Текст книги "Вернуться в 80. Часть 3 (СИ)"

Автор книги: Игорь Перах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 9 страниц)

Фух.

Я шумно выдохнул, чувствуя, как по спине струится холодный пот. Из-за этих чеховских волкодавов я уже во сне на людей бросаюсь. Надо срочно брать себя в руки.

– Игорь... – зашептала она, давясь слезами и не замечая, что только что едва не лишилась руки. В темноте барака её лицо казалось совсем белым, а губы посинели от холода и ужаса. – Игорь, вставай... Там, на улице... деревенские... насилуют!

– Чего? – я резко сел на скрипучей койке. – Где? Кого?

– Мы в туалет пошли... – Оля судорожно сглотнула, её мелко трясло. – А там они... Славу, парень её, из пединститута, избили, он в грязи лежит... А её утащили за сараи! Игорь, быстрее!

– Бл*дь, Оля... – выругался я сквозь зубы. – Сколько их?

– Трое! Пьяные! А ты тормозишь! Помоги, Пахомов!

Я кинул взгляд на часы. Зелёные цифры светились в темноте – час ночи. Самое паскудное время.

Вокруг уныло поскрипывали панцирные сетки. Барак спал глубоким, безмятежным сном уставших за день городских студентов. Кто-то сыто причмокивал, кто-то выводил во сне затейливые рулады – и никто не подозревал, что в сотне метров отсюда сейчас ломается чья-то жизнь.

Я молча спустил ноги на холодный пол. Сон испарился, уступив место ледяной, расчётливой злости.

Разбудить старшекурсников? Поднять барак?

Нет. Бесполезно. Эти городские хлюпики, привыкшие к лекциям по анатомии, при виде пьяной деревенской толпы в лучшем случае запаникуют, а в худшем – огребут вместе со мной, превратив всё в хаотичную свалку. Толпа против толпы – это потери. Тут нужно тихо и точно.

– Оля, слушай сюда. – Я говорил негромко, но так весомо, что девчонка осеклась. – Из барака ни шагу. Буди дежурного преподавателя или ори на весь лагерь. Поняла?

Она испуганно кивнула, шмыгнув носом.

Я нащупал в темноте тяжёлые армейские ботинки,подарок школы и затянул шнурки. Кожа жёсткая, холодная – но именно они сейчас были лучшим инструментом для того, что предстояло.

И вот тут, затягивая второй шнурок, я поймал себя на скверной мысли. Пульс не частил от страха. Наоборот – выровнялся, стал медленным и ровным. Внутри разливалось знакомое, нехорошее спокойствие. То самое, чеховское.

А ведь мне этого, оказывается, не хватало.

Я выскользнул из барака в сырую, пронизанную туманом сентябрьскую ночь. Воздух пах прелой ботвой, мокрой землёй и надвигающейся грозой. Где-то за тёмными силуэтами колхозных сараев послышался глухой пьяный гогот и резкий, полный отчаяния девичий крик.

Я рванул на голос.

За углом сарая, в темноте освещенная только луной, открылась вся картина разом.

На раскисшей земле, свернувшись и держась за живот, лежал парень – тот самый Слава. Над ним стоял рослый деревенский в фуфайке и от скуки пинал его носком сапога – без злости, просто чтоб не отлежался.

Чуть дальше, у бревенчатой стены туалета, двое возились с девчонкой в разорванной куртке. Свет падал только из маленького окошка туалета. Один заломил ей руки за спину и зажимал рот ладонью, второй – коренастый, низкий, в кирзачах – пьяно ухмыляясь, дёргал застёжку на её брюках. Девчонка отчаянно мычала и билась, но силы были неравны.

Трое. Здоровые, деревенские, привыкшие к тяжёлой работе. Не пьяная барачная мелочь, как тогда с эскулапами. Эти двигались тяжело, но крепко стояли на ногах, и кулаки у них были как кувалды.

Коваленко вбивал в нас простое: если драка неизбежна – никаких разговоров и стоек. Бей первым, бей того, кто опаснее, выводи из строя до того, как он поймёт, что началось.

Опаснее всех был тот, что у Славы, – самый крупный. С него и надо было начинать. Но он стоял дальше всех, а ближе ко мне был тот, что держал девчонку. Выбор за меня сделала ситуация.

Я выдохнул и шагнул из темноты.

Первым меня учуял фуфаечник у Славы.

– Слышь, городско-ой, – лениво протянул он, поворачиваясь. – Ты чего тут заб...

Договорить я ему не дал – не из вежливости, а потому что время работало против меня. Рванул вперёд, разрывая дистанцию, и левой коротко, без замаха, вбил ему кулаком в горло.

Думал – готов. Не тут-то было.

Шея у деревенского оказалась бычьей, налитой. Удар пришёлся чуть выше, чем надо, – он захрипел, отшатнулся, схватился за горло, но устоял. И тут же, вслепую, наотмашь, отмахнулся кулаком. Я не успел уйти полностью – кулак вскользь зацепил скулу, в глазах полыхнуло белым, голову мотнуло в сторону. Здоровый, гад. Бьёт как молотом.

Я качнулся назад, сглотнул кровь, и второй раз ударил уже наверняка – короткий, злой тычок точно в кадык. Вот теперь пошло. Фуфаечник сложился, осел на колени в грязь, хватая ртом воздух, как рыба.

Один. Голова гудела. И двое других уже всё поняли.

– Колян! – рявкнул тот, что держал девчонку, отшвырнул её в сторону и кинулся на меня.

Этот был быстрее, чем я ждал. Налетел с ходу, попытался обхватить, повалить, задавить весом – деревенская борьба, без техники, но с дурной силой. Мы сцепились, я почувствовал, как меня кренит назад, ноги поехали по жиже. Падать на спину под него нельзя – задавит, забьёт. В последний момент я поймал равновесие, поддел его опорную ногу – то самое, что Коваленко гонял до тошноты, – и швырнул через бедро. Он грохнулся в грязь, но цепко, падая, утянул меня за собой.

Мы покатились по холодной жиже. Он оказался сверху, навалился, потянулся короткими толстыми пальцами к моему горлу. Воняло перегаром и луком. Я успел подбить подбородок предплечьем, упёрся, и коротко, снизу, дважды ударил его кулаком в висок. Хватка ослабла. Я сбросил его, перекатился, поднялся на колено – и добил локтем сверху, в челюсть. Клацнули зубы. Обмяк.

Двое. Я тяжело дышал, по лицу текло – не понять, грязь или кровь. Колени дрожали от напряжения.

Остался коренастый – тот, что в кирзачах. И этот не растерялся и не побежал. Наоборот. Пока я возился в грязи со вторым, он успел подобрать что-то с земли – короткий деревянный кол, обломок жерди от забора. Держал низко, у бедра, не размахивал. Не дилетант. Видать, не первая драка.

– Ну давай, городской, – хрипло выдохнул он, надвигаясь. – Иди сюда.

Вот это было плохо. Я уставший, побитый, в скользкой жиже под ногами, а у него палка и ясная голова. Деревянный кол – это не нож, им не порежешься, но по голове прилетит – и всё, погас свет.

Он ткнул колом вперёд, проверяя. Я отскочил, поскользнулся, едва не сел в грязь. Он сразу поймал момент, шагнул и хлестнул колом сбоку, в голову. Я успел только вскинуть левую руку – приняв удар на предплечье. Боль прошила до плеча, рука онемела. Хорошо, что не висок.

Терпеть это дальше было нельзя – вторую такую плюху я могу и не поймать. Когда он замахнулся в третий раз, я не стал уходить. Шагнул внутрь, навстречу, в самый замах – туда, где палка ещё не набрала силу. Левым, ноющим предплечьем заблокировал его руку у локтя, а правой со всей оставшейся злостью вбил кулак ему в солнечное сплетение. Он ухнул, воздух вышел со свистом. Кол выпал. Я тут же добавил коленом снизу – он переломился пополам и рухнул лицом в холодную жижу.

Всё.

Я стоял посреди трёх тел в грязи, шатаясь, хватая ртом сырой ночной воздух. Левая рука висела плетью и наливалась тупой болью, скула горела, во рту – солёный привкус. Никакой это был не балет и не показательное выступление. Грязная, тяжёлая, мокрая возня, в которой я еле выгреб. Будь их четверо – или будь они трезвее – неизвестно ещё, чем бы оно кончилось.

Вот тебе и «профессионал». Чехов Чеховом, а три здоровых мужика – это три здоровых мужика.

– Эй... ты как? – я, отдуваясь, подошёл к девчонке, замершей у стены.

Её колотило. Она прижимала к себе разорванную куртку и смотрела на меня огромными, полными ужаса глазами – и непонятно было, кого она сейчас боится больше: тех троих или меня.

– С-спасибо... – едва слышно выдавила она.

– Хватай Славу и в барак. Бегом. Оля там ждёт, запритесь изнутри.

Они, поддерживая друг друга, заковыляли в туман.

Я проводил их взглядом и медленно повернулся к трём мычащим в грязи телам. Левая рука болела. Где-то вдалеке, со стороны лагеря, уже разгорался переполох – Оля своё дело сделала, голоса, топот, мелькнул свет фонаря.

Я сел прямо в грязь рядом с поверженными и устало прикрыл глаза.

Адреналин уходил, и накатывала запоздалая дрожь. Я только что чуть не убил девочку спросонья, потом еле-еле уделал троих и сам чудом цел. И самое поганое – внутри было не отвращение. Внутри было то самое нехорошее, ровное удовлетворение. Будто организм наконец дорвался до того, по чему скучал.

«Вот это, Игорь, и есть твоя главная проблема, – устало подумал я, баюкая ноющую руку. – Не КГБ. Не деревенские. А то, что тебе, оказывается, этого не хватало».

....Я лежал на скрипучей панцирной койке пустого дневного барака и лениво плевал в дощатый потолок. Хорошо.

Три дня законного освобождения от трудового фронта. Местный колхозный фельдшер, перепуганный масштабами ночного ЧП, выписал мне их без лишних разговоров. Руководство лагеря вообще хотело от греха подальше отправить меня в больницу в Биробиджан – обследовать «сотрясённую» в бою голову. Но я отказался: на кой мне сдалась унылая районная больничка с запахом хлорки и казённой кашей. Руки-ноги целы, рёбра немного поныли и перестали, левое предплечье после того кола ещё наливалось тугим синяком, но кость цела. Отлежаться в бараке – самый идеальный вариант.

Эх, сейчас бы сюда компьютер из будущего. Полежать, кино посмотреть, в интернете полазить. Но в этом сером восемьдесят шестом прапрадедушка современного интернета только-только делал первые несмелые шаги в закрытых военных лабораториях США.

Нормальных книг в лагере тоже не нашлось. От скуки я снова взял учебник английского. Но сколько можно его зубрить? Попытался мысленно составлять сложные диалоги на бизнес-темы, но мысли предательски уплывали в сторону. К Ленке.

А думать о ней сейчас было по-настоящему больно. Безответные письма, холодный новогодний звонок. Тяжело, конечно. Хотя умом-то я понимал: всему есть начало и конец. Тем более в этом возрасте, когда чувства вспыхивают и так же быстро прогорают. Год разлуки в шестнадцать лет – это целая вечность. Девочки не ждут. Особенно когда парень исчезает невесть куда, в какой-то закрытый интернат под Москвой, и шлёт оттуда сухие, прошедшие через цензуру письма.

И ведь не сказать, что я был наивным мальчиком. За моими плечами – целая прожитая жизнь, я повидал, как гаснет любовь, во всех её видах и оттенках. Я знал эту механику наизусть.

И всё равно – поверил. Купился, как пацан. Размечтался о её хрустальных замках, о том, как она будет ждать, как всё у нас сложится. Прямо по Пушкину:

«Ах, обмануть меня не трудно!.. Я сам обманываться рад!»

Вот уж точно. Седая голова на молодых плечах, а попался на ту же удочку, что и любой сопляк.

Ладно. Всё это лирика. Сопли и розовый туман. Мне семнадцать, на кой чёрт мне сейчас вся эта душевная маета? Тем более вокруг – натуральный цветник. Молоденькие студентки, кровь с молоком, на любой вкус и цвет. Иная так стрельнёт глазами через картофельную борозду, что хоть прямо в мешок с картошкой падай.

Вот только весь этот цветник меня почему-то совершенно не трогал. Скользил взглядом – красиво, да. И мимо. Ни одна не цепляла по-настоящему.

А тянуло к ней. К той самой, далёкой, холодной, молчащей. Которая, наверное, давно гуляет под ручку с каким-нибудь правильным хабаровским мальчиком и думать про меня забыла.

Странная штука. Можно прожить семьдесят лет, схоронить в себе целые романы, научиться видеть людей насквозь – а сердце всё равно выберет одну-единственную и будет тупо, по-собачьи, тосковать именно по ней. Без логики. Без расчёта. Просто потому, что зацепило.

И ничего ты с этим, оказывается, не сделаешь. Ни в семьдесят, ни в семнадцать.

Чтобы дурные мысли не лезли в голову, тело нужно было нагружать хоть чем-нибудь. Раз работы временно не было – я отжимался и качал пресс, пока руки не начали дрожать. Полегчало. Мысли перекинулись на ночной замес – и поневоле усмехнулся. История вышла знатная.

Звон поднялся на весь край, и осколками зацепило всех – даже мне немного перепало.

Спасённая девчонка – та самая спутница Славки – оказалась не просто городской студенткой. Любимая племянница второго секретаря горкома партии. А её мать занимала пост декана стоматологического факультета в нашем меде. Серьёзный номенклатурный уровень.

Поэтому первым под раздачу попало руководство лагеря. Двоих дежурных преподавателей, которые во время замеса мирно дрыхли в обнимку с бутылкой казённого спирта, выкинули с работы в тот же день – с треском и волчьим билетом.

Менты приехали быстро, под утро. Местные опера землю носом рыли и за пару часов повязали всю троицу: коренастого взяли прямо в районной больнице, куда он сам приполз с переломанными рёбрами, а двоих дружков – тёпленькими, с тяжелейшего похмелья, прямо по деревенским избам.

Вот только дальше следствие упёрлось в глухую стену.

Ни избитый Славик, ни сама девчонка в темноте и панике лиц толком не разглядели. Ольга прибежала уже к шапочному разбору. Единственным реальным свидетелем, кто мог железно опознать всех троих и отправить их на зону, был я. Мы с ними в той драке разве что не обнимались.

Следователь заглядывал мне в глаза, как преданный пёс, ожидая заветного: «Да, это они».

Но я спокойно пожал плечами:

– Не знаю. В темноте все кошки серы. Лиц не разглядел. Опознать не могу.

Менты матерились сквозь зубы, но сделать ничего не могли. Дело зависло, превращаясь в классический деревенский «глухарь».

Зачем я это сделал? Не из жалости к этим баранам, нет. Все трое – из той же деревни, у каждого родня, соседи, корешá. Посади я их – каждую ночь пришлось бы отбиваться от половины деревни с вилами и кольями. Оно мне надо? Своё здоровье дороже чужой справедливости. Тех троих я и так уже наказал – крепче, чем любой советский суд. Месяц будут заживать.

Вот только лежать в тишине и переваривать всё это оказалось занятием на удивление бесполезным. Мысли снова ползли к Ленке. Я перевернулся на бок и закрыл глаза.

Тут дверь барака скрипнула.

На пороге, против яркого дневного света, нарисовались двое – Славик и она.

Я приподнялся на койке и окинул её взглядом.

А деваха-то была чертовски хороша. Высокая, статная, лет двадцати на вид. Не пуганая пигалица, как Оля, – взрослая, оформившаяся женщина. Сейчас, при свете дня, отмытая от ночного ужаса, в простых джинсах и облегающей футболке, она была хороша до неприличия. И самое странное – удивительно похожа на Ленку. Те же тёмные глаза, те же упрямые губы. Внутри невольно шевельнулся циничный мужской интерес. Эх, Славик, Славик. Не по Сеньке шапка.

Но смотрела она вовсе не на своего Славика.

Она смотрела на меня. И взгляд этот мне был хорошо знаком – я ловил такие не раз ещё в той, первой жизни. Так смотрит женщина на мужчину, который только что, у неё на глазах, голыми руками раскидал тех, кто хотел её сломать. В этом взгляде не было страха. Был жадный, почти болезненный интерес. Та самая древняя женская благодарность к сильному, замешанная на чём-то куда более горячем.

А рядом стоял Славик – побитый, с заплывшим глазом, который той ночью валялся в грязи и ничем ей не помог. И она это видела. И сравнивала. Прямо сейчас, молча – и сравнение было явно не в его пользу.

Славик это чувствовал тоже. И именно это бесило его сильнее всего.

– Ты чё, Пахомов?! – сорвался он на визг, брызгая слюной. – Почему ты их не опознал?! Я же видел – ты их в упор бил! Из-за тебя эти твари на свободе останутся! Ты трус, Пахомов! Обычный трус!

Я медленно сел на койке. Перевёл тяжёлый взгляд на его дрожащие кулаки, потом – в лицо. Так, что парень невольно отступил на шаг.

Если бы он пришёл один – я бы просто послал его и ухом не повёл. Но этот дурак приволок девушку. Хотел при ней отыграть то мужское лицо, которое потерял той ночью в грязи. Не рассчитал.

– Слышь, чистенький, – тихо, но так отчётливо, что Славик мгновенно заткнулся. – А ты сам-то где в ту ночь был? В грязи лежал, глазками хлопал? Что ж ты их сам не опознал? Глядишь, вдвоём бы в дежурке протоколы строчили. Только вот деталь: она – твоя девушка. Не моя. Это тебе её защищать положено было. А пришлось мне.

Я поднялся во весь рост.

– Их было трое. Я один. И торчать тут мне ещё месяц – в одиночку. Посади я их – каждую ночь отбивался бы от всей деревни. Ты, бл*дь, за мой счёт чистеньким остаться захотел? Героем при девушке побыть?

Он стоял с красными ушами и молчал. Сказать было нечего.

Я перевёл взгляд на неё.

– А тебе – без обид – один совет. Своё надо уметь защищать. И выбирать тех, кто умеет защитить. А не искать виноватых наутро после драки.

Она всё так же смотрела на меня – прямо, не отводя глаз. Потом тихо, почти не поворачивая головы к Славику, произнесла:

– Прости его, пожалуйста.

Голос у неё был ровный. Но что-то в этом «его» прозвучало так, словно Славика в комнате вообще не было. Словно она говорила со мной – о нём, но для меня.

Славик дёрнулся. Недоумённо покосился на неё. Пришёл восстанавливать справедливость, а девушка просит за него, как за ребёнка, которого она привела извиняться. Не тот расклад, который он планировал.

– Пошли, – она развернулась и пошла к двери.

Он потащился следом – растерянный, явно не понимая, как вышло, что пришёл одно, а уходит с ощущением, что снова проиграл. Причём даже не мне.

У самой двери она обернулась. На секунду. Посмотрела на меня через плечо – долгим, тихим взглядом, в котором было что-то личное, только для меня.

– Спасибо, Игорь. Я это не забуду.

И вышла.

Дверь закрылась. В бараке снова стало тихо, только скрипели доски под ногами уходящего Славика.

Я откинулся на койку и уставился в потолок.

Слова ,слова.Ну хотя бы меня отпустило с Ленкой

Но взгляд у неё был, чёрт побери, хороший.

Очень хороший.

Глава 4 Откровение

Я сидел на заднем сиденье новенькой, пахнущей дорогим одеколоном чёрной горкомовской «Волги», тупо разглядывал свои сбитые костяшки и в который раз пытался понять простую вещь: как вообще можно планировать свою жизнь в этой реальности?

Вывод выходил один, и довольно безрадостный. Планировать жизнь невозможно. Точнее, возможно – но только при наличии колоссальных, безумных денег, которых у меня сейчас на руках не водилось. А без них остаётся одно: вырасти, плюнуть на всё и уехать в какую-нибудь сибирскую глушь – жить наедине с природой, потихоньку сходить с ума от одиночества и на досуге писать мемуары. Шутка, конечно. Но если сравнить меня нынешнего с тем парнем, каким я был ровно год назад...

В моей первой, настоящей юности всё было до смешного просто. Обычная школа, ленивые блуждания с пацанами по дворам города, дискотеки, случайные девчонки, которых зажимаешь в тёмном подъезде, драки по самым дурацким поводам. А впереди – обычная армия, и до самого девяностого года вокруг стоят тишь, гладь да божья благодать советского застоя.

А в этой жизни я сам себе сказал: хватит. Так больше жить не буду.

И понеслось.

Сначала Лиля. Потом триумфальное знакомство с её дядей – майором Серёжей. Как поступил бы на моём месте нормальный подросток, когда этот цепной пёс из КГБ заявился к нам домой вместе с её отцом? Испугался бы, забился под плинтус и не отсвечивал. А что сделал я? Показал зубы. И в итоге получил первый капитал.

Но вместо того чтобы тихо сказать судьбе спасибо и затаиться, гордыня потребовала большего. Я сам навязал дяде Серёже свои услуги, засветил перед ним приёмчики из крав-маги, полез в валютную аферу, кинулся скупать доллары – и доигрался. Очнулся под плотным колпаком в подмосковном специнтернате Комитета.

Единственным реальным трофеем во всей этой шпионской эпопее оказалось поступление в медицинский без экзаменов.

Казалось бы – вот она, свобода. Привезли тебя в колхоз на картошку. Сиди тихо, сопи в две дырочки, пересыпай корнеплоды из ведра в мешок и не высовывайся.

Так нет же. Сначала глупый силовой конфликт со старшекурсниками. По лагерю тут же поползли шепотки: первокурсник Пахомов – парень непростой. Из-за этих шепотков перепуганная Оля посреди ночи и побежала за помощью не к преподавателям, мирно спавшим в тёплой кроватки причем пьяные в усмерть, а ко мне. Для неё я был уже не сопливый абитуриент, а тот, кто реально может что-то сделать. Сложила два и два – и прибежала.

И я снова полез в пекло. Снова драка, снова жёсткие рефлексы, снова чужая кровь на кулаках. А спасённая девчонка возьми да и окажись номенклатурной принцессой. Вылез, называется, один раз из болота – чтобы потом до конца дней разгребать последствия.

А ведь какие были тихие, красивые планы.

Всё решилось буквально за два дня.

Дядя Марины – рыкнул откуда-то с поднебесного партийного олимпа, и районная машина закрутилась с невиданной прытью. Мгновенно отыскались свидетели. Первым «вспомнил» лица избитый Слава, следом подтянулись деревенские, которым давно надоело жить под тремя местными отморозками. А может, их просто попросили вспомнить – не знаю и знать не хочу. Главное, что моё «не разглядел в темноте» больше никому не понадобилось.

Всю троицу увезли в следственный изолятор – по сто семнадцатой, покушение на изнасилование. Светило им по-взрослому. И, чтобы громкая история не оразилась на студентах, начальство решило тихо развести участников по углам. Славу, Марину и Олю отправляли обратно в Хабаровск с досрочным освобождением от трудового фронта. Под шумок освобождение выписали и мне.

И вот тут вышло забавно.

Славу с Олей усадили на вокзале в обычный рейсовый автобус. А меня вместе с Мариной – в чёрную «Волгу» её дяди, которую тот прислал за любимой племянницей с личным водителем.

Поначалу Марина села вперёд, рядом с шофёром. Я устроился сзади и от нечего делать разглядывал её затылок – тонкую шею, чуть склонённую набок, и тёмные волосы, небрежно стянутые в хвост простой аптечной резинкой. Красивая девочка, ничего не скажешь. Даже со спины.

Мы выехали из деревни, миновали разбитый просёлок и вырулили на ровную трассу. За окном потянулись бесконечные сопки, тронутые первой ржавчиной осени.

– Слушай, а для чего всё это вообще? – не выдержал я.

– Что – это? – Марина обернулась.

– Да вот это всё. – Я повёл рукой, обводя салон. – «Волга», водитель, отдельная поездка. Я бы и сам прекрасно на автобусе добрался, как Слава с Олей. К чему такие почести?

Она чуть улыбнулась.

– Машину дядя прислал за мной. А ты... – она на секунду замялась. – А про тебя я попросила. Сказала, что ты меня спас и что я не хочу, чтобы ты трясся в общем автобусе. Он не спорил.

Помолчав, она вдруг бросила водителю:

– Михалыч, останови на минутку.

«Волга» мягко притормозила на обочине.

– Дядя сказал – чтобы не останавливаться, – буркнул Михалыч.

Марина молча открыла дверцу, вышла, обошла машину – и села назад. Ко мне. Захлопнула дверь,.

– Так удобнее разговаривать, – сказала она спокойно, будто это была самая обычная вещь на свете.

Машина снова тронулась.

А потом она сделала то, чего я уж точно не ждал. Молча взяла меня за руку. Не схватила – просто положила свою ладонь поверх моей и легонько сжала. Тёплую, мягкую. И не убрала.

– Ты мне очень помог, – тихо проговорила она, глядя прямо перед собой, на убегающую под капот дорогу.

Она помолчала, будто решаясь. А потом заговорила – медленно, глухо, словно доставала из себя что-то давно запертое.

– Я ведь такое уже проходила. Пять лет назад. Тоже дискотека, тоже вечер, тоже трое... – Её пальцы на моей ладони чуть сжались, неосознанно. – Только тогда меня никто не вытащил. И тех ублюдков так и не нашли.

Я молчал. Спрашивать тут было нечего, да и не нужно. Иногда человеку просто надо выговориться вслух – впервые за долгие годы.

– Я после того долго не спала, – продолжала она. – Боялась темноты. Боялась мужчин. Любого, кто шёл за мной по улице чуть быстрее обычного. Кошмары снились – каждую ночь. Мать таскала по врачам, те выписывали какую-то дрянь, от которой я ходила как сонная муха. Потом вроде отпустило. Затянулось. Я думала – всё, пережила, забыла.

Она горько усмехнулась.

– А той ночью, когда они меня к стене прижали... я поняла, что ничего не забыла. Что оно всё это время сидело во мне и просто ждало. И вот тогда я по-настоящему попрощалась с жизнью. Не с телом – с собой. Думала: ну вот и всё, сейчас опять, и теперь я этого уже не переживу.

Я невольно сжал её ладонь.

– А потом из темноты вышел ты.

Марина наконец повернулась ко мне. В её тёмных, влажно блестящих глазах не было слёз – было что-то другое. Тихое, глубокое, не дающее ей покоя.

– И знаешь, что самое странное? Я думала – снова начнётся. Страхи, кошмары, бессонница. Я даже заранее боялась первой ночи, готовилась не спать. А вот... – она прислушалась к себе, словно сама не веря. – А вот на сердце тихо. Понимаешь? Тихо. Я же их видела – избитых, в грязи, у твоих ног. Видела, как они корчатся. И от этого мне почему-то легче, чем от всех материнских врачей и таблеток за пять лет. Будто кто-то наконец закрыл ту, старую дверь. Захлопнул. И всё это – благодаря тебе.

– Ты извини, что я так на тебя всё это выплеснула, – вдруг тихо сказала она и отвернулась к окну. – Ты меня даже не знаешь. Да и я тебя. Просто мне надо было тебя как-то отблагодарить, а как – я и сама не знаю. Вот и наговорила лишнего.

Она замолчала, глядя на убегающие сопки. Плечи чуть напряглись – ей стало неловко за собственную откровенность.

Я осторожно шевельнул ладонью под её рукой – не вытащить, а просто проверить, не отпустить ли. Но она тут же сжала крепче. Не отпускала.

– Ничего ты лишнего не наговорила, – тихо сказал я. – Иногда это нужно. Сказать вслух. Один раз. Чтобы отпустило.

Она повернулась ко мне. На щеках блестели две тонкие дорожки – но она улыбалась. Странной улыбкой, в которой было и облегчение, и что-то ещё, чему я пока не находил названия.

– Вот видишь, – тихо проговорила она, не вытирая слёз. – А я про тебя так ничего и не знаю. Даже откуда ты такой взялся. Расскажи. Мне правда это важно.

Я молчал.

За окном тянулись сопки, и я смотрел на них, не зная, что ответить. Внутри ворочалось что-то тяжёлое, незнакомое. Я ведь привык, что люди вокруг – фигуры на доске. Вопила, Руслан, Зорин, эти трое в грязи. Ресурсы, угрозы, инструменты. Я просчитывал их, использовал, обходил. А тут рядом сидела девчонка, которая только что вывернула передо мной наизнанку самое страшное, что у неё было, – и просила взамен не помощи, не защиты, а просто узнать меня. По-человечески. И я вдруг понял, что давно, очень давно никто не хотел узнать именно меня. Не мои прогнозы, не мои кулаки, не то, чем я могу быть полезен. А просто – кто я.

В той, первой жизни так смотрела на меня жена. В самом начале, когда мы ещё были молодые и нищие, и всё было настоящим. Потом это куда-то ушло – растворилось в быте, в деньгах, в моей вечной гонке. А тут это вернулось. От чужого человека, в чужой машине, на чужой дороге.

И от этого стало одновременно тепло и тоскливо.

Я повернулся к ней. Хотел отшутиться, отделаться общими словами – привычка, броня. Но наткнулся на её взгляд – прямой, открытый, ждущий – и понял, что отшутиться не смогу. Не имею права. Она мне доверила своё. Будет нечестно отделаться пустышкой.

И я заговорил.

Не про главное, конечно. Про попаданство, про Комитет, про Токио я промолчал – эти двери остались наглухо заперты. Но всё остальное вдруг полилось само, будто прорвало.

Рассказал про родителей – про отца с его вечной «Правдой» и футболом, про мать, тихую библиотекаршу. Про то, что поступил на стоматолога, а на самом деле грызёт изнутри другое: вырваться. Дальше, шире, за пределы этого тесного серого мира, где всё расчерчено на пятилетки и заранее известно на сорок лет вперёд. Сам не очень понимал куда – но тянуло так, что зубы сводило.

Потом как-то незаметно перешёл на бокс, на ринг, на то странное спокойствие, которое приходит, когда вокруг хаос, а ты вдруг трезв и собран.

А потом – сам не знаю, как это вышло, – заговорил про неё. Про Лену.

Про то, что была девчонка. До интерната, ещё дома. Что год меня не было – учился под Москвой, в закрытой школе. Что писал ей оттуда письма, аккуратные, выверенные, по одному в месяц, сколько разрешали. И что ни на одно не получил ответа. Ни строчки. А на Новый год, когда дали один-единственный звонок домой, дозвонился до неё – и услышал чужой, холодный, кислый голос, будто говорил с незнакомкой, которой я в тягость.

– И самое поганое – даже не знаю, что случилось, – глухо сказал я, глядя в окно. – Может, другого встретила. Может, просто устала ждать непонятно кого, кто пропал невесть куда. А может, родители отговорили. Я ведь так и не понял. Просто была – и нет. Как отрезало.

Я усмехнулся, криво.

– Глупо, да? Сижу тут, взрослый вроде парень, кулаками троих раскидал – а из-за девчонки, которая мне даже не отвечает, до сих пор внутри что-то ноет. Обидно. Не за то, что бросила. А за то, что вот так – молча. Не объяснив. Будто меня и не было вовсе.

Я осёкся. Понял, что сказал куда больше, чем собирался.

Но Марина не ахнула, не полезла с расспросами, не стала жалеть. Просто слушала – серьёзно, внимательно, изредка чуть сжимая мою руку. И от этого тихого участия говорить становилось всё легче, а слова шли уже сами, без оглядки и без брони.

Только в какой-то момент я поймал себя на странной мысли. Что говорю про Лену – а смотрю на Марину. И что они, чёрт побери, и правда похожи. Те же тёмные глаза, те же упрямые губы. Будто судьба, отняв одно, тут же сунула под нос почти такое же – на, держи, только попробуй не запутаться.

А Марина слушала. Не перебивала, не ахала, не лезла с глупыми вопросами. Просто слушала – серьёзно, внимательно, изредка чуть сжимая мою руку. И от этого тихого участия говорить становилось ещё легче.

За разговором дорога съелась сама собой. За окном уже потянулись хабаровские окраины – знакомые пятиэтажки, трамвайные пути, тяжёлый серый Амур вдалеке.

«Волга» свернула на улицу Ленина и плавно затормозила у красивого сталинского дома с лепниной – из тех, где селили городское начальство.

– Приехали, Марина, – обернулся Михалыч.

Она не торопилась выходить. Помедлила, всё ещё не отпуская мою руку, потом посмотрела на меня – прямо, без тени кокетства.

– Зайдёшь? – просто спросила она. – Хоть чаю выпьешь с дороги. Родителей нет, оба на работе. А мне как-то... не хочется так сразу прощаться.

Я посмотрел на неё. Потом на этот нарядный сталинский дом. И мысленно вздохнул.

«Игорь, ну куда ты лезешь, – устало проворчал внутренний голос. – Племянница секретаря горкома, дочь твоего же будущего декана. Своих заморочек выше крыши».

– Зайду, – сказал я

Тяжелая, обитая кожей дверь элитной номенклатурной «сталинки» в самом центре Хабаровска бесшумно закрылась за моей спиной, отсекая гул улицы и шелест сентябрьского ветра.