руку через столик. На её лице застыло искреннее замешательство.

– Всё нормально. Пошли, время уже, – я резко высвободил ладонь, достал из кармана мятый рубль и бросил его на стол, поверх недоеденного десерта.

Поднялся и быстрым шагом двинулся к выходу.

– Молодой человек! А оплатить?! – заполошно завопила вслед официантка с раздачи.

– Деньги на столе! – глухо буркнул я через плечо и с силой толкнул тяжёлую стеклянную дверь, вырываясь на прохладный вечерний воздух.

«Бл*дь. Как же я вас ненавижу. Всей душой ненавижу, суки вы драные», – бешено стучало в висках в такт шагам.

Контора сломала мою жизнь. И прощать ей этот долг я не собирался.

Марина догнала меня только возле самого моего дома. Я пер вперед как танк, не разбирая дороги, а она на своих шпильках мужественно пыталась за мной поспеть, но, что характерно, не кричала и не звала.

– Игорь! – она ухватилась за мой рукав, заставляя остановиться.

Я резко повернулся. Глаза у меня в этот момент, должно быть, были абсолютно бешеными. Но эта пигалица – будущий медик – каким-то образом совершенно не испугалась. Напротив, она сделала шаг вперед, крепко обхватила меня руками и прижалась всем телом, пытаясь унять мою дрожь.

– Успокойся, малыш, – тихо, но твердо зашептала она мне прямо в грудь. – Всё хорошо. Что бы этот придурок там ни сказал, и чтобы все они теперь ни думали по этому поводу... Это нисколько не уменьшает твоих достоинств и не делает тебя хуже. Слышишь?

Вырываться из её рук было глупо. Я так и остался стоять, чувствуя, как свежий, прохладный вечерний ветер приятно остужает моё разгоряченное лицо. С темного неба упала первая крупная капля дождя.

Марина приподняла лицо, заглядывая мне прямо в глаза, и тихо произнесла: – Мы ведь не просто так вместе... Мы с тобой – как правая рука и левая. Как одна нога и вторая. Вместе мы – целое. Я это просто чувствую.

Капля дождя капнула ей прямо на кончик носа, и она смешно его наморщила.

И вся моя удушающая злость куда-то мгновенно улетучилась. Я стоял, смотрел на неё и вдруг понял одну простую вещь. Со мной ведь никто и никогда так не разговаривал. Ни в той, моей первой, взрослой жизни в двадцать первом веке, ни уж тем более в этой. Я всегда привык чувствовать себя одиночкой, который может полагаться исключительно на себя. А тут... какая-то девчонка, которую я сам мысленно считал малявкой, открыто предлагает мне себя, свою поддержку и безусловное, честное «вместе».

– Пошли уже, вместе – я негромко фыркнул, чувствуя, как на душе наконец становится тепло, и мягко чмокнул её в лоб.

– Пошли, – Марина облегченно улыбнулась, уверенно взяла меня за руку, переплетая наши пальцы, и мы зашагали в сторону дома Руслана.

Если бы я только знал что меня там ждет..

...

Тяжёлая двойная дверь его квартиры на третьем этаже, обитая потёртым тёмно-зелёным дерматином с крест-накрест натянутой проволокой и мебельными гвоздиками, звук держала плохо. Изнутри вовсю гремели «Arabesque» – их знаменитый «Midnight Dancer». Этот звонкий, беззаботный западногерманский диско-поп в восемьдесят шестом доносился, кажется, из каждого второго советского окна.

Я нажал круглую кнопку звонка. За дверью щёлкнуло, музыка на секунду хлынула отчётливее, и на пороге вырос сияющий Руслан.

– Игорь!! Ну наконец-то! – гаркнул он, перекрывая грохот колонок, и сгрёб меня в крепкие объятия. Пахло от него дефицитным дезодорантом – явно по дядиным каналам – и домашней едой.

Он широко, вежливо улыбнулся Марине.

– Руслан, – представился он. – Проходите, чувствуйте себя как дома.

Мы шагнули в просторную прихожую. Здесь стоял густой, плотный дух типичного советского сабантуя: жареная картошка с чесноком, курица с хрустящей корочкой из духовки, дешёвый дым «Опала» и сладковатые женские духи. У вешалки высилась гора разнокалиберной обуви – от растоптанных кед до приличных чехословацких туфель на каблуке.

Квартира была типичной сталинкой с остатками былой номенклатурной роскоши: трёхметровые потолки с потрескавшейся лепниной, массивные двери с матовыми стёклами, пожелтевшие обои с тяжёлым тиснением.

В большой комнате кипела жизнь. Посередине раздвинут полированный стол-книга, уставленный стопками, хрусталём и нехитрой, но дефицитной закуской: исполинский таз оливье с варёной колбасой, нарезка серого хлеба, шпроты в масле, тонкие ломтики сырокопчёной – явный привет из закрытого спецраспределителя. На тумбочке у окна гордо высился главный алтарь вечера – катушечный «Юпитер-203». Тёмно-коричневая лента «Свема» лениво вращалась, а стрелочные индикаторы в такт диско прыгали в красную зону, подсвеченные тёплым оранжевым.

Народ сидел плотно, по-молодому уплотняя пространство. И пока Руслан тащил нас к столу, я скользил взглядом по лицам.

На продавленном диване развалился долговязый парень в олимпийке «Adidas» – настоящей, не самопальной, – и громко, авторитетно вещал что-то про «Машину времени», размахивая вилкой со шпротиной. Рядом с ним девчонка с грандиозным начёсом и голубыми тенями до бровей преданно ловила каждое слово. У окна, на широком подоконнике, пристроилась парочка тихих первокурсников – он что-то горячо шептал ей на ухо, она хихикала в гранёный стакан с мутным компотом. В углу спорили двое: один, в очках и свитере, доказывал, что «Горбачёв всё развалит», второй, коренастый, в брюках-бананах, бил кулаком по колену и кричал, что «наоборот, наведёт порядок». Классика. Эти двое будут спорить ещё лет тридцать, только победит в итоге третий – тот, кто в этот момент тихо доедал оливье и помалкивал.