Текст книги "Вернуться в 80. Часть 3 (СИ)"

Автор книги: Игорь Перах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 9 страниц)

Глава 8 Серые будни

Хабаровский октябрь безжалостно сорвал с деревьев остатки золотой листвы, накрыв город серым, пронизывающим туманом с Амура. По утрам лужи схватывались хрупким ледком, воздух остро пах прелой листвой, и народ уже переоделся в куртки и тёплые сапоги.

В институте началась настоящая учёба. И, честно говоря, это был ежедневный, изнурительный экзамен на прочность для моей потрёпанной психики.

Приходилось буквально за шкирку держать собственные рефлексы и заново знакомиться с группой. Однокурсники приехали с обязательной сентябрьской «картошки» уже сплочёнными, спевшимися под дешёвый портвейн у костров, пережившими свои первые студенческие романы. Я для них с самого начала был чужаком, белой вороной. Но хуже всего было другое: по коридорам вуза уже вовсю гулял сочный, развесистый слух – дескать, первокурсник Пахомов не поехал в колхоз неспроста, а потому что крутит роман с дочкой самого декана. Сплетники, как водится, всё переврали, доведя наши отношения чуть ли не до свадьбы, но сути это не меняло.

Группа мгновенно раскололась на два лагеря.

Первые – карьеристы и приспособленцы всех мастей – лезли без мыла в душу, заискивающе заглядывали в глаза, наперебой предлагали дружбу, надеясь через меня выслужить лояльность начальства. Вторые – гордые комсомольские идеалисты и завистники – демонстративно морщили носы при моём появлении и шептались по углам про «блатного мажора».

Я смотрел на эту мышиную возню с высоты прожитых лет и мысленно посмеивался. Мне с ними детей не крестить. Пусть развлекаются.

Проблемы начались, когда пошло стандартное студенческое «деление слонов» – раздача общественных ролей. На первой же неделе на меня нагло попытались спихнуть старосту группы. Мотивация у активистов была железная и циничная:

– Пахомов, ну ты же у нас ближе всех к начальству! Тебе в деканат двери ногой открывать. Вот и отдувайся за всю группу перед деканом.

Отбрехался я от этого сомнительного счастья в – сославшись на тяжёлое прошлое, расшатанное здоровье и необходимость регулярных медицинских процедур. Тратить драгоценное время на казённые собрания, учёт посещаемости и сбор комсомольских взносов я не собирался. У меня были дела поважнее.

Марина.

Её на пятом курсе взяли в оборот по-взрослому. Началась тяжёлая клиническая практика – палаты, перевязочные, ассистирование на многочасовых операциях, ночные дежурства. Она возвращалась бледная, с тёмными кругами под глазами и дрожащими от усталости пальцами. И в эти моменты в ней просыпалась какая-то дикая, лихорадочная потребность во мне. Она молча, жадно тянула меня в постель, словно пыталась выжать из моего молодого, сильного тела всю жизненную энергию – заглушить въевшийся запах больничного эфира и хлорки.

А после, накинув на плечи шёлковый халат, сидела до глубокой ночи за письменным столом, обложившись неподъёмными справочниками по хирургии.

Я устраивался рядом, на зелёном ковролине, лениво листал учебники и в который раз пытался понять: на кой, спрашивается, чёрт мне, трижды битому жизнью, зубрить Историю КПСС?

Это был чистый, незамутнённый маразм. Я тратил часы на заучивание докладов генерального секретаря и решений двадцать седьмого съезда – точно зная, что ровно через пять лет, в девяносто первом, эта великая партия будет запрещена, её архивы опечатаны, а идеология выброшена на свалку истории. Но зубрить приходилось. Как и химию, гистологию, латынь и бесконечную анатомию с её буграми и щелями на человеческих костях. И вот в одно из таких промозглых, сырых октябрьских утр, когда я на бегу растёгивал куртку, опаздывая на первую пару по гистологии, дорогу мне преградила строгая секретарша из деканата.

– Пахомов! – гаркнула она на весь коридор, поправляя съехавшие на кончик носа очки. – Стой! Быстро в деканат. Тебя ждут.

Я затормозил, едва не поскользнувшись на влажном паркете.

– Тамара Васильевна, у меня же пара сейчас. Ковров за опоздание три шкуры спустит.

– Меньше разговаривай. Марш в деканат, дело срочное.

Внутри нехорошо ёкнуло. Я развернулся и быстрым шагом направился в административное крыло.

Впрочем, в самом деканате меня держать не стали. Сухощавая методистка лишь мельком взглянула на меня и молча ткнула пальцем в массивную дверь в конце коридора:

– Тебе туда. В кабинет парторга.

Кабинет парторга. Оплот партийной дисциплины и идеологического контроля. Самое гнусное место в любом советском учреждении. Я глубоко вздохнул, настраиваясь на скучную нотацию о моральном облике советского студента, и без стука толкнул тяжёлую дверь.

И застыл на пороге.

Самого парторга внутри не наблюдалось. Зато на кожаном диване, вольготно закинув ногу на ногу и прихлёбывая чай из стакана в подстаканнике, сидел полковник Зорин. А у окна, лениво разглядывая серый октябрьский двор, стоял майор Пяткин – наш любимый дядя Серёжа.

При виде меня дядя Серёжа расплылся в своей фирменной, приторно-вежливой улыбке чекиста на работе. Зорин лишь спокойно кивнул, указывая на свободный стул напротив дивана.

Глядя на их довольные, лоснящиеся физиономии, я почувствовал, как внутри медленно, но верно закипает глухая ярость.

«Господи, – мысленно взмолился я, сдерживая рвущееся наружу проклятие, – ну почему опять вы? Чтоб вы оба прямо сейчас снотворного вперемешку со слабительным напились. Тройной дозой».

– Ну, здравствуй, студент, – мягко, с лёгкой хрипотцой произнёс Зорин, ставя стакан на стол поверх партийных газет. – Проходи, присаживайся. Пора поговорить о делах нашей великой Родины.

На моём лице всё-таки промелькнула едва заметная гримаса. Зорин, с его феноменальной наблюдательностью контрразведчика, этот микрожест, разумеется, не упустил.

– Что не так, Пахомов? – вкрадчиво поинтересовался он, прищурившись.

Взрослый разум вовремя подал сигнал тревоги. С этими хищниками нужно держать скворечник наглухо закрытым. Никаких лишних эмоций, никакого гонора.

– Всё в порядке, Илья Игоревич, – я мотнул головой, гася раздражение, и послушно сел на жёсткий стул. – Устал просто. Учёба.

– Ну-ну, – Зорин откинулся на спинку. – Рассказывай.

– Что рассказывать? – я включил проверенную тактику тупого курсанта. – Учусь. С группой знакомлюсь. На лекции хожу.

– Не прибедняйся, – мягко перебил полковник. – Линию поведения ты себе уже выбрал, это я вижу. Давай ближе к делу. Скажи мне, Игорь, что ты думаешь про нефть?

Я едва заметно усмехнулся про себя. Ага. Наконец-то дошло, умники в погонах. Значит, петух жареный всё-таки клюнул куда надо. Пока с трибун вещали про пятилетки, вы только пенсионеров да пионеров гонять умели, а как реальный кризис на пороге – сразу бежите к малолетке за прогнозами.

– А что про неё думать? – я пожал плечами как можно обыденнее. – Нефть упала. И падать будет дальше. Соответственно, валюты в стране нет и не предвидится. А тут ещё Михаил Сергеевич со своей борьбой за трезвость. Бюджет лишился последних «пьяных» рублей. Денег у вас сейчас – кот наплакал.

– Но ты знал об этом заранее? – резко подал голос от окна дядя Серёжа. В его глазах читалось напряжение.

– Не знал, – ровно ответил я, глядя мимо майора прямо на Зорина. – Догадывался.

– Ты ещё на дне рождения Лили вовсю распинался, что нефть рухнет, а антиалкогольная кампания добьёт экономику, – набычился Пяткин, делая шаг ко мне. – На чём основывались твои выводы? Какая аналитика? Источники?

Я промолчал. Просто продолжал спокойно, не мигая, смотреть на Зорина, полностью игнорируя нависающего майора.

– Ты что, оглох, Пахомов?! – Пяткин начал заводиться.

– Отвечай, Игорь, – негромко, но веско произнёс Зорин.

– Нет у меня никаких выводов и аналитических центров за спиной, – я наконец перевёл взгляд на полковника. – Я же ещё на конспиративной квартире вам говорил: это спонтанные озарения. Накатывает – и я вижу цифры, логические цепочки. Плюс умение читать между строк обычные советские газеты. В них, если знать, куда смотреть, информации больше, чем в ваших закрытых сводках.

Я выдержал короткую паузу и с лёгкой издёвкой глянул на дядю Серёжу:

– Я ведь ещё в прошлом году вам про нефть твердил. И что? Успели принять меры? Сбросить активы? Подстраховаться?

– Нет, – сухо ответил Зорин, и в его голосе мелькнула тяжёлая, государственная горечь. Он коротко взглянул на притихшего майора. – Не успели. Система неповоротлива, Игорь. Но теперь у меня к тебе большая просьба. Как только почувствуешь новое... хм... озарение – сообщай мне. Лично. Мгновенно.

– У меня пока тишина в эфире, – я равнодушно повёл плечами. – Учёба всё время сжирает. Каждый день таскаюсь из Южного на трамваях, в давке, потом пешком по слякоти. Плюс быт, Марина с её практикой. Устаю как собака. Простите, товарищ полковник, но мне сейчас не до великих прогнозов.

Зорин понимающе прищурился:

– Ты хочешь сказать, Пахомов, что бедствуешь и тебе нужна государственная поддержка?

Я молча кивнул. А почему нет? Хотят использовать мой мозг – пусть платят по счетам.

– Но мы ведь помогли тебе с институтом, – вкрадчиво вставил дядя Серёжа, и в тоне снова скользнула циничная ухмылочка. – Поступил без экзаменов, на всём готовеньком.

И вот тут у меня внутри со звоном лопнула последняя струна терпения. Весь накопившийся за месяц яд, вся злость на их Контору, сломавшую мне жизнь, рванули наружу.

– Помогли?! – я резко развернулся к майору. – Вы меня закинули к чёрту на рога! И даже не удосужились придумать нормальную, чистую легенду для школы и соседей! Вы хоть в курсе, какие слухи теперь ходят по моему родному району?! Вся шпана, все девчонки уверены, что я целый год чалился на малолетке по восемьдесят восьмой, за валюту! Из-за вашей лени Ленка считает меня уголовником, а однокурсники шарахаются как от прокажённого!

Майор цинично ухмыльнулся и беззаботно пожал плечами:

– Зато какая естественная легенда прикрытия, Пахомов. Натуральная. Ни у кого лишних вопросов не возникло. А родители твои и так знали, где ты. Так что не разыгрывай тут драму.

Сука. Так это он.

Внутри всё мгновенно заледенело. В эту секунду я отчётливо понял: слух про валютную зону пустил лично дядя Серёжа. Пустил просто так – от оперативной лени или из мелкой, грязной мести за то, что он не знает и никогда не узнает того, что знаю я.

Я медленно поднялся, подошёл к окну, за которым шумел холодный октябрьский дождь. В груди бушевал первобытный, обжигающий огонь. Я прекрасно понимал, что сейчас совершу несусветную, с точки зрения холодной логики, глупость. Но молодой, бурлящий гормонами организм требовал немедленного действия. И если я не сделаю этого сейчас – просто перестану себя уважать.

Я повернулся от окна, натянув на лицо мягкую, примиряющую улыбку. Дядя Серёжа, решив, что пацан сдулся, расслабился и шагнул мне навстречу.

И в этот миг я взорвался.

Чеховская подготовка сработала на чистых рефлексах мышечной памяти. Шаг вперёд, жёсткий разрыв дистанции. Я перехватил его вытянутую руку, уходя с линии возможного удара, подвернул бедро – и с глухим, тяжёлым грохотом впечатал стокилограммовую тушу майора КГБ спиной в паркет.

Дядя Серёжа и охнуть не успел. Я тут же перешёл на болевой замок, выкручивая его правую руку за спину до сухого треска в суставе. Пяткин взвыл от ослепляющей боли. Я уже занёс ногу для сокрушительного удара ботинком в печень...

Бах!

Мощнейший, выверенный удар в солнечное сплетение мгновенно вышиб из меня воздух. В глазах потемнело, лёгкие будто схлопнулись.

Зорин двигался с невероятной, нечеловеческой для его возраста скоростью. Одним точным ударом он сложил меня пополам, заставив жадно хватать ртом воздух, – и тут же наотмашь толкнул в грудь бешено орущего дядю Серёжу, который уже вскочил и с перекошенным лицом тянулся к кобуре под пиджаком.

– Стоять, Пяткин! – ледяным, громоподобным голосом гаркнул полковник, заслоняя меня собой. – Оружие убрал! Живо!

Я с трудом, со свистом восстановил дыхание, разогнулся – и, морщась, всё-таки улыбнулся прямо в перекошенное лицо майора.

– Тебе, майор, в спортзал бы походить, – выдавил я хрипло. – Расслабился ты. Мягкий стал.

– Я тебя... – Пяткин дёрнулся, но тяжёлая рука Зорина уперлась ему в грудь.

– Вместо спортзала, – спокойно продолжил полковник, не повышая голоса, но так, что в кабинете будто похолодало, – я тебя, Пяткин, отправлю в другое место. Сдашь капитану Сазоновой дело Пахомова. И на моё имя – рапорт о переводе. В другое отделение. И не в этом городе.

Дядя Серёжа задохнулся от возмущения, побагровел:

– Илья Игоревич! Да он же первый...

– Не в первый раз закрываю глаза на твои промахи, – холодно отрезал Зорин. – И этот слух про зону – твоя работа, я навёл справки. Испоганил мальчишке жизнь от лени и злости. А сейчас ты и вовсе зарвался. – Он медленно повернулся ко мне, и палец его уперся в мою сторону. – А ты, студент, заруби на носу. Ещё раз поднимешь руку на офицера при исполнении – поедешь не в спецшколу, а лес валить за Полярный круг. И никакие озарения тебя оттуда не вытащат. Понял меня?

– Понял, – спокойно ответил я, опускаясь обратно на стул.

И, несмотря на ноющую боль под рёбрами и трезвое понимание, что только что сглупил по-крупному, – улыбнулся.

Господи, как же я успел соскучиться по этому чувству. Совершенно неприличному, недостойному взрослого человека, постыдному – но такому сладкому. По тому простому, первобытному удовлетворению, когда наконец-то от души заезжаешь гадине в репу. Чехов выбил из меня страх, выбил спесь, но вот эту тёмную, звериную радость – не выбил. Она по-прежнему сидела во мне. И, кажется, никуда уходить не собиралась.

Итак, даже не обращая внимания на выходящего, ссутулившегося майора, Зорин продолжил, будто ничего и не случилось:

– Нефть.

Одно слово. Он произнёс его негромко, разглядывая меня поверх стакана с остывшим чаем, и в этом коротком слове было больше веса, чем во всех угрозах Пяткина. Полковник не давил, не нависал. Он просто смотрел – спокойно, цепко, как смотрит шахматист на доску, – и ждал.

Я мысленно усмехнулся. Вот он, настоящий хищник. Пяткин – мелкая шавка, кусает от обиды. А этот вцепился в единственное, что ему по-настоящему нужно, и не отпустит.

– Нефть, – повторил я. – Что конкретно вас интересует, Илья Игоревич?

– Всё, – просто ответил он. – Куда она пойдёт. Когда. И главное – когда страна снова увидит большие деньги.

Я помолчал, собираясь с мыслями. Тут можно было осторожно приоткрыть карты – ровно настолько, чтобы показать ценность, но не выдать источник.

– К сорока долларам за баррель она уже не вернётся, – наконец сказал я. – Во всяком случае, надолго – нет. Те жирные времена кончились. Дальше будет пила.

– Пила? – Зорин чуть приподнял бровь.

– Вверх-вниз, вверх-вниз. Как золото. – Я качнул рукой в воздухе, рисуя зубцы. – Подскочит – обвалится, снова подскочит – снова осядет. Никакого устойчивого роста. Просто болтанка на дне.

Полковник медленно поставил стакан на газеты.

– Допустим. А подскоки эти – от чего?

– От страха, – спокойно ответил я. – Любой короткий конфликт где-нибудь в Персидском заливе, любая заварушка у нефтяных вышек – и цена дёрнется вверх. Рынок паникует, все боятся, что перекроют поставки. Но... – я сделал паузу, – ненадолго. Подскочит и тут же сползёт обратно.

– Почему ненадолго? – Зорин подался чуть вперёд. Его это по-настоящему цепляло.

– Потому что нефти сейчас в мире – залейся. Эмираты, саудиты – они открыли кран на полную. У них этого добра под песком на сто лет вперёд, выкачать не успеют. Предложение огромное. А вот серьёзного потребителя, который выпил бы все эти излишки, пока нет. Запад своё уже взял, экономит, переходит на экономичные движки после семидесятых. Так что сколько ни пугай рынок войнами – на дне всё равно болото. Цену держит не страх, а тот, кто реально готов это всё купить и сжечь. А его пока нет.

Я замолчал.

А вот дальше говорить не стоило.

Потому что дальше я знал то, чего им знать было не нужно. Что по-настоящему, всерьёз и надолго нефть поползёт вверх только году к две тысячи четвёртому. И поднимет её не Запад, не война, не ОПЕК. Поднимет новый, ещё дремлющий гигант – Китай, который к тому времени проснётся, разгонит свои заводы на полную и начнёт жрать сырьё всего мира, как ненасытная топка. Вот тогда цена и рванёт к небесам.

Но до этого было восемнадцать долгих лет. И Советского Союза к тому моменту уже не будет на карте. А значит, и этим двоим – Зорину с его государственной горечью и Пяткину с его кобурой – все эти большие нефтяные деньги не достанутся. Просто потому, что не будет страны, в чью казну они могли бы лечь.

Так что про Китай, про две тысячи четвёртый, про всё это блестящее, недостижимое для них будущее я благоразумно промолчал.

– Значит, – медленно проговорил Зорин, внимательно следя за моим лицом, – большой нефти в ближайшие годы можно не ждать.

– Не ждать, – подтвердил я. – Затяните пояса, товарищ полковник. Надолго.

Он откинулся на спинку дивана и долго молчал, постукивая пальцами по колену. На его волевом, усталом лице проступила та самая тяжёлая, государственная дума, которую я уже видел. Кажется, он понимал больше, чем говорил. И, может быть, уже догадывался – не про меня, а про страну, – что затягивать пояса придётся не на годы. Что затягивать их будет уже некому.

– Хм. А у тебя, я смотрю, прояснилось в эфире, – Зорин сухо улыбнулся. – То «тишина», то целая лекция. Как же так, Пахомов?

– Да скорее всего это майор Пяткин эфир засорял, – я невозмутимо пожал плечами и кивнул на дверь, за которой только что скрылся опозоренный дядя Серёжа. – Как убрали помеху – так связь и наладилась.

Полковник коротко хмыкнул. В уголках его глаз мелькнуло что-то похожее на одобрение – оценил.

– Ладно, – он махнул рукой, и в голосе снова прорезались начальственные, отеческие нотки. – Засоряет он эфир, не засоряет – разберёмся. А ты давай-ка марш на учёбу. И учись хорошо. Вот в этом я тебе не помощник.

– А в чём помощник? – тут же ухватился я, не упуская момента.

Зорин посмотрел на меня долгим, насмешливым взглядом. Прекрасно понял, к чему я клоню. Понял – и не повёлся.

– Иди, Пахомов, – спокойно сказал он. – Иди.

Я пожал плечами. Ну что ж, попытка не пытка. С таким матёрым волком с наскоку не получится – это тебе не Пяткин.

Поднялся со стула, кивнул на прощание и, всё ещё придерживая ноющий после зоринского удара бок, вышел из кабинета. Пора было на пару. Опаздывал я уже безбожно – Ковров и впрямь три шкуры спустит.

Глава 9 Подарки

«Жизнь прекрасна и удивительна», – думал я, бегом направляясь к аудитории, где вовсю шла лекция по истории КПСС.

В кармане сиротливо лежал один-единственный рубль. И всё.

Завтра в столовку идти будет уже не на что. Конечно, у Марины холодильник ломился от дефицитных продуктов, которые её мать брала по ведомственным каналам. Но у меня было одно железобетонное правило, пронесённое через всю взрослую жизнь: женщина не должна видеть тебя слабым, зависимым или просящим. И уж тем более – кормить за свой счёт.

Поэтому у Марины я принципиально не садился за стол. Чай, пустой кофе – на этом мои притязания заканчивались. Марина из-за этого бесилась, ревновала, допытывалась, чего я ворочу нос от её угощений. Мои отговорки про «плотно пообедал в институте» работали так себе. Но это были мои трудности, и решать их я собирался сам. Сказал «я сам» – значит, сам. Без скидок и поблажек.

Учёба шла тяжело – этого я, признаться, не ожидал. Аттестат достался легко, пакет КГБ открыл двери вуза без экзаменов, но дальше система за меня ничего решать не собиралась.

Начались профильные предметы – пласты органической химии, латынь, детальная гистология, – и мои пробелы в знаниях стали разрастаться до размеров материков. Дело было даже не в лени. Просто здесь, в восемьдесят шестом, любая крупица информации добывалась потом и кровью. Нужно слово, термин, формула – изволь идти в библиотеку, рыться в карточках, перелопачивать кипу книг. А это время. А время – это та же подработка, те же деньги, которых у меня не было. В двадцать первом веке я бы за минуту вытащил всё из сети. Здесь же знание приходилось выгрызать, как руду из породы.

При таком раскладе ни о какой подработке речи не шло – не разорваться между анатомией и вагонами на вокзале. Родителям я твёрдо сказал, что справлюсь сам: они и так жили небогато.

Что ж. Голодный, на коротком поводке у Конторы – но не сломленный. Прорвёмся. Не такое проходили.

Я добежал до двери, перевёл дух и, осторожно приоткрыв тяжёлую створку, скользнул в душную аудиторию под монотонный бубнёж лектора о причинах падения Российской империи.

Но ближе к ноябрьским праздникам великая Империя – та, что нынешняя, – решила всё же подбросить мне царский подарок с барского плеча.

Началось всё накануне демонстрации. В перерыве между парами я спустил последние полтинник на скромный перекус в буфете. Сидел на жёсткой банкетке в коридоре, жевал пресный коржик и спокойно, по-деловому прикидывал: пора, видно, идти по ночам разгружать вагоны на вокзале. Хватит валять дурака – физической силы в молодом теле хоть отбавляй, а гордость гордостью, но и есть что-то надо. Решил даже звякнуть Руслану – у мажора наверняка есть связи, подскажет, где срубить быструю копейку.

Именно в этот момент рядом кто-то остановился.

Знал ли хоть кто-нибудь в советском восемьдесят шестом слово «милфа»? Едва ли. А передо мной стояла её эталонная, хрестоматийная представительница – прямиком из далёкого двадцать первого века.

Рост под метр восемьдесят, стройная фигура, упругие, явно знакомые со спортом ноги. Твёрдый, уверенный взгляд, платиновая блондинка.

– Разрешите присесть? – негромко спросила она бархатным, чуть хрипловатым голосом.

Я равнодушно повёл плечом:

– Садитесь. Места хватает.

– Капитан Сазонова, – она опустилась рядом и, уловив моё мимолётное напряжение, мягко, обезоруживающе улыбнулась. – Да расслабься, Пахомов. Я тут вполне легально. Числюсь молодым научным сотрудником на кафедре иняза в пединституте. Сюда, в мед, мы тоже заглядываем по делам, хоть и далековато. Ну что, давай знакомиться?

Я откинулся на спинку банкетки и оглядел её – спокойно, без тени того восторга, на который она, похоже, рассчитывала.

Красивая баба, спору нет. Фигура – загляденье. Вот только зубы подкачали. Не то чтобы плохие, но до настоящей белизны далеко. Общая беда эпохи – приличной стоматологии тут ещё лет тридцать ждать.

И пока я её разглядывал, в голове щёлкало совсем другое. Не про неё. Про последствия.

С Мариной я уже больше двух недель. Притёрлись, привыкли. И ревнива она – будь здоров. Если кто-нибудь увидит меня тут, бок о бок с роскошной взрослой блондинкой, и донесёт – сцены не миновать. Хотя ладно, Марине я объясню. Поревнует, пошумит, обниму, отшучусь – переживём. Она моя, это решаемо.

А вот её мать – другое дело.

Тамара Андреевна. Мой декан. Женщина, которая меня и без того терпеть не может и только и ждёт удобного случая, чтобы отвадить нежелательного ухажёра от единственной дочери. И вот ей такой случай преподносить на блюде совсем не хотелось. Стоит кому-то из её людей пройти по коридору и заметить меня с платиновой красоткой – и декану доложат в тот же день. А уж она своего не упустит. Для неё это будет не ревность – повод. Законный, чистый повод растоптать меня перед Мариной. И крыть мне будет нечем: не объяснять же декану, кто на самом деле эта блондинка.

Вот об этом стоило подумать. А не о её ногах.

– Послушайте, – негромко, ровно сказал я, кивнув на снующих мимо студентов. – Найдите другое место для встреч. Не здесь.

Сазонова приподняла безупречно выщипанную бровь:

– А чем плохо здесь? Двое симпатичных людей беседуют в коридоре. Что тут такого?

– А то, что вы тут пришлая, а я каждый день, – спокойно ответил я. – Меня знает половина курса. Пойдут разговоры, дойдут до кого не надо – и проблемы будут у меня, не у вас. Так что в следующий раз – тихое место. Квартира, сквер, что угодно. Как положено. А не вот так, на проходном дворе.

Я помолчал и добавил – без злости, просто констатируя:

– У вас в Конторе от безнаказанности понемногу берега размывает. Оттого и работаете порой топорно. Сесть к фигуранту на виду у всего вуза – это, простите, не оперативная работа. Это самодеятельность.

Сазонова смотрела на меня уже без улыбки. Внимательно, переоценивая. Похоже, инструктировали её про другого Пахомова – про робкого пацана, который растеряется перед взрослой красавицей.

Я поднялся с банкетки.

– У меня лекция, – ровно сказал я. – В следующий раз – другое место. Договорились?

И, не дожидаясь ответа, зашагал по коридору, оставив куратора сидеть одну.

Встреча состоялась через два часа.

На большой перемене меня снова выдернули в кабинет парторга. Денег по-прежнему не было, так что в столовую я всё равно не пошёл – и побрёл на ковёр голодным и злым.

На этот раз Пяткина в кабинете не было. Уже хорошо. Но и Зорина тоже. За массивным столом, вольготно расположившись в кресле парторга, сидела одна капитан Сазонова. Та самая платиновая блондинка, которую я час назад отчитал в коридоре за непрофессионализм.

Она молча кивнула мне на телефон – старый, чёрный, с тяжёлой трубкой. Рядом призывно жужжал зуммер.

– Да, товарищ полковник. Пришёл. Передаю, – деловито проговорила она в трубку и протянула её мне. А сама взяла круглую плоскую шайбу наушника, прицепленную сзади к аппарату, – слушать параллельно.

Грамотно. Чтобы фиксировать каждое моё слово.

– Пахомов, – раздался в трубке знакомый, чуть хрипловатый голос Зорина. И сразу – холодно, без предисловий: – Это что за фокусы ты в коридоре устраиваешь? Куратору лекции читаешь?

– Я... – начал было я.

– Молчать, – спокойно, но так, что я осёкся, оборвал полковник. – Слушай внимательно. Капитан Сазонова – твой куратор. Всё, что она говорит, имеет силу закона. Как будто это говорю я. Уяснил?

– Уяснил, – сухо ответил я.

– Тогда слушай дальше. И не перебивай.

Сазонова, не отрывая шайбу наушника от уха, всё это время смотрела на меня – спокойно, чуть насмешливо. И молча, ни слова не говоря, положила передо мной на стол ключ. Обычный ключ от английского замка.

– Первое, – чеканил Зорин. – Наташа дала тебе ключ?

Я перевёл взгляд на блондинку. Наташа. Значит, вот как тебя зовут.

– Дала, – буркнул я, разглядывая ключ.

– Это ключ от комнаты. Комната в коммуналке, район тихий. Числиться будет за тобой. Соседка там – Таисия Петровна, – наш человек. Милейшая женщина, бывшая учительница. Для всех – просто пенсионерка, подрабатывает частными уроками английского. Это твоя легенда. Будешь с ней «заниматься языком». язык тебе надо подтягивать скоро будем тебе пересылать периодику на английском нам нужны новые идеи Это два.

– Третье, – невозмутимо продолжал полковник. – Таисии Петровне положено тридцать рублей в месяц. Из этих денег она будет тебя кормить. Завтрак, обед, ужин. Даже компот варить, говорят, мастерица. Так что про голодные обмороки в коридорах забудь. А тридцатку ты получаешь не как подачку. Это твоя зарплата. За прогнозы. Заработал – получи.

Я невольно скривился. Они и про это знают что денег нет.. . Вели меня плотно, по всем направлениям, пока я тут гордо изображал независимого мужика.

Наташа, поймав мою гримасу,прикрыв ладонью наушник, тихо обронила:

– И, кстати. Таисия Петровна – моя тётка. Так что легенда железная:

Я продолжал слушать и смотреть на капитана, а она явно, получала удовольствие, от показательной порки и безмятежно улыбалась

– Это ещё не всё, – снова раздался из лежащей трубки голос Зорина

Дальше спорт . Числиться будешь, в секции самбо при «Динамо». Тренер там – наш человек, и муж Наташи . Будешь поддерживать форму у людей, которые понимают, чему тебя учили под Москвой. И заодно – ещё одно законное объяснение, куда ты пропадаешь Это четыре.

Они расписали мне жизнь по пунктам, как боевую операцию.Меня они спросили ???

– И последнее, – голос Зорина стал чуть тише. – Комната, в которой ты будешь числиться, – в доме напротив парка «Динамо». До института – остановка. До секции – пешком пять минут. Ордер тоже наташа даст. Владей. И покажи своей девушке – пусть видит, что её парень не голытьба с района, а человек с собственной жилплощадью и перспективами. Глядишь, и матушка её сменит гнев на милость.

Я медленно опустил трубку.

Посмотрел на ключ на столе. На ордер, который Наташа уже невозмутимо пододвинула ко мне через стол. На её спокойную, всё понимающую улыбку.

Обложили. Со всех сторон. По всем фронтам разом – жильё, еда, деньги, спорт, легенда, даже мои отношения с Мариной и её матерью. Просчитали каждую мою болевую точку и аккуратно, без нажима, закрыли каждую своим решением. Так, что и отказаться нельзя – всё ведь во благо, всё «для тебя же, Игорь». Голодал? Вот тебе стол. Без денег? Вот зарплата. Прятался по чужим углам? Вот своя комната. Бокс опостылел? Вот самбо. Декан гнобит? Вот тебе жилплощадь и статус, чтоб ей нос утереть.

И ведь не придерешься. Если смотреть трезво – мне сделали хорошо. Очень хорошо. Любой на моём месте сейчас прыгал бы до потолка от счастья. Решены разом все проблемы, что грызли меня неделями.

Вот только радости почему-то не было. Было другое.

Потому что час назад, там, в коридоре, я сидел гордый, как индюк, и снисходительно отчитывал эту блондинку за непрофессионализм. «Самодеятельность». «Башню рвёт от безнаказанности». «Не оперативная работа, а топорщина». Ушёл, не оборачиваясь, страшно довольный собой – как же, поставил на место зелёного новичка-куратора, показал, кто тут умнее.

Какой же я был самодовольный кретин.

Та встреча в коридоре и была работой. Тонкой. Грамотной. Та небрежность, та нарочитая глупость – приманка. Сазонова специально подставилась под мой удар. Села на виду, заговорила игриво, дала повод почувствовать себя умнее их всех. Чтобы я расслабился. Раздулся от собственного превосходства. И пока я тешил самолюбие, упивался лёгкой победой над «дурочкой в погонах», настоящая операция уже была свёрстана и готова. Тихая, продуманная, наглухо запертая со всех сторон. И это была не лобовая дубина Пяткина. Это было что-то куда более умное и опасное.

Я сидел и медленно холодел изнутри.

Дело ведь не в комнате и не в компоте. Дело в том, что я опять купился. Опять, как мальчишка, решил, что эти люди проще меня. Что я, со своим послезнанием и семьюдесятью прожитыми годами, играю их вслепую. Ровно та же спесь, ровно та же слепота, за которую меня уже однажды размазали о маты в Чехове. Чему меня там учили, ради чего ломали? «Никогда не считай противника глупее себя. Самодовольство – это смерть». А я что? Два месяца– и снова та же грабля, и снова прямёхонько лбом.

Самое скверное – не то, что они меня обложили. К этому я был готов. Скверно то, что я этого не заметил. Что снова потерял бдительность, размяк, поверил, будто переиграл их. Рядом с такими людьми расслабляться нельзя ни на секунду. Ни на одну. Чуть отпустил вожжи, чуть позволил себе самодовольную улыбочку – и тебя уже ведут под уздцы, ласково похлопывая по холке.