Текст книги "Вернуться в 80. Часть 3 (СИ)"

Автор книги: Игорь Перах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 9 страниц)

Игорь Перах
Вернуться в 80 3

Глава 1 Жернова

– Пахомов, я тебе, твою мать, в третий раз говорю: докручивай тело резче! И опорную ногу ставь быстрее – тогда и уходить на бросок будет легче!

Зычный, прокуренный голос прапорщика Коваленко эхом разносился под сводами душного, пропахшего потом и дешёвой резиной спортивного зала.

Первое июня 1986 года. Подмосковье, закрытый спецназовский интернат в Чехове. Моё личное персональное чистилище.

Тихо матерясь, я раз за разом заходил в плотный клинч, хватал жёсткий материал чужой самбовки и с треском обрушивал партнёра на ковёр.

Беру все свои прежние слова обратно. Крав-мага, бокс, каратэ, джиу-джитсу – всё это красивая, напыщенная херня по сравнению с боевым самбо. Особенно когда его преподают настоящие, матёрые волкодавы из спецподразделений. Здесь нет места восточной философии, красивым поклонам и рассуждениям о духовном росте. Здесь учат одному: быстро, надёжно и максимально калечаще выводить противника из строя. И всё.

Толстый Богданов – мой напарник по паре, весящий под добрую сотню килограммов – со свистом выдохнул, с трудом оторвался от ковра и снова с глухим грохотом рухнул на маты.

«Сучёныш...» – отчётливо прочитал я по его губам.

Богданов злился. Он ненавидел меня за то, что я, провинциальный выскочка, бросаю его – три года оттрубившего здесь на самбо – так легко и зло. И эта злость сыграла с ним дурную шутку. Во время очередного захвата он попытался жёстко перехватить мою шею, зажимая дыхалку. Внутри мгновенно вскипело. На чистом рефлексе, уже в процессе броска, я резко боднул головой снизу вверх, целясь точно в челюсть.

Хрусь! – короткий, сухой звук.

Мы повалились на маты вместе. Богданов тут же перевернулся на бок, зажав лицо ладонями. Сквозь пальцы быстро закапала тёмная, густая кровь – я знатно рассёк ему нижнюю губу о его же зубы.

– Пахомов, твою мать! Совсем одурел?! – Коваленко мгновенно оказался рядом, его тяжёлые армейские ботинки замерли у самого моего носа. – Я тебе что сказал? Свои уличные штучки на экзамене показывать будешь, перед комиссией! А сейчас отрабатываем чистую технику!

Прапорщик резко развернулся к мычащему на полу Богданову и отвесил ему несильный, но обидный подзатыльник:

– А ты чего губы раззявил, боец?! Во время броска голову прячь, плечом лицо закрывай! Мало тебе Пахомов врезал? Марш умываться, чучело! Бегом!

Богданов, шатаясь, поднялся и побрёл к выходу, размазывая кровь по лицу. Я шумно выдохнул, понадеявшись на короткую, благословенную передышку.

Но хрен там.

– Ко мне в пару, Пахомов! Быстро!

Коваленко хладнокровно сбросил серую олимпийку, оставшись в казённой синей майке, и шагнул на ковёр.

В ту же секунду железные пальцы прапорщика намертво впились в мои отвороты. Он рванул меня на себя с такой силой, что швы куртки жалобно затрещали. Мгновение – и мир бешено перевернулся.

Ба-бах!

Я со всего размаха впечатался спиной в ковёр. Удар вышиб остатки воздуха, в глазах поплыли серые круги. Этот человек не был обычным тренером. Коваленко – железный монстр, прошедший Афганистан и ещё десяток безымянных горячих точек, чьи рефлексы были отточены до автоматизма казённой машины.

– Вставай, Пахомов! – холодно бросил он сверху, даже не запыхавшись. – Время идёт. Быстрее!

И я вставал. И снова летел на ковёр. И снова вставал. Потому что здесь другого не было.

Влетаю в душевую. Пар стоит коромыслом, сырость, вонь казённого мыла и гул голосов. Возле одного из рожков уже топчутся дружки Богданова.

– Послушай,ты совсем озверел? – хмуро бросает Сергей Неверов, загораживая мне дорогу к воде. – Что ты творишь на ковре? Богдану нос чуть внутрь черепа не ввалил.

Сергей Неверов – сын то ли полковника, то ли целого генерала. Отец ушёл из семьи, когда Сереге было семь. С тех пор у парня развилась гипертрофированная, болезненная тяга всех защищать и строить из себя старшего брата. Хороший, в сущности, малый. Только в этой жизни его явно ждут огромные проблемы – людей, которые лезут заступаться за всех подряд, жизнь ломает первыми. Поначалу, когда меня в октябре только закинули в Чехов, мы с ним даже нормально общались. Но здесь дружба долго не живёт. Здесь она вообще не живёт.

Я проигнорировал его выпад, молча протиснулся мимо и подставил гудящую голову под струи горячей воды. Смывал пот и запах матов, которую, кажется, до сих пор чувствовал на коже .

Я ведь и не думал, что в спецшколе КГБ будет как-то иначе. Меня сразу по приезде загнали под жесточайший пресс. Прописка в классе, где собрали детей с уже сломанной, перекроенной психикой. Из них годами методично лепили идеальных роботов, а потом грубо перепрограммировали под государственные нужды.

В этом закрытом террариуме ценились только две вещи: сила и умение поставить себя так, чтобы унизить другого.

Зачем всё это? Да затем, что для руководства интерната мы не люди. На нас смотрят исключительно сквозь призму полезности и профпригодности. Ты не чей-то любимый сын. Не гражданин великой страны. Ты – заготовка. Сырьё. И если система решит, что из тебя, сложного и дорогого микроскопа, получится отличная надёжная чушка для забивания свай, – из тебя без колебаний сделают эту чушку. И ты пойдёшь забивать сваи. И будешь искренне счастлив, что вообще пригодился.

Самое страшное, что многие здесь и вправду счастливы.

– Я с тобой разговариваю, псих! – Неверов начал заводиться, делая шаг ко мне.

Я молча смыл остатки мыла, закрыл кран и – мокрый, голый, как был – шагнул к нему вплотную. В упор, глядя сверху вниз.

– Ты в следующий раз, Неверов, если такой заботливый защитник, сам вставай с ним в пару и кидай его стокилограммовую тушу, – тихо и отчётливо произнёс я, отчего Сергей слегка отшатнулся, не ожидая такой напористой наглости от голого человека. – А у меня из-за этого сачка вчера было две тренировки и кросс на десять километров сверху – за то, что он на ковре халявит. Никто из вас, чистеньких, в пару с ним вставать не хочет. Все силы берегут.

Я перевёл тяжёлый взгляд на притихшего Богданова:

– У нас с тобой был договор. Я вхожу в захват, ты отрабатываешь падение на раз-два. А ты специально симулировал, чтобы меня подставить . Ещё вопросы есть?

Душевая замерла. Слышно было только, как тяжёлые горячие капли падают на бетонный пол. Мы с Неверовым продолжали буравить друг друга взглядами, и неизвестно, чем бы кончилась эта дуэль, если бы в помещение с грохотом не влетел запыхавшийся дежурный.

– Эй, лоси чеховские! Быстро все на утреннее построение, на плац! – заорал он, а потом ткнул в меня пальцем. – А ты, Пахомов, к начальнику спецшколы. Бегом, одна нога здесь, другая там!

«Вот же бл*дь, – мысленно выругался я, чувствуя, как внутри всё сжалось. – Уже успели настучать, что я Богдану губу расписал. Конец завтраку. А если на губу отправят – пиши пропало. На гауптвахте кормят раз в сутки, вечером».

Быстро вытеревшись жёстким вафельным полотенцем, на ходу натягивая казённые штаны с гимнастёркой, я вылетел из казармы. Плевать на завтрак. Нужно бежать в штаб.

– Стой здесь и жди, – сухо бросил дежурный офицер на входе в административное крыло, указав на жёсткий деревянный стул возле приёмной.

Рядом на таких же стульях сидели ещё двое офицеров в отглаженной полевой форме. На меня они скользнули лишь мимолётными, ледяными взглядами и явно не собирались делать поблажек или пропускать без очереди. Судя по крошкам белой булки, застрявшим в густых усах старшего лейтенанта у окна, они-то со своим завтраком уже благополучно покончили.

Чёрт. Жрать хотелось до острой, режущей боли в животе.

Две жёсткие тренировки, беготня, нагрузки на пределе молодого тела. А ведь сегодня в расписании ещё английский – два часа, потом обычные уроки, а вечером подготовка к выпускным. С таким бешеным ритмом и казённым спецрационом, если сейчас за драку впаяют внеочередной наряд по кухне или плацу – можно реально ноги протянуть от истощения.

Тяжёлая дубовая дверь кабинета с тихим щелчком приоткрылась.

Упругой строевой походкой вышел майор, а следом показался сам начальник спецшколы – грузный полковник с седыми висками и цепким, тяжёлым взглядом.

Я подскочил со стула, мгновенно вытянувшись по стойке «смирно». Сердце заколотило по рёбрам тревожным ритмом.

Начальник медленно перевёл на меня взгляд, на секунду задержался на моих не начищенных с тренировки сапогах – а когда бы я успел их начистить? – а затем ровным, металлическим голосом произнёс:

– Курсант Пахомов.

– Я! – гаркнул я на весь коридор.

– Ко мне в кабинет. Быстро.

В кабинете пахло дешёвым табаком, мастикой для пола и перегаром. На удивление, здесь не было ни полковника Зорина из аналитического отдела, ни загадочного Александра Ивановича Хвана. За массивным дубовым столом сидел только сам хозяин кабинета – грузный седовласый полковник.

– Присаживайся, сынок, – спокойно и даже как-то мягко произнёс он, указав на глубокое кожаное кресло напротив.

«Ого, – мысленно хмыкнул я, осторожно опускаясь на край сиденья. – Кажется, порка и гауптвахта отменяются. Очень интересно».

– Буду краток, Пахомов. – Полковник откинулся на спинку и сцепил пальцы в замок. – Руководством принято решение отметить тебя за успехи в учёбе и боевой подготовке. Тебе предоставляется право выбора при поступлении. По окончании спецшколы ты сможешь пойти в Высшую школу КГБ имени Андропова – на любой факультет, который сам пожелаешь. Ты показал отличные, я бы даже сказал, выдающиеся результаты в спорте, феноменально быстро осваиваешь языки, лидерские качества у тебя налицо...

Я сидел и тихо охреневал под этой лавиной полковнической ласки.

Это сейчас что было? Очередная сладкая морковка для глупого подростка, чтобы бежал выполнять приказы с тройным рвением?

Полковник тем временем открыл мою тонкую папку личного дела, пробежался по строчкам и покачал головой:

– Все инструкторы отзываются положительно. Хотя характер у тебя, прямо скажем, тяжёлый. Советую немного поработать над собой...

И тут меня словно током ударило. Я вдруг отчётливо понял: они меня хвалят.

Получается, все эти бесконечные придирки Коваленко, внеочередные наряды по кухне за криво заправленную кровать, изнурительные кроссы и тычки за то, что «не так стоишь, не так свистишь» – всё это было что? Проверкой? «А так-то ты, Пахомов, классный парень»?

– ...потому что есть у тебя одна особенность, Игорь, – продолжил полковник, пристально глядя поверх очков. – Не умеешь ты в коллективе уживаться. Точнее, уживаешься – но только на своих жёстких условиях. Пытаешься прогнуть под себя каждого, кто оказывается с тобой в паре. Заставляешь систему прогибаться под себя. На нашей службе это может сослужить дурную службу, если вовремя не взять себя в руки.

Я сидел с каменным лицом, послушно кивая, а в голодном, истощённом мозгу со щелчком сложился главный пазл.

Да ладно. Неужели думают, что я куплюсь на этот дешёвый цирк с признанием «лидерских качеств»?

Почему имперский пряник прилетел именно сейчас – первого июня восемьдесят шестого? С чего вдруг КГБ решило поиграть со мной в равных партнёров, гарантируя путёвку в самую элитную кузницу кадров страны?

Ответ лежал на поверхности. В макроэкономике.

К лету восемьдесят шестого Соглашение «Плаза», под давлением которого американцы опускали доллар, начало приносить неожиданные плоды. Падение доллара стало лавинообразным, почти неконтролируемым. А главное – хвалёная J-кривая не сработала так, как рассчитывали в Вашингтоне. Торговый дефицит США с Японией упорно не желал сокращаться. Американскому обывателю было плевать на искусственное удорожание японской техники и машин – он всё равно продолжал грести только их, игнорируя детройтский хлам.

Для Банка Японии и для аналитиков КГБ, выстраивающих свои тайные валютные схемы в Токио, наступили смутные времена. Иена укрепилась слишком сильно, японские экспортёры взвыли, и Токио, спасая экономику от рецессии, начал резко снижать процентные ставки. Это были первые, пока ещё тихие предвестники грандиозного безумия – надувания гигантского фондового пузыря, который с грохотом лопнет на рубеже десятилетий. А перд ним маячил «чёрный понедельник» октября восемьдесят седьмого.

Чекисты в Москве поняли: рынок выходит из-под контроля. Их знания снова не сработали и не могли работать в этом хаотичном шторме. Им до дрожи в коленях нужен был новый, точный прогноз от своего ручного провидца.

Но они понимали и другое. Держать такое уникальное оружие под прессом на гауптвахте – смертельно опасно. Сломанный мозг не выдаёт гениальных инсайтов. Раб начнёт саботировать, выдавать фальшивки – и тогда миллиарды КГБ сгорят на токийской бирже синим пламенем.

И они решили разыграть карту уважения. Сделать вид, что видят во мне равного. «Смотри, Игорь, мы даём тебе всё. Лучшие институты, блестящую карьеру. Только работай на нас. Дай нам цифры».

«Охренеть, – мысленно усмехнулся я, едва сдерживая циничный смех. – Как трогательно. Прямо до слёз. Ну давайте, товарищи чекисты, крутите барабан дальше. Посмотрим, кто кого переиграет на дистанции».

– Я всё понял, товарищ полковник, – ровным, идеальным курсантским голосом ответил я. – Спасибо за доверие.

Полковник удовлетворённо кивнул, решив, что пацан окончательно заглотнул наживку.

Я выдержал паузу. И добавил тихо, спокойно, глядя ему прямо в глаза:

– Но, к сожалению, вынужден отказаться. Не вижу я себя на военной службе. Я человек мирный.

Полковник медленно поднял голову от папки.

– Что?..

Глава 2 Дома

Поезд с металлическим, надрывным грохотом наконец-то замер у перрона хабаровского вокзала.

Схватив свой тощий армейский вещмешок и стараясь не застрять в душном, забитом потными телами проходе плацкартного вагона, я буквально выпрыгнул на раскалённый асфальт. В лицо тут же ударил родной, влажный амурский воздух, пахнущий тополиным пухом и речной сыростью.

Вот я и дома.

Дорога обратно казалась бесконечной. Поезд тащился через всю Россию до чёртиков медленно, вытрясая из меня остатки подмосковной дисциплины. На дворе стояло семьнадцатое июля 1986 года. И я наконец-то был свободен.

В кармане лежал новенький, чистый аттестат о среднем образовании и запечатанный плотным сургучом пакет с направлением-рекомендацией КГБ на поступление в абсолютно любое высшее учебное заведение страны, какое я только пожелаю. Без экзаменов, без лишних вопросов и без конкурса.

Понятно, что это далеко не предел мечтаний, но большего мне сейчас и не требовалось. На часах было ровно девять утра – значит, можно прямо сейчас, не откладывая, решить первый и самый главный вопрос: в какой именно институт я отнесу эту бумагу.

С паршивой овцы – хоть шерсти клок. Этот заветный пакет с гербовой печатью был единственным материальным бонусом, который мне удалось выторговать у полковника Зорина за мои точные экономические прогнозы на полгода вперёд и расписанные варианты действий ведомства в Токио.

Хотя, если честно, из Чехова я увёз гораздо больше, чем просто бумажку с печатью.

Как говорят на Кубани после того, как тебя от души отходят нагайкой по спине: «Спасибо за науку». Вот и моя гордыня получила там такую знатную, профессиональную науку, что до сих пор рёбра ныли при воспоминании о некоторых спаррингах.

Каким же я был слепым, самодовольным дураком. Я ведь искренне считал себя гением, сверхчеловеком, который вернулся из будущего и теперь может левой рукой крутить советскую систему как захочет. Мне казалось, местное КГБ – просто сборище недалёких чинуш, которые щи лаптем хлебают и верят в скорую победу коммунизма. Я уповал на свой семидесятилетний жизненный опыт, считая его абсолютным оружием.

И как же жёстко меня приложили о маты реальности.

В Чехове мне быстро и доходчиво объяснили: против отлаженной десятилетиями государственной машины твоё послезнание – просто яркая погремушка. Если у тебя нет реальной силы, тебя купят, продадут и снова купят, даже не заметив твоего сопротивления. И если бы не вовремя прикушенный язык и готовность идти на жёсткие компромиссы с Зориным, стоял бы я сейчас не на хабаровском перроне, а грыз сухари где-нибудь на закрытом объекте под надзором санитаров. Гордыню мне там выбили вместе с потом и кровью на гимнастических матах. И за это им – искреннее, взрослое спасибо. Теперь я буду намного аккуратнее.

Экзамены в спецшколе в конце июня я сдал на удивление легко. Вся наша группа «детей-нелегалов» поголовно шла в военные и чекистские училища – Высшую школу КГБ или Краснознамённый институт имени Андропова. Ребят готовили стать новыми винтиками огромной шпионской машины.

И только я один выбрал свой собственный, тихий гражданский путь. Путь, который должен был стать моим легальным трамплином для прыжка через океан.

Хабаровский стоматологический институт, держись. Твой самый необычный абитуриент уже на подходе.

Конечно, всё складывалось далеко не так радужно, как хотелось бы. На душе скребли кошки, и, если быть до конца честным, мне было просто по-человечески грустно.

Во-первых, Ленка. Опять полные, глухие непонятки. Все мои письма из Чехова – аккуратные, выверенные цензурой весточки – так и остались без ответа. Ни строчки. На Новый год мне в качестве особого поощрения за отличные показатели разрешили сделать один короткий звонок домой. Родителей в квартире не оказалось – видимо, ушли к кому-то в гости. Сердце бешено заколотило по рёбрам, и я набрал номер Лены. Она взяла трубку. Голос у неё был какой-то тусклый, кислый, а когда она услышала меня, то словно зажалась. Заговорила подчёркнуто холодно, неохотно, будто делала огромное одолжение.

В общем, было чертовски грустно, обидно и ничего не понятно. Но... терпимо. Я взрослый мужик, пережую и это. Главное – выжить.

Во-вторых, я окончательно пролетал мимо вкуснейшего финансового пирога 1987 года. Пролетал, как фанера над Парижем. Мой прагматичный разум вовремя забил тревогу: если я сейчас выдам чекистам точную дату «чёрного понедельника» – девятнадцатого октября 1987 года, – чтобы сорвать безумный куш на шорте, меня живым из этой страны уже точно не выпустят. Слишком огромные деньги окажутся на кону. Просто закроют в секретном бункере и будут до конца дней пичкать сывороткой правды, выжимая крупицы информации о будущем.

Ну и хрен с ним. Зато у меня оставались два железных козыря в рукаве – акции Nike и Dell, которые начнут своё взрывное ралли в девяностых. Вот там, на свободном рынке, я развернусь на полную катушку. Два раза ломать меня система не будет.

Я аккуратно похлопал ладонью по карману ветровки. Там лежали два запечатанных конверта со свежими полугодовыми распечатками телетайпа о состоянии моего закрытого токийского брокерского счёта. Что хорошо в телетайпе – его практически невозможно подделать. Точнее, можно, но для этого нужно провернуть такую сложную техническую комбинацию, что КГБ просто поленится возиться ради моих копеек. Все цифры, маршрутные коды, время транзакций и отметки банков-корреспондентов были на месте. Комитетчики держали слово. С плечом один к десяти к 1990 году на счету будет твёрдая сумма в шестнадцать тысяч долларов. Чистыми. А там я уже сам решу, как этими деньгами распорядиться.

Обойдя высящийся на привокзальной площади массивный бронзовый памятник Ерофею Хабарову, я на ходу запрыгнул в дребезжащий жёлто-красный трамвай и поехал в сторону стоматологического института. Пора было делать первый официальный шаг к новой свободе.

Глава 3 Колхоз

Сентябрь 1986 года.

Я с трудом разогнул гудящую спину и вытер со лба грязный пот.

Вот уже почти неделю мы безвылазно торчали на «картошке» – великом, непостижимом и вечном пережитке советской плановой экономики. Смысл этой ежегодной забавы я не понимал ни в своей первой жизни, ни тем более сейчас. В стране царил тотальный дефицит всего и вся, на прилавках шаром покати, в деревнях и колхозах трудоспособного народа вроде как пруд пруди, а урожай спасать почему-то отправляют городских студентов.

Гигантское, уходящее за серый горизонт картофельное поле под Хабаровском было буквально забито молодёжью. Насколько я успел разузнать, сюда согнали не только наш медицинский. Где-то на соседних полях политехнический и педагогический штурмовали уборку свёклы. Девчонки из педа рассказывали, что свёкла там уродилась размером с голову младенца – уложить такой буряк в стандартное ведро было тем ещё геометрическим квестом.

Для меня вся эта принудительная трудотерапия после чеховских застенков спецшколы казалась лёгкой, расслабляющей прогулкой на свежем воздухе. Работа здесь шла по принципу «не бей лежачего».

На погрузку мешков в кузова колхозных грузовиков традиционно отбирали парней покрепче – в основном прожжённых старшекурсников. Но когда в бригаду грузчиков набирали людей, я без лишних разговоров подвинул одного хлипкого ботаника с четвёртого курса стоматологического факультета.

Старшекурсники было заикнулись на тему «салага, твоё место в борозде», но быстро заткнулись, оценивающе разглядывая мою фигуру.

Полгода жёсткого режима и специального калорийного рациона в Подмосковье не прошли даром. Молодой организм рос как на дрожжах. За эти полгода я набрал почти шесть килограммов чистой, плотной мышечной массы. Плечи раздались в стороны, на предплечьях и бицепсах при малейшем напряжении проступали толстые, перекрученные жгуты вен. Я был почти на голову выше большинства новых однокурсников, а в осанке и походке появилось то самое опасное, пружинящее спокойствие, которое закладывают только на тренировочных матах спецведомств.

Когда несчастный ботаник-четверокурсник, пыхтя и обливаясь потом, уже обессиленно выпускал из дрожащих пальцев свой край тяжеленного грязного мешка, я спокойно удерживал его одной рукой на весу и с ухмылкой закидывал в кузов очередного дребезжащего «ГАЗона».

Старшекурсники смотрели на меня хмуро, с опаской, но с уважением. Авторитет в этой среде завоёвывался просто – либо весом кулаков, либо весом поднятых мешков. И по обоим пунктам у меня сейчас был полный порядок.

Спали мы в длинных, наспех сколоченных дощатых бараках. Пока ещё сентябрь баловал относительным дневным теплом, но по вечерам изо всех щелей начинало немилосердно сквозить. Второкурсники со знающим видом пугали, что в октябре начнётся самый ад – ковыряться в ледяной, раскисшей от бесконечных дождей грязи при пронизывающем амурском ветре удовольствие то ещё.

Увидев свою новую однокурсницу Ольгу, которая с явным трудом тащила неподъёмное оцинкованное ведро, я спрыгнул с борта машины. Подошёл и просто забрал у неё ношу, легко пересыпав картошку в стоявший рядом мешок.

– Я должна сама... – тихо, но подчёркнуто упрямо буркнула она, пытаясь снова ухватиться за дужку пальцами в грязных матерчатых перчатках.

– Не должна, – спокойно ответил я и зашагал обратно к грузовику.

Чего я искренне не понимал в советском строе, так это любви к бессмысленному надрыву женских организмов. С другой стороны, если вспомнить мою израильскую армейскую службу в прошлой реальности... Там ведь тоже мелких девчонок ростом от силы метр пятьдесят вовсю гребли в боевые части. И эти «кнопки» с тяжёлыми штурмовыми винтовками наперевес так лихо гоняли по раскалённым пескам сектора Газа во время марш-бросков, что только держись.

Вот и Ольга. Поначалу я вообще подумал, что эту пигалицу взяли в медицинский по какому-то недоразумению. Оказалось – нет, наш местный вундеркинд. Школу она закончила экстерном на год раньше сверстников, и сейчас ей было всего шестнадцать. Худая, хрупкая, одни огромные испуганные глаза на пол-лица и забавная россыпь веснушек на маленьком носике. Когда она пыталась нести это ведро, оно буквально волочилось по земле, но девчонка упрямо превозмогала физику.

Мало того что маленькая, так ещё и невероятно инициативная. Её уже успели выдвинуть на роль комсомольского вожака нашего курса. Кто-то из старших партийцев в деканате явно приметил послушную и исполнительную девочку и начал продвигать наверх. Именно поэтому Оля теперь считала, что обязана тащить ведро сама, демонстрируя образцовый пример трудового героизма. Настоящая жертва собственных амбиций и чужого расчёта.

Проверили меня сразу, в первый день

Темнело тут рано и сразу. Поле опустело, грузовики ушли в колхоз, и над бараками повисла густая, сырая темень, разбавленная только огоньками сигарет да светом из окошка дощатой столовой.

Я возвращался от умывальника – ржавой бочки с ледяной водой на краю лагеря, – когда меня окликнули.

– Эй, салага. Иди сюда.

Их было четверо. Те самые эскулапы с четвёртого курса, которых я днём подвинул с тёплого места грузчиков. Сидели на бревне у дальнего барака, и до меня долетел кисловатый, травянистый дым. Анаша. Где-то раздобыли. А рядом, в траве, тускло блеснули стеклом две пустые бутылки из-под бормотухи – дешёвого плодово-ягодного, которое в народе ласково звали «бырлом».

Главным у них был здоровый рыхловатый парень с сальными волосами – Игнат, кажется. Староста их группы и, судя по повадкам, мелкий барачный король, привыкший, что салаги перед ним стелятся.

– Ты чё, салабон, оборзел? – лениво протянул он, поднимаясь с бревна и поводя плечами. – Днём место моё занял. Старших не уважаешь. Непорядок.

Я остановился. Спокойно оглядел всех четверых. Двое уже были хороши – качались, глаза мутные. Игнат и ещё один, жилистый, держались крепче.Конопля под Биробиджаном росла тут на каждом углу. Анаша плюс бормотуха – это не та комбинация, которая делает человека опасным. Это та, которая делает его дурным и медленным.

– Ребят, шли бы вы спать, – ровно сказал я. – Завтра рано вставать.

– О-о-о, ты глянь, он нам ещё указывает, – деланно изумился Гнат и шагнул вперёд, неуклюже замахиваясь.

В чеховском интернате прапорщик Коваленко полгода вбивал мне в тело одну простую истину: не жди удара, не красуйся, не объясняй. Бей первым, бей коротко, выводи из строя. Пьяный замах Игната я видел, кажется, ещё до того, как он его начал.

Я качнулся в сторону, пропуская кулак мимо уха, и коротко, без размаха ткнул его кулаком под дых – точно в солнечное сплетение, как учили. Гнат хрюкнул, переломился пополам и осел в траву, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.

Жилистый среагировал быстрее остальных – кинулся сбоку. Этого я встретил жёстче. Поймал его руку на захват, крутанул корпус, подбил опорную ногу – и он, описав короткую дугу, со всего маху влетел спиной в стену барака. Доски ухнули, парень сполз вниз и затих, хватаясь за плечо.

Двое пьяных так и остались сидеть на бревне. Один тупо моргал, второй медленно поднял руки:

– Слышь... мы это... мы ничё...

– Вот и хорошо, – сказал я, переводя дыхание. Сердце колотилось, но руки не дрожали. Странное дело – в Чехове из меня выбили страх перед дракой так же надёжно, как и спесь. – Подберите его. И давайте без обид. Я никому ничего доказывать не собираюсь. Просто оставьте меня в покое, и разойдёмся миром.

Игнат, кое-как отдышавшись, поднял на меня мутный, но уже трезвеющий от боли взгляд. Без злости. Скорее с тем самым барачным уважением, которое тут заменяло и закон, и справедливость.

– Откуда ты такой… б..ь – прохрипел он. – Где так махаются?

– В хорошей школе, – усмехнулся я. – Спортивной.

Я повернулся и пошёл к своему бараку, спиной чувствуя их взгляды.

Вот так оно тут и работает. Что в подъезде на Краснореченской, что на тренировочном ковре под Москвой, что на тёмном картофельном поле под Хабаровском – закон один. Сначала пробуют на крепкость. И пока ты не покажешь зубы в ответ, тебя будут проверять.

Жаль только, что человек так устроен. Дикий, в сущности, зверь, которого пять тысяч лет цивилизации так толком и не отучили проверять чужака на прочность кулаком.

Засыпая на жесткой панцирной койке под нестройный, разноголосый храп уставших бойцов трудового фронта, я думал почему-то не о чеховских тренировках, не о КГБ и даже не о драках. Мысли лениво крутились вокруг странного, неожиданного осознания: в моей прошлой реальности мне ведь почти всегда было тревожно. Всю жизнь я подсознательно ждал какого-то подвоха, опасности, напряжения. Напрягался, замечая шумные подростковые компании на углу или шатающиеся в темноте пьяные фигуры. Мне постоянно хотелось заработать как можно больше денег и уехать куда-нибудь далеко – туда, где тихо, спокойно, безопасно. В той жизни деньги казались единственным мерилом свободы и выживания.

И вот теперь, пройдя через полуголодный казарменный быт, жесткие тренировки и ломающий личность пресс спецшколы, я впервые поймал себя на поразительной мысли. Если бы этот огромный, неповоротливый Советский Союз каким-то чудом не развалился... ведь здесь можно было жить по-настоящему хорошо. Спокойно отучиться на врача, лечить людей, завести тихую практику. А со временем – подкопить немного деньжат и перебраться куда-нибудь на теплый юг. Или даже в Молдавию – я частенько бывал там в своей первой жизни. Какая же там стояла благодать: мягкое солнце, потрясающие фрукты, спокойные, никуда не спешащие и дружелюбные люди...

Ухмыльнувшись этим внезапным, наивным и почти детским мыслям, я повернулся на правый бок и мгновенно заснул глубоким, безмятежным сном.

– ...Пахомов, мы решили. Ты идёшь в Высшую школу КГБ. И это решено.

Прапорщик Коваленко стоял передо мной при полном параде. Мундир сидел как влитой, золотые погоны отливали холодным блеском, а в цепких глазах читалось глубокое, ледяное презрение.

– Ты, боец, решил по жизни по лёгкому пробежаться? – Коваленко шагнул вперёд, и его тяжёлая тень буквально раздавила меня. – Не выйдет. Впереди великие перемены. Будут меняться флаги, будут рушиться и перерождаться страны – а суть останется. Системы останутся. Мы – цепные псы. И мы должны...

«Да хрен там я кому что должен!» – хотел крикнуть я, но язык словно прирос к гортани. Я попытался развернуться и уйти, но ноги вросли в черные гимнастические маты.

Коваленко резко выкинул руку, железными пальцами впился мне в плечо и начал яростно трясти, вытряхивая из меня остатки воли.

– Игорь! Вставай! Игорь!

Голос прапорщика внезапно сорвался, истончился, переходя в тонкий, испуганный девичий шёпот.

Я распахнул глаза.

В полумраке дощатого барака надо мной склонялась бледная растрёпанная фигура. Не было никакого Коваленко. Была Ольга. Наш шестнадцатилетний комсомольский вундеркинд трясла меня за плечо, и её огромные глаза были круглыми от дикого, первобытного страха.

Рефлексы, намертво вбитые на матах в Чехове, сработали быстрее сонного разума. Правая рука пошла в защиту, левая уже схватила её тонкое запястье на излом. Ещё доля секунды – и хрупкая девчонка осталась бы лежать тут со сломанной рукой. Она бы и пикнуть не успела.

В последний миг я силой воли заставил мышцы одеревенеть. Пальцы замерли на её запястье, не дожав.