Текст книги "Вернуться в 80. Часть 3 (СИ)"

Автор книги: Игорь Перах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 9 страниц)

Ладно. Урок принят. Второй раз за две жизни. Авось теперь усвоится накрепко.

«Соберись, Игорь, – холодно сказал я себе. – Хватит почивать на лаврах своего будущего. Здесь и сейчас ты не самый умный в комнате. Тут есть игроки и посерьёзнее. Так что меньше гонора – больше головы».

Я поднял глаза на Наташу.

Она, будто прочитав каждую мою мысль, чуть склонила платиновую голову набок и улыбнулась – тепло, обезоруживающе. Улыбкой человека, который только что аккуратно, без единого синяка, положил тебя на лопатки – и оба вы это прекрасно понимаете.

– Ну что, Игорь, – мягко промурлыкала она. – Теперь давай знакомиться. По-настоящему.

– Давайте, – спокойно ответил я.

И мысленно добавил: только теперь, капитан, я уже не буду считать вас дурочкой. Один раз вы меня на этом поймали. Второго не будет.

Глава 10

Понятно, что сразу после пар я рванул по указанному адресу.

Дом находился прямо напротив парка «Динамо» – тихий, престижный центр Хабаровского края, монументальная сталинская застройка с толстыми кирпичными стенами и высокими потолками. Настоящий номенклатурный оплот. Второй этаж, просторная лестничная площадка.

Я подошел к массивной двухстворчатой двери коммунальной квартиры и замер.

На потемневшем дереве косяка висели две латунные таблички, прикрученные старыми шурупами. На первой значилось: «Махала Т. П.» На второй, чуть ниже: «Махала В. Т.»

Странно... Две абсолютно одинаковые, редкие фамилии. Отчества разные, а жили, судя по всему, раздельно, за своими собственными общажными замками внутри этой огромной квартиры. Напротив каждой из табличек чернели две отдельные кнопки звонков.

«Семейный подряд или затянувшийся развод по-советски? – мысленно усмехнулся я, разглядывая надписи. – Интересно конторы пляшут».

Я протянул руку и уверенно нажал на кнопку звонка напротив верхней таблички. Хорошо, звоним туда, где «Т. П.». Я так думаю, именно её мне и сватали кураторы в качестве милейшей тётушки Таисии Петровны.

За дверью послышались неторопливые, тихие шаги. Защёлкал сложный, явно не казённый замок, и одна половина тяжёлой двери медленно приоткрылась.

На пороге стояла пожилая женщина. Я ожидал увидеть классическую советскую пенсионерку в застиранном байковом халате и растоптанных тапках, но передо мной высилась фигура совершенно иного толка. Прямая, неестественно ровная спина, строгий, оценивающий взгляд умных серых глаз и аккуратная причёска – седые волосы были уложены волосок к волоску. На ней было простое, но строгое тёмное платье с кружевным воротничком. Подобных женщин в Питере называют «ленинградской блокадной породой» – несгибаемая питерская интеллигенция, которую не смогли сломать ни голод, ни бытовые коммунальные ужасы.

– Здравствуйте, молодой человек, – её голос прозвучал тихо, но удивительно чисто и чётко. Настоящая поставленная речь педагога с полувековым стажем.

– Здравствуйте, Таисия Петровна? – я вежливо наклонил голову. – Меня зовут Игорь. Мне... хм... Наташа сказала прийти.

Женщина на секунду замерла, её серые глаза прошлись по моей фигуре, задержавшись на сбитых костяшках пальцев и дешёвой ветровке, а затем на её строгом лице промелькнула едва заметная, но мягкая тёплая улыбка.

– Проходите, Игорь. Я вас ждала. Вытирайте ноги и закрывайте дверь.

Я шагнул в просторную прихожую, в которой густо пахло старыми книгами, сушёными травами и тонким ароматом восковой полироли. Типичный коммунальный коридор, но удивительно чистый, без привычных ведер у дверей и затхлого запаха мокрых тряпок.

– Вы, я вижу, рассматривали таблички на двери? – не оборачиваясь, тихо спросила Таисия Петровна, ведя меня по коридору.

– Было дело, – признался я. – Любопытно стало.

– Никакой тайны здесь нет, – спокойно пояснила она, останавливаясь перед дверью в конце коридора. – «В. Т.» – это мой сын, Валерий Тарасович. Он уехал на повышение в Москву. По закону, разумеется, его комната мне больше не полагается – лишние квадратные метры в нашей стране одиноким пенсионерам не положены. Но... определённые ведомства, в которых Валера сейчас трудится, решили этот вопрос по-своему. Официально по ордеру комната теперь передана вам. Так что живите спокойно, милиция с проверками не придёт.

Она сделала приглашающий жест рукой, и я шагнул внутри.

Комната была огромной – метров двадцать пять, не меньше. Высоченный потолок с остатками благородной лепнины и широкая балконная дверь, выходящая на тихий, засыпанный золотой листвой переулок напротив парка «Динамо».

Пространство было разделено на две зоны тяжёлой деревянной ширмой, обтянутой плотной тканью цвета увядающей розы. В одной половине, у окна, расположился просторный раскладывающийся диван с аккуратно уложенными подушками. В другой половине высилась старая, массивная дубовая «стенка» – классический полированный шкаф, плотно забитый книгами по английской литературе и словарями. Рядом с диваном на деревянной лакированной тумбочке гордо стоял старый цветной телевизор с массивными кнопками переключения каналов.

Комната дышала простором, но в ней чувствовалась какая-то стерильность.

– Валера забрал почти все свои вещи, – тихо подтвердила мои мысли Таисия Петровна. – Остались только мебель, телевизор да вот книги по английскому. Их я со временем тоже уберу, освобожу полки под ваши учебники из института. Располагайтесь. А теперь пойдёмте на кухню. Я покажу вам ваше новое хозяйство.

Мы вышли в коридор и прошли в просторную, светлую кухню, где аппетитно пахло домашней едой. Настоящий семейный уют, от которого у меня, не евшего с самого утра, предательски заурчало в животе.

Таисия Петровна подошла к выскобленному до белизны столу и открыла массивный навесной буфет.

– Вот на этой полке всегда будет стоять еда, приготовленная специально для вас, – ровным учительским тоном произнесла она, указывая на накрытую полотенцем кастрюлю. – Завтрак, обед и ужин. Холодильником тоже пользуйтесь без стеснения. Рацион у вас будет полноценный, Наташа строго-настрого наказала следить, чтобы вы не голодали.

Она повернулась ко мне, заложив руки за спину – привычный жест педагога со стажем:

– Теперь по поводу нашего английского. Я слышала, вы хотите подтянуть язык. Будем заниматься два раза в неделю, по понедельникам и пятницам, ровно с шести часов вечера. Опаздывать крайне не рекомендую, я ценю своё и ваше время.

Я послушно кивнул. График вполне щадящий, как раз буду успевать после пар и тренировок по самбо в «Динамо».

– И последнее, – Таисия Петровна вывела меня обратно в прихожую и указала на стоящий на деревянной полочке тяжёлый эбонитовый телефон с дисковым набором. – Телефон. Официально он на вас, разумеется, не записан и в ордере не значится. Но пользоваться вы им можете. Главное – не злоупотребляйте. Межгород без моего ведома не набирать, глупых долгих разговоров не вести. Договорились?

– Договорились, Таисия Петровна, – спокойно ответил я, разглядывая чёрный аппарат.

Для обычного советского пацана личный телефон в комнате, да ещё и в самом центре города – это был предел мечтаний. Для меня же этот чёрный пластиковый монстр был отличным каналом связи, чтобы созваниваться с Русланом по поводу наших дефицитных «видиков», не боясь лишних ушей.

Я посмотрел на строгую, прямую спину бывшей учительницы, которая уже хлопотала у плиты, наливая мне тарелку горячего супа.

«Ну что ж, – мысленно усмехнулся я, вдыхая дразнящий аромат домашнего обеда. – С новосельем. Посмотрим, каков на вкус этот тёткин компот, и как далеко мы сможем зайти в этой новой, наглухо запертой со всех сторон игре».

Глава 12 Откровенный разговор

Мы медленно брели с Мариной по шуршащему ковру из багряных и золотых листьев парка «Динамо». Хабаровский октябрь выдался сухим и на удивление тёплым, но в воздухе уже отчётливо пахло скорыми заморозками и близкой речной прохладой с Амура.

Я держал Марину за руку, чувствуя её тонкие, слегка прохладные пальцы, и лихорадочно крутил в голове одну и ту же мысль.

Мне нужно было рассказать ей про комнату. Комнату, которая находилась буквально в двух шагах отсюда – в монументальном сталинском доме прямо напротив парка. Ключ от неё приятно и непривычно тяжелил карман моих джинсов, но я никак не мог найти подходящий, мало-мальски правдоподобный предлог, чтобы преподнести Марине эту новость.

Врать и изворачиваться не хотелось. В последнее время лжи в моей жизни стало слишком много, она липла к рукам, как таёжная смола. Но и сказать правду – «знаешь, Маришка, тут Контора решила закрыть мои финансовые проблемы и выделила мне ордер в номенклатурном доме» – было чистой воды самоубийством для наших отношений.

Потому что появление собственной комнаты (пусть даже в коммуналке, пусть даже с соседкой-пенсионеркой) в самом центре Хабаровска для семнадцатилетнего первокурсника в 1986 году – это был абсолютный, ненаучный сюр.

В моём двадцать первом веке это выглядело бы так, словно у нищего студента-бюджетника вдруг обнаружились ключи от пятикомнатного пентхауса на Остоженке с видом на Храм Христа Спасителя.

В Советском Союзе квартирные вопросы решались десятилетиями. Да, существовали кооперативные квартиры – знаменитые ЖСК. Но, во-первых, строились эти кооперативы в основном на окраинах, в спальных районах вроде моего родного Южного. Во-вторых, стоили они безумных денег – несколько тысяч советских рублей, которые нужно было внести сразу. В-третьих, даже за эти деньги люди годами стояли в очередях, отмечаясь по ночам в списках.

Были, конечно, и теневые варианты. Квартирные маклеры – предки современных риелторов – уже вовсю крутили свои полулегальные схемы через закрытые объявления в газетах и цепочки сложных обменов. Но их услуги стоили астрономически дорого. А Марина прекрасно знала, что у меня с деньгами не просто туго, а, прямо скажем, глухо. Я ходил в одной и той же дешёвой ветровке да потёртых джинсах и передвигался исключительно на трамваях и автобусах.

И вдруг – бах! Держи, дорогая, ключи от сталинки в центре. Не бьётся масть. Любой нормальный человек сразу поймёт, что здесь замешана какая-то очень мутная история.

С другой стороны... скрывать комнату дальше было глупо

Потому что у меня, как у нормального, здорового парня, чьё молодое тело буквально кипело от избытка гормонов, было одно очень простое, приземлённое желание – я банально хотел затащить Марину в постель.

Мы уже целую неделю гуляли как примерные пионеры фильмов – держались за руки, робко целовались под липами на глазах у прохожих и провожали друг друга до трамвая. Романтика, мать её.

А всё потому, что её мама – мой грозный декан – благополучно заболела и теперь круглосуточно сидела дома. Прийти к Марине на квартиру, где в соседней комнате с градусником под мышкой и компрессом на лбулежала декан факультета, и сказать: «Здравствуйте,, мы тут тихонько сексом займёмся, вы не против?» – это было гарантированным способом окончательно похоронить отношения, теперь уже с её мамой.

Марина на визитах к себе не настаивала. По её притихшему, виду и по тому, как она периодически прятала глаза, я прекрасно понимал: дома её мамаша вовсю выпиливала дочке мозг на мой счёт. Тема «малолетки-выскочки без перспектив, который из-за которого Марина перестала общаться с перспективным юношей» (а тот, как назло, оказался из влиятельной и блатной семьи, что в Союзе ценилось выше любых личных качеств) наверняка поднималась за семейным чаем ежедневно и с особым цинизмом.

– Игорь, ты чего замолчал? – Марина заглянула мне в лицо, слегка потянув за руку. – Опять в своих мыслях витаешь? Ты последнее время какой-то замороженный. В институте всё нормально? И вообще... – она запнулась, отвела глаза, но тут же упрямо вскинула голову: – Мне тут девчонки с твоего потока сказали, что видели тебя в коридоре. С какой-то взрослой блондинкой. Сидели рядышком, ворковали. Кто такая?

Ах вот оно что.

Я мысленно усмехнулся. Ну конечно. Марина – местная звезда, дочь декана, её тут каждая собака знает. Достаточно было кому-то из первокурсниц углядеть меня на банкетке с Сазоновой – и сарафанное радио донесло до Марины в тот же день. Ещё и приукрасив по дороге.

Вот тебе и «незаметная встреча в коридоре». Я ведь ровно об этом Сазоновой и говорил – что меня тут знает половина вуза, что любой донесёт. Как в воду глядел. Только донесли не декану, а сразу Марине. Пока – Марине.

Врать в лоб было нельзя. Марина умная, наблюдательная, будущий врач – грубую ложь она считает мгновенно и вцепится намертво. Значит, надо не отпираться, а дать правду. Ту её часть, которую можно.

– А, эта, – я пожал плечами максимально буднично. – Была такая. Наталья, кажется. С кафедры иностранных языков, из педа. Их к нам иногда присылают – программы стыковать.

– Из педа? – Марина прищурилась. – А с тобой-то она чего ворковала?

– Английский, – я развёл руками. – Ты же знаешь, мне язык позарез подтянуть надо, а Катя меня бросила. Вот я к ней и подкатил – узнать, не возьмётся ли порепетиторствовать недорого. Она и объясняла: где, когда, почём. Вот и весь «флирт».

Я специально не стал отрицать сам факт встречи – отрицать очевидное глупо. Наоборот, признал, но обесценил содержание: сухое дело, английский, деньги. Скучно. Ревновать не к чему.

Марина испытующе смотрела на меня пару секунд. Потом чуть расслабилась, но добивать не перестала:

– И дорого твоя блондинка берёт за... английский?

– Дороже, чем я потяну, – честно вздохнул я. И это была чистая правда – Контора за свои «уроки» брала не деньгами. – Так что грызть язык придётся самому. По ночам, со словарём.

– Вот и грызи, – Марина фыркнула, но в голосе уже проскользнуло облегчение. Она прижалась к моему плечу. – А то развелось репетиторш ростом под потолок и с ногами от ушей. Знаю я это «репетиторство».

– Ревнуешь, – я улыбнулся, притянув её за талию.

– Ещё чего, – она гордо вздёрнула нос. Помолчала. И тихо добавила, уже без гонора: – Просто ты и так вечно где-то не тут. То в институте пропадаешь, то в мыслях своих. А теперь ещё блондинки. Мне иногда кажется, что я тебя всё время с кем-то делю.

Вот этот укол попал точнее, чем она думала. Слишком уж похоже на то, что мне не так давно бросила в лицо другая. «С тобой невозможно просто быть, ты всегда не здесь».

Я хотел ответить что-то тёплое, успокаивающее. Но не успел.

– Слышь! Стой! – раздался за спиной резкий, наглый голос.

Я обернулся. По дорожке за нами быстрым шагом догонял парень. Типичный представитель местной шпаны, косящий под блатного: широкие вихляющие «шторы», чёрная «аляска», трикотажная шапка, натянутая на самый лоб, и импортный мохеровый шарф на шее – особый шик рабочих окраин восемьдесят шестого.

– Слышь, ты, отойдём на пару слов, – процедил он сквозь зубы, сплюнув на жёлтые листья. – Побазарить надо.

Мы стояли метрах в пятидесяти от входа в парк. Стоило повернуть голову – и сквозь голые ветки уже виднелись окна моей новой коммунальной комнаты в сталинке напротив. Вот же, у самого порога подловил.

– Чего надо? – я медленно развернулся, левой рукой пытаясь оттеснить Марину себе за спину.

Но мой «воробей» вдруг проявил характер. Марина, вместо того чтобы спрятаться, шагнула вперёд, гневно сверкнув тёмными глазами:

– Что тебе нужно?! Иди отсюда, пока милицию не позвали!

– Шагай, отсюда, не для твоих ушей тёрка, – брезгливо отмахнулся он, не глядя на неё. – А ты, чёрт, стой где стоишь.

– Слышь, ты, чучело, – тихо, вкрадчиво начал я, чувствуя, как внутри поднимается холодная злость. – Дома бабушкой командуй. А тут прикрой рот, пока зубы в карман не осыпались.

– Чо-о-о?! – парень захлебнулся от борзости. – Да я тебя сейчас...

И рванул. Но не тупо, с замахом, как деревенские на картошке. Этот бил коротко, снизу, без телеграфа – видно, не первую драку месил по подворотням. Кулак пошёл мне в челюсть быстро и жёстко.

Я качнулся, принял удар вскользь на плечо – но он тут же, не останавливаясь, вбил колено мне в бедро и вцепился в ворот куртки, потащил на себя, норовя свалить. Уличная манера – не боксировать, а завалить и запинать ногами. Мы сцепились, поехали по скользким листьям, каблук пополз по мокрому асфальту.

Захват за ворот – это плохо. Пока он держит, дистанцию не разорвать, бросок чисто не провести. Пришлось сначала сбить хват: короткий, злой удар основанием ладони под подбородок, снизу вверх. Голова у него дёрнулась, пальцы на секунду ослабли – и этой секунды хватило.

Я поймал его руку у запястья, крутанул корпус, подбил бедром. Бросок пошёл – но не картинно. Падая, он зацепил меня за собой, и мы грохнулись вместе, я сверху. Приложился коленом об асфальт так, что в глазах полыхнуло. Плевать.

Оказавшись сверху, я всем весом придавил его руку, вывернул в замок. Но гопник не сдавался – свободной рукой лупил меня по рёбрам, дёргался, норовил достать локтем в лицо, хрипел и матерился. Пришлось коротко, жёстко приложить его затылком об асфальт – сбить дурь. Только после этого он обмяк, и замок сел намертво.

– А-а-а! С-сука, больно! – завыл он, растеряв всю блатную спесь.

Я тяжело дышал. Скула ныла, колено горело, костяшки саднило. Никакого балета – обычная грязная возня в листве. Просто я выгреб быстрее, потому что знал, что делаю, а он нет.

– Больно, – согласился я, сплюнув розовую слюну и не ослабляя хватку. – Будет ещё больнее. Кто послал? Быстро.

– Да пошёл ты!.. – попытался огрызнуться он, силясь вырваться.

– Неправильный ответ.

Я довернул кисть в замке – до сухого хруста на грани.

– А-а-а! Хватит! Хватит!

– Кто послал. Куда меня зовут. Ну.

– Графин! Графин хотел поговорить! – захлёбываясь, выдавил он.

– Кто такой Графин?

– Ты чё, Графина не знаешь?! Он тут... он парк держит!

– Парк он держит, – я невольно усмехнулся, сильнее заламывая кисть. – Чего твоему Графину от меня надо? Резче!

– Не знаю я! Мне сказали привести! – заскулил он. – Там это... Вопила с ним! Вопила тебя заказал! Сказал, ты у него баксы отжал, пятьсот баксов! Они с Графином решили их пополам распилить, а тебя отмудохать по-серьёзному!

Внутри у меня похолодело. Вот оно что. Вопила вернулся на сцену. Решил старый должок закрыть – и подтянул местного авторитета.

– Где они ждут? – я надавил коленом ему на горло. – Быстро.

– За Музкомедией! там где пруды начинаются! – прохрипел он. – Трутся там, ждут, пока я тебя приведу!

– Сколько их?

– Двое! Графин и Вопила! Отпусти руку, больно, с-сука!

Я поднял голову, тяжело переводя дух, и брезгливо вытер разбитую, саднящую ладонь о его же «аляску».

Никакого упоения. Победил – но далась победа не даром: бок ныл от его ударов, отбитое колено горело, во рту стоял солёный привкус. А ведь это был один. Всего один непуганый дурак. Ещё немного – и я бы уже не был так уверен, что выйду сухим.

А там, за Музкомедией, их двое. Вопила и этот Графин. Соваться туда в лоб – глупость чистой воды. За такое в Чехове по голове не гладили. Голова холодная, расчёт простой: одному против двоих идти нельзя. Нужна страховка.

Я обернулся к бледной, испуганной Марине. Редкие прохожие уже замедляли шаг, поглядывая на нас. Ещё немного – соберётся толпа.

– Марина. Слушай очень внимательно и без споров. – Я говорил жёстко, чётко, как приказ. – Беги через дорогу, вон в тот сталинский дом. Второй этаж, квартира шесть. Вот ключ. Заходишь в прихожую – там на полке чёрный телефон, над ним на обоях карандашом записан номер. Набираешь его.

Я вложил прохладный ключ ей в ладонь и крепко сжал её пальцы.

– Ответят – говоришь слово в слово: «Я от Игоря Пахомова. На него напали в парке „Динамо“. Вопила вернулся, их несколько». Назовёшь парк. Поняла?

– Игорь... – губы у неё задрожали, она вцепилась в мою куртку. – Я тебя не оставлю! Я с тобой...

– Беги, Марина! – отрезал я легонько подтолкнув её к выходу. – Одна нога здесь, другая там. Бегом!

Она всхлипнула, развернулась и, оскальзываясь на каблучках и поминутно оглядываясь, бросилась к дому напротив.

А я прижал гопника коленом покрепче и посмотрел в сторону Музкомедии,

Что ж, Вопила. Расклад ты выбрал сам.

Но иду я туда не один и не сломя голову. Дождусь тех, кого позовёт Марина. А до тех пор – посижу вот с этим красавцем. Заодно и разговорю подробнее.

К моему удивлению, милицейский «бобик» появился первым, буквально через пять минут. Синяя мигалка тускло отражалась в лужах на асфальте. Черт... Вопила ждать не будет. Он этот УАЗик издалека увидит и мгновенно свалит. И что мне – снова ждать, когда они в следующий раз из-за угла ударят?

Но буквально через минуту сквозь центральные ворота парка, нагло заехав прямо на пешеходную дорожку, влетела белая «копейка» Жигулей. Двери распахнулись. Из машины выскочили трое.

Молодой, представившись, сразу сделал шаг ко мне. Второй оперативник молча сел обратно на переднее сиденье. А вот третий мужчина, лет сорока, с благородной проседью на висках и тяжелым, жестким взглядом, остался стоять за плечом лейтенанта. Он не торопился представляться, лишь испытующе и холодно рассматривал меня с головы до ног.

– Показывай этих орлов, – коротко бросил молодой, кивнув на корчащегося у моих ног парня.

– В смысле – показывай? – я хмыкнул,

. – Ну, заберёте вы этого бойца в бобик. Получит он свои законные пятнадцать суток за мелкое хулиганство или драку. А Вопила? Если он ещё там, за театром... Что вы ему предъявите? Мои слова?.

– Так что ты предлагаешь, умник? Помириться с ними? – недовольно прищурился лейтенант.

– Идея другая, – спокойно ответил я, глядя прямо на молчаливого старшего с седыми висками. – Я иду к Музкомедии прямо. А вы заходите с двух флангов. Прикроете, если что?

исключено – помотал головой молодойй приказ тебе в стороне …

– Погоди, Толя, – негромко прервал лейтенанта старший. Его голос прозвучал удивительно спокойно и весомо. – Парень дело говорит. Время дорого, разбегаемся. Я так понял, они за театром Музкомедии стоят, на заднем дворе?

Я коротко кивнул.

– Отлично. Толя, ты берёшь лево. Я иду справа в обход. А ты, боец, – он жёстко посмотрел мне прямо в глаза, – двигай прямо. И не геройствуй там раньше времени.

– Но, товарищ майор... – попытался было возразить лейтенант Терентьев, но старший смерил его таким взглядом, что молодой офицер мгновенно осёкся, послушно развернулся и рысью побежал влево, скрываясь за густыми кустами парковой аллеи.

Сам майор плавно и бесшумно, словно тень, скользнул направо.

Я глубоко вдохнул прохладный октябрьский воздух, сжал кулаки и быстрым шагом двинулся к серому зданию театра. Посмотрим, Вопила, как ты сегодня запоёшь.

Мне повезло. Эти два стратега не только были ещё там – они даже не потрудились изобразить хоть какую-то маскировку. Сидели на обшарпанной скамейке в полуоблетевших кустах сирени на заднем дворе Музкомедии и тупо бухали.

В сгущавшихся сумерках лиц было толком не разглядеть, но визгливый, суетливый голосок Вопилы я узнал бы из тысячи. Двое передавали по кругу бутылку дешёвого портвейна и ждали, пока их засланец приведёт меня – послушной овцой на заклание.

Второй, тот самый Графин, оказался здоровенным бугаём в грязной кожаной куртке. Он развалился на скамье, шумно хлебал из горлышка, гоготал и увлечённо травил подельнику очередную байку из своей «геройской» жизни.

Я подобрался ближе, бесшумно, вдоль стены, – хотел просто обозначиться, завязать разговор и тянуть время, пока Толя с майором зайдут с флангов и возьмут этих двоих в клещи. Голова была холодная. Расчёт простой: не геройствовать, дождаться своих.

А потом я услышал, о чём он рассказывает.

– ...Ну и прикинь, Вопила, – Графин гоготнул, утёрся рукавом. – Идёт она вечером одна по аллее. Молоденькая совсем, школьница ещё, шкет. Цокает каблучками, сама себе на уме. Я ей дорогу перекрыл, за косу хвать – и в кусты. Она пищать – а я ей по морде, чтоб не орала. Плотно так. И говорю: на колени, тварь.

Вопила подобострастно, мелко захихикал, затягиваясь сигаретой.

– А она чего?

– Да чего... поплакала да всё сделала как миленькая, – Графин самодовольно сплюнул под ноги. – Я этих малолеток сразу ломаю, чтоб знали своё место. Их же тут по парку – как грибов. Одна, другая... Кто искать-то будет? Мусорам плевать. – Он заржал, довольный собой. – Главное – за волосья и мордой в землю. Тогда шёлковые.

И заржал снова. Сыто, тупо, счастливо. Как человек, который рассказывает не про сломанную детскую жизнь, а про удачную рыбалку.

Вот тут во мне что-то оборвалось.

Весь мой холодный расчёт, все чеховские инструкции, вся выдержка семидесятилетнего мужика – всё это в одну секунду сгорело дотла. Потому что в ушах у меня зазвучал другой голос. Тихий, надломленный голос Марины в той машине. Как её, четырнадцатилетнюю, поймали в этом самом парке. Как ломали. Как она пять лет не спала, боялась темноты, боялась мужчин. Как милиция развела руками – «не нашли».

Не нашли. Потому что вот они. Сидят на скамейке. Бухают. И ржут, вспоминая, скольких таких девчонок вдавили лицом в грязь. И пойдут завтра снова – за следующей. За чьей-то ещё дочкой, сестрой, за чьей-то ещё Мариной.

И никто. Их. Не тронет.

Кроме меня. Сейчас.

Плевать на майора, на фланги, на клещи. Плевать на всё.

Я вышел из тени.

– Графин.

Они и обернуться толком не успели. Вопила только начал разворачивать ко мне удивлённую морду, открывая рот, – и я, не тратя ни доли секунды, взрывом вбил кулак прямо в эту гнилую ухмылку.

Хрясь.

Зубы брызнули вместе с кровавой юшкой, голова мотнулась назад, и он кулём свалился в кусты, вырубившись сразу.

Графин, пьяный, но битый, среагировал быстро – вскочил, взревел, попёр на меня, растопырив здоровенные клешни. Центнер мяса, привыкший давить массой.

Я ушёл вбок, пропуская тушу мимо, коротко пробил ему по печени – но куртка толстая, жира в достатке, он только крякнул и наотмашь крутанул кулаком. Тяжёлый кулак чиркнул по скуле, в глазах полыхнуло, рот наполнился солёным.

Крепкий, гад.

Пошла глухая, злая рубка. Он пёр танком, молотил размашисто, вслепую. Я крутился, уходил, бил коротко и точно – в переносицу, в челюсть, по корпусу. Хрустнул нос, хлынула тёмная кровь. А ярость во мне не гасла – наоборот, с каждым ударом раскалялась. Я бил не чтобы вырубить. Я бил, чтобы этот выродок на всю оставшуюся жизнь запомнил, каково это – когда сильный вжимает тебя в грязь и ты ничего не можешь.

За ту девчонку. За Марину. За всех, кого он ломал и кому ржал в лицо.

– Тварь, – хрипел я, вгоняя локоть ему в челюсть. – Мразь.

Графин уже плыл. Лицо – багровое месиво, один глаз заплыл, спесь в уцелевшем сменилась загнанным, животным ужасом. До него дошло: перед ним не сопливый студент. Перед ним тот, кто пришёл его убивать.

И вот тут, теряя опору, ослеплённый болью и страхом, он сунул руку в карман – и в сумерках хищно блеснул выкидной нож.

– Зарежу, с-сука! – визгом, ослепнув от ужаса, он полоснул лезвием наотмашь.

Я вскинул руку, уходя от горла, – и холодная сталь распорола предплечье. Обожгло, как раскалённым прутом, по коже потекло горячее. Но порез – не укол, руку я не потерял. Я перехватил его запястье с ножом, вывернул, вбил колено ему в живот раз, другой – он согнулся, и нож выпал в грязь.

И тут я уже не сдерживался.

Я приложил его лицом об колено. Раз. Потом ещё. Потом свалил в жижу и, стоя над ним, вбивал кулаки в эту гнилую морду, пока костяшки не онемели, – за косу в кустах, за «на колени, тварь», за сытое ржание над сломанными девчонками. Он уже не рыпался, только булькал и хрипел, а я всё бил, и красный туман не спадал.

БАХ!

Оглушительный выстрел разорвал тишину двора, эхом ударив в бетонные стены. Из кустов, тяжело дыша, с «макаровым» в вытянутых руках выскочил лейтенант Толя, а следом, бесшумно, как тень, выплыла фигура майора.

– Пахомов, отставить! – рявкнул майор. – Хватит! Забьёшь ведь.

Я замер с занесённым кулаком. Меня трясло. Костяшки в кровь – не пойми, в своей или его. Предплечье горело, по пальцам капало красным. Дышал я рвано, со свистом.

Майор подошёл, глянул на скулящее месиво подо мной, на валяющегося в кустах Вопилу, на рассечённую руку. Потом – на моё лицо.

– За что ты его так? – тихо спросил он. Не с осуждением. С интересом.

– Он девчонок в этом парке насилует, – глухо выдавил я, разгибаясь. – Малолеток. Хвастался. Одна из них – три года назад... – я осёкся. – Не важно. Просто знаю одну.

Майор молчал секунду. Потом коротко кивнул – будто поставил галочку в каком-то своём внутреннем списке.

– Ясно. – Он повернулся к лейтенанту. – Толя, пакуй обоих. И этому, с ножом, отдельной строкой – нападение с холодным оружием на... – он глянул на меня, – на сотрудника при исполнении. Пусть сядет по-взрослому и надолго.

Он снова посмотрел на мою располосованную руку.

– А ты дурак, Пахомов. Когда-нибудь это тебя погубит а мне влетит сейчас. – Он помолчал. – Но сегодня – по делу. Пошли в дом ,перевязку сделаем. С Вопилой твоим потом отдельно разберёмся.

Пока лейтенант Толя с дежурными ментами упаковывали Графина и Вопилу, волоча их к милицейскому «бобику», мы медленно двинулись к выезду из парка. Весь мой запал улетучился без остатка, оставив взамен тупую, вязкую усталость в разбитых кулаках и ноющей скуле.

Впереди, тускло подсвечивая мокрый асфальт фарами, стоял милицейский УАЗ.

Я увидел Марину сразу. Она стояла сама не своя, стиснув кулачки, всматриваясь в темноту аллеи. И стоило нам выйти на свет – рванулась мне навстречу. В её глазах, полных слёз, был такой дикий, страх за меня, что внутри всё оборвалось.

Добежать она не успела.

Из дежурной «копейки» ей наперерез плавно,, выросла фигура Сазоновой. Наташа примчалась сюда с группой поддержки – и теперь, забыв напрочь про всю свою хвалёную чекистскую выдержку, бросилась прямиком ко мне.

– Пахомов! – она бесцеремонно вцепилась мне в плечи, ухоженные пальцы стиснули куртку, а другая рука подняла мой подбородок к свету фар. На красивом лице читалась неподдельная, почти материнская паника. – Господи, ну что за дела?! Всё лицо в крови! Ты почему опять умудрился влезть в самое пекло?! Мы же с тобой договаривались!

Последнее было брошено куда-то в сторону майора – но прозвучало так, будто отчитывали меня. Заботливо. По-хозяйски.

Марина застыла в трёх шагах, будто с разбегу впечаталась в невидимую стену. Руки медленно, безвольно опустились вдоль тела. Огромные тёмные глаза распахнулись до предела, и в них металось что-то дикое, непонимающее – она смотрела то на Наташу, то на меня, то снова на Наташу, и с каждой секундой лицо её менялось, как в дурном калейдоскопе: удивление, узнавание, боль, унижение.

Она узнала её.

Ту самую «платиновую методистку». Ту самую «Наташу», которая «просто уточняла расписание пересдач». А эта роскошная тридцатилетняя женщина сейчас стоит и по-хозяйски вытирает кровь с моего лица, держит меня, как своё.