Текст книги "Клео. Как одна кошка спасла целую семью"

Автор книги: Хелен Браун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц)

15
Излишества

Стресс – пустая трата времени, отпущенного на сон.

Губы у кошки так устроены, что с них никогда не сходит улыбка. Даже когда ей невесело, углы рта загибаются вверх. С людьми все не так, у них рот чаще кривится уголками вниз, особенно с возрастом. Человеку, у которого с лица не сходит беззаботная улыбка кошки, известен, наверное, секрет счастья.

Улыбка появилась на губах у Стива, как только он услышал новость. Он взял ее с собой в море и, вернувшись неделю спустя, по-прежнему не расставался с ней. У меня на физиономии тоже блуждала кошачья улыбка. Мы решили, что не будем никому рассказывать о беременности еще хотя бы месяц, пока не убедимся, что с ней все в порядке.

Когда мы рискнули наконец сообщить об этом сыну, его улыбка засияла, словно фонтан солнечного света.

Роб тут же потребовал себе маленького братика. Это наверняка будет мальчик, сказал он, потому что у нас в семье рождаются одни мальчики. Я согласилась с этим доводом и пообещала, что постараюсь. Тогда он побежал на ту сторону зигзага, поделиться радостью с Джейсоном, а тот, естественно, рассказал Джинни.

Она принеслась к нам со всех ног, задыхаясь от бега, и, окутав меня пряным ароматом духов «Опиум», довольно успешно притворилась, что новость стала для нее сюрпризом.

– Поздравляю, радость моя! Все будет просто отлично!

Джинни предложила, когда придет время, принять у меня роды. Мне, признаться, до сих пор трудно было поверить, что у эксцентричной моей подружки есть и другая жизнь, в стерильных перчатках. Однако мне показалась симпатичной мысль о том, каким будет первое знакомство моего ребенка с человечеством: милая особа в накладных ресницах и жакетке из искусственной зебры.

Я погрузилась в беременность, которая выражалась в тошноте, сменяемой приступами дикого голода. Казалось, не так уж давно новозеландцы довольствовались простой пищей: рыбой да бараниной. Когда я была подростком, мама впервые познакомила меня с экзотическим блюдом под названием «пицца». С тех пор наш гастрономический опыт сильно расширился и обогатился. Мы узнали, что вино не всегда продается в картонных коробках, хлеб бывает не только длинный, но и круглый, что в мире не два сорта сыра, а несколько больше. А когда за углом открылся минимаркет деликатесов, стало ясно, что цивилизация докатилась и до нас.

Профитроли. «Про-фИИт-роле», так правильно произносить, если, конечно, верить парню из минимаркета, который сам их и печет. Если покатать слово на языке, оно начинает звучать почти эротично.

Мрачный и грубоватый профитрольщик был настоящим Микеланджело в поварском фартуке. Как этому типу удавалось создавать легчайшую, воздушную, пышную – словом, лучшую выпечку в мире, было выше моего понимания. А с другой стороны, разве не удивительно, например, что невзрачный бежевый мотылек способен произвести на свет великолепную, царственную гусеницу с зелеными жвалами?

Каждое утро он выкладывал их на подносы в витрине, как обнаженных купальщиц, решивших понежиться на солнышке. Слегка загорелые, длинненькие, каждое увенчано шариком крема. Шоколадный соус стекал вниз и капал на поднос. Витрина источала аромат, зазывая меня, приглашая – нет, приказывая – войти.

– Один профитроль, пожалуйста, – просила я.

– Про-фИИт-роле! – рубил он наотмашь.

– Лучше два.

В конце концов, мне можно, это ведь мне на двоих (или даже на троих, если считать Клео).

Профитрольщик рычал. Со стороны можно было подумать, что я покупаю на съедение его детей. Что ж, в определенном смысле так оно и было.

Дальше начинались испытания. Я еще не успевала выйти из магазина, а то, что казалось таким желанным, уже начинало терять привлекательность. Ковыляя враскачку вверх по зигзагу, я чувствовала, как пирожные оседают, а крем сочится сквозь бумажный пакет.

Было сильное искушение приземлиться где-нибудь на полдороге, опустить свое округлившееся тело и поскорее затолкать в него пирожные. Но имелась опасность, что я повстречаюсь с миссис Соммервиль. Она бросит на меня один из своих фирменных взглядов. Этот взгляд Соммервиль, неодобрительный, как ледяные скалы, обладал такой силой, что вынуждал мальчишек чистосердечно признаваться, что они кидались в почтальона слизняками, а взрослые женщины под этим взглядом чувствовали себя так, будто забыли надеть нижнее белье.

Я решалась тащиться дальше. Кроме того, в семье не одна я сходила с ума по профитролям. Клео пристрастилась к профитрольному крему. Однажды она слизала капельку с моего пальца и подсела на него с первого раза, как некоторые наркоманы на героин. С тех пор она вылизывала пустые бумажные пакеты, края моей тарелки, мои рукава и любые места, где хотя бы теоретически могли остаться следы дивного вещества.

Каждое утро она дожидалась на веранде моего возвращения – ее силуэт сквозь дверь с витражом выглядел как плакат в стиле модерн. Стоило мне толкнуть дверь, Клео неслась навстречу, хвост трубой, голова чуть склонена набок. Вдвоем мы проходили в дом, усаживались в глубокое кресло-качалку, подножка вверх, подголовник вниз, и разрывали бумажный пакет.

Клео изменила мои взгляды на излишества и потворство своим слабостям. Слово «вина» вообще отсутствует в словаре кошек. Можно упрекать их или дразнить за то, что едят слишком много, спят слишком долго или выбирают себе самую теплую подушку в доме. Кошки не обращают внимания на подобные насмешки. Они наслаждаются каждым мигом удовольствия и смакуют его, пока бабочка или падающий лист не отвлечет их внимание. Они не расходуют энергию на подсчет поглощенных калорий или часов, потраченных на солнечные ванны.

Кошки не трудоголики и не бичуют себя за это. Они не вскакивают и не несутся куда-то, а, наоборот, садятся и держат паузу. Для них летаргия – это вид искусства. Со своих точек наблюдения на заборе или в открытой форточке они видят людскую суету и воспринимают ее единственно верно: всё это – не более чем напрасная трата времени, которое можно было бы употребить на сон.

Я с удовольствием предавалась безделью, не спеша прогуливалась вокруг нашего наполовину отремонтированного дома и брала у кошки уроки хладнокровия. Я научилась двигаться медленнее, рассчитывать силы и прислушиваться к своему организму. А он умолял об отдыхе, не только для того, чтобы справиться с беременностью, но и чтобы набрать энергии для более полного восстановления после той травмы. Мы превратились в беззастенчивых сонь, не упуская возможности прилечь днем или подольше поваляться утром. А однажды я приковыляла от Джинни, и Клео открыла для меня удовольствие сна ранним вечером.

Я стала для нее грелкой. То ли Клео чувствовала во мне новую жизнь и хотела к ней приобщиться, то ли ей просто нравились тепло и округлости растущего холма. Кресло-качалка, в которой мы устраивались почти горизонтально, являла идеальное уютное гнездышко для того, чтобы бездельничать неделями.

В середине беременности наша кошка пристрастилась забираться на верхушку моего живота и лежала там свесив голову, чтобы ее почесали. Клео обожала, когда я круговыми движениями массировала ей ложбинку между ушами или, для разнообразия, мерно проводила рукой от лба до кончика хвоста. Ощущения были в равной мере приятными и для массажистки, так что по ночам пальцы приятно покалывало – им снилась ее шерсть.

Срок увеличивался, рос и мой живот, и Клео вернулась к прежним привычкам, теперь она, как прежде, сворачивалась калачиком у меня под боком или снизу, под разросшимся пузом. Когти были любезно втянуты, но лишь до тех пор, пока от удовольствия Клео не начинала ритмично, будто тесто месила, выпускать их, вонзая в возмущенную живую грелку.

Кошачья шерсть бывает очень разной, от бархатистой щетинки на носу до шелковых подушечек лап; от гладкой и блестящей шерсти на спине до пушистого нежного подшерстка на животике. Странно, что этой немыслимой мягкости противопоставлены острейшие, как булавки, зубы и клыки. Но представители кошачьих вообще сотканы из противоречий – вот сейчас они очаровательно ласковы, а в следующий момент равнодушны; с одной стороны, любящие матери, с другой – хладнокровные убийцы, они не прочь поиграть со своей жертвой.

Как-то, прикорнув в качалке с Клео, я поняла, что руки соскучились по ощущению шерсти. Вывязывать тонкие, как паутинки, детские одежки было мне не под силу, поэтому я купила три мотка синей шерсти (толстой) и смешные короткие и толстые спицы и занялась изготовлением шарфа для Роба.

Спицы двигались ритмично, это успокаивало, как биение сердца. Как это обычная шерстяная нитка может изгибаться, цепляясь сама за себя и образуя трехмерное изделие? Это почти так же необъяснимо и таинственно, как превращение комочка из нескольких клеток в настоящего живого ребенка.

У вязания и беременности много общего. То и другое продвигается незаметно, без видимых усилий, однако то и другое требует терпения, веры в будущее, в обоих случаях нужно постараться, чтобы все получилось как надо. Упустила петлю, и, возможно, все придется распускать и начинать заново. Или поскользнулась на зигзаге, потому что слишком поторопилась, – и вот уже жизнь ребенка висит на волоске. В обоих случаях необходимы постоянные внимание и забота.

Тем, кому не понять чуда творения, вяжущая женщина, как и беременная, кажется нелепой. Локти торчат в стороны, будто покалеченные крылья, на полу извилистые петли пряжи. Вязальщица слишком погружена в работу, она не придает значения внешнему виду. Она может быть небрежно одета, но никто не упрекнет ее в лени. Ловко работая спицами, она свершает нечто, более значимое и важное, чем она сама, – это акт творения. В мире, где отношения более уважительны, вязальщиц бы нипочем не отрывали от дела. А у нас женщина-труженица привыкла к пренебрежению. Она откладывает работу, не довязав ряд, и, рискуя спустить петлю, втыкает спицы в клубок, чтобы открыть дверь или подойти к телефону.

Одна петля – это шаг в путешествии к новому свитеру, а может, и к новой жизни. Когда изделие будет окончено, через месяц, а то и через полгода, вязальщица будет уже другим человеком. И не только потому, что прошло столько времени, – она сделала этот мир немного богаче.

Каждая петля – произведение, но не сама по себе, а в соединении с петлями предшествующими и последующими, прошлым и будущим. Я наматывала нитку на спицу, формируя петли, а сама размышляла о Сэме и постепенно освобождалась. Спицы накрест, протягиваем, снимаем… спицы накрест, протягиваем, снимаем… Если я повторю это движение десять тысяч раз или миллион, возможно, душа моя станет такой, как прежде. Снимаем, снимаемгруз…

Клео, как завороженная, водила глазами за спицами. Точно рассчитывая время атаки, она нападала, когда они оказывались перед мордочкой, и впивалась в них зубами. Война со спицами иногда так мне досаждала, что я брала Клео под брюшко и спускала ее на пол. Но это не воспринималось как наказание: синяя шерстяная змея, выползающая из-под клубка, тоже представляла отличную добычу.

Если не считать этих мелких ссор над пряжей и спицами, наши с Клео дни текли в общих трапезах, совместном сне да перемещении с места на место за передвигающимися по дому солнечными пятнами. Каждый миг ложился петлей в большом полотнище, которое постепенно наконец соединялось с другим, тем, что было раньше, при Сэме, хотя и совершенно на него не походило. Ритмы домашней жизни разворачивались так же неторопливо, как клубок пряжи. Ложки клали в ящик для того, чтобы их достать, поесть ими, вымыть, вытереть и снова убрать. Каждое утро, пока тени еще были длинными, Роб с Джейсоном отправлялись в школу и возвращались оттуда ближе к вечеру. Груды стирки ожидали, когда я их разберу, отправлю в машину, а потом буду развешивать на веревке, поглядывая вниз, на гавань и порт. Потом я сниму их, сложу, поглажу, разложу по ящикам, а еще потом мы их поносим, снимем и снова кинем в груду на стирку. Такие вот циклы, повторяющиеся, завершенные, имеющие начало, продолжение и конец, успокаивали и вводили меня в подобие нормальной жизни.

Наблюдая, как солнечный луч скользит по обоям, я размышляла, что нас заставило так спешно делать ремонт в доме. Что уж такого ужасного было в этих обоях? Они вполне могли бы еще повисеть на стенах, глядишь, и дождались бы, что орнамент в виде черных цветочных гирлянд на белом фоне снова войдет в моду. Даже потрепанный ковер на полу больше почти не действовал мне на нервы. Эйфория беременности уверяла: с чем угодно можно повременить.

Стив придерживался противоположного мнения. Каждая комната сияла свежей краской. Стремянки, расставленные по всему дому, подпирали стены, точно пьяные. Стив в лихорадочном темпе заканчивал ремонт в ванной. Он вытащил облезшую голубую ванну с безвкусными золотыми кранами и оставил валяться на газоне при входе в дом. Меня ничто не волновало, и я не обращала на нее внимания, даже когда по краям ее выросла высоченная трава.

Когда я при Джинни вслух подумала о том, уберем ли мы когда-нибудь эту ванну, она предложила оставить все как есть и устроить в ванне прудик с золотыми рыбками. Боже, как я любила эту женщину.

Мы с Клео полюбили слушать Моцарта, и не только из-за теории, согласно которой детям в материнской утробе полезно слушать классическую музыку, звуки которой якобы помогают расти клеткам мозга. Клео, кажется, всерьез нравились умиротворяющие мелодии гениального композитора, особенно вторая часть его концерта для кларнета с оркестром ля мажор. Когда кларнет вытягивал ноты из воздуха, словно из жидкого золота, глаза Клео сужались, превращаясь в серебристые щелочки. По шерсти начинали плясать радужные солнечные зайчики. Уютно приладившись к моему животу, она громко мурлыкала, аккомпанируя Моцарту. Слушая это произведение, я убедилась, что даже самую глубокую грусть можно превратить в красоту.

16
Перемены

Кошка внимательно выслушает каждую историю, и неважно, слышала она ее раньше или нет.

– Это мальчик! – кричала каждая клеточка моего тела. В том, как его ноги молотили меня по ребрам, определенно чувствовалась мужская энергия. Крошечные кулачки стучали в мочевой пузырь с силой, достойной чемпиона по боксу. «Маль-чик», «маль-чик», – отбивали мои босые пятки по темному коридору, когда я бежала в туалет, в третий раз за ночь.

Я сшила малюсенькую распашонку и вышила ее по вороту голубыми маргаритками. Мы обсуждали имена. Может, Джошуа. Определенно не Сэмюель, ну разве что, как вариант, в качестве второго имени.

Это не будет заменой Сэма, объясняла я каждому, кто интересовался. У нового ребенка будет собственная личность. Конечно, мы бы не возражали, если бы хоть отчасти ему передалось чувство юмора старшего брата, разрез глаз, может, даже особый – как у свежескошенной травы – запах кожи. Он не должен бытьСэмом, само собой. Я буду уважать индивидуальность этого ребенка. Но в то же время, независимо от того, будет он похож на Сэма или нет, благодаря ему в нашей семье снова будет четверо. Я расскажу Джошуа Сэмюелю все-все о брате, которого он никогда не видел. Связующая нить вплетется в наши судьбы и не будет прерываться.

Стив теперь чаще позволял себе улыбаться. Если вдуматься, все наши надежды расцветали вопреки здравому смыслу, спасибо хирургу с его микроскопом и искусными пальцами! Для наших предыдущих детей Стив приобрел подержанную колыбельку по объявлению в местной газете. Когда стало ясно, что прибавления семейства больше не предвидится, он избавился от нее сразу же, как только мы переложили Роба в кроватку побольше.

На сей раз мы вместе пошли и выбрали новую колыбель, украшенную желтой шелковой лентой – тактичного бесполого цвета. Разорвав блестящую упаковку, Стив собрал ее и поставил в нашей спальне. Кроватка под сетчатым балдахином была достойна принца. Я натянула на матрасик чайного цвета простынку размером с посудное полотенце.

Перебирая рукой шелковые ленты, я недоумевала про себя, как это люди растят девочек. Все эти кружевца, оборочки, куклы Барби – чересчур замысловато. Я понимала, как обходиться с мальчишками. Забота о них требовала больших затрат физической энергии – главным образом на то, чтобы постоянно догонять их и кричать. Мальчики эмоционально понятнее, проще. Они особенно крепко привязываются к матери. У нас с Сэмом была игра в поцелуйчики, почти как у любовников. Побеждал в ней тот, кто последним находил на лице второго игрока место, куда еще его не чмокнул, и обычно под конец мы оба с ним буквально валялись от хохота.

Да, думала я, знакомясь с последними веяниями моды на голубые пинетки и пушистые коврики, я бы обучила нового малыша секретной игре в поцелуйчики, даже несмотря на то что она принадлежала исключительно Сэму и мне. Я пыталась представить, понравится ли Джошуа старый деревянный паровозик Сэма, понравится ли ему хоть что-то из того, что любил Сэм. Но я ни в коем случае не собиралась повторять то, что у нас было. Не так ли?

* * *

Рата пришла в полный восторг, когда на самом верху зигзага остановилась мамина японская колымага. Машина эта ассоциировалась у нашего ретривера с вылазками на пляж, на фермы и в прочие чудесные места. Мама вызвалась «помогать», пока не родится малыш. Сколько она пробудет, мы не обговаривали, но я подозревала, что если этот визит будет таким же, как все предыдущие, то продлится пару суток, не больше. Мы с мамой очень любили друг друга, но мы обе были наделены сильными характерами и талантом театральных актрис. Обычно нам хватало нескольких дней, чтобы начать действовать друг другу на нервы и поцапаться.

Как только открылась дверца и с водительского сиденья выбралась мама, Рата, встав на задние лапы, положила передние на плечи пожилой даме и наградила ее слюнявым поцелуем, облизав щеки. Слегка согнувшись под весом Раты, мама широко улыбалась. Она всю жизнь обожала собак, а уж Рата была ее самой любимой псинкой на свете.

Позволив как следует оросить себя слюной, мама бережно опустила собачьи лапы на землю. Вперед вырвался Роб и обвил руки вокруг маминой талии. Размахивая хвостом, как приветственным флагом, Рата возглавила нашу процессию вниз по зигзагу. После Роба наша собака больше всех на свете любила мою маму.

Распаковав чемодан в свободной комнате, мамуля продемонстрировала мне предмет своей гордости – шаль, которую она связала из такой тоненькой шерсти и на таких тонких спицах, что замечательное изделие легко проходило сквозь ее обручальное кольцо. Ослепительное белая, с фестончатыми краями, это была самая Настоящая Шаль для Младенца.

После папиной смерти мама все вечера проводила у мерцающего телеэкрана, а компанию ей составляли только вязальные спицы. По большей части она вывязывала покрывала и огромные рыхлые пледы из ковровой шерсти, которую покупала прямо на фабрике. Эта детская шаль была из совершенно другой весовой категории, она была связана с такой любовью, тщанием и вниманием к деталям, что, казалось, излучала какую-то особую энергию. Такую шаль, прочитав над ней защитные заклинания, можно было превратить в волшебный плащ.

– Какое чудо! – сказала я, с восторгом рассматривая ее рукоделие. – Ему обязательно понравится.

– Почему ты думаешь, что будет мальчик? – спросила мама.

– Просто чувствую.

– В двадцатые годы кузина Ева… моякузина, а тебе она будет, стало быть, троюродной теткой или что-то в этом роде… Это та, что поехала учиться в Сорбонну, а сама сбежала с женатым парикмахером, пока родственники ее не выследили и не вмешались. Она вернулась в Новую Зеландию в меховой шубке и с накрашенными губами. Все тогда решили, что она сделала татуировку на губах…

Бедная мамуля. Чего ей не хватало после папиной смерти, жаловалась она, так это собеседника. Печально, но из-за этого у нее развилась обычная болезнь одиноких людей – она слишком много говорила. В результате некоторые ее старинные подружки начали ее сторониться, ссылаясь на то, что очень заняты: бридж, благотворительность или внуки и тому подобное. Я их не виню. Иногда ее истории были довольно забавны, вроде этой про кузину Еву (она очень понравилась мне, когда я ее услышала в первый раз: меня поразило что в семье, чуждой светского блеска и испорченных женщин, могло появиться на свет что-то прекрасное – как Ева). Но мама – болтушка усиленного типа. Нужно было очень ее любить и обладать ангельским терпением, чтобы выдерживать поток слов, в котором к тому же заметно чувствовалось отсутствие обычных вежливых вопросов о погоде и самочувствии. Когда мама начинала свой очередной монолог, лица слушателей твердели, будто корка на пироге, на них появлялись приторные, как малиновое варенье, улыбки. Если слушательница пыталась улизнуть, погрузившись в мысли о том, что сегодня нужно купить или с каким бельем предстоит наконец расстаться, мама, заметив, резко восклицала: «Ты что, не слушаешь?»

Несмотря на то что нас разделяло расстояние в четыре сотни километров, мы с мамой все равно всегда были очень близки эмоционально. Слушая по нескольку раз на неделе ее рассказы по телефону, я всей душой желала помочь ей, как-то облегчить ее одиночество. Она всякий раз упоминала о других вдовах их городка – скопления домиков из бетонных блоков, – о том, какие они счастливицы, ведь их регулярно навещает родня. Слова попадали не в бровь, а в глаз, каждый раз вызывая у меня острое чувство вины. Живи мы хоть чуть ближе, я могла бы стать ответственной любящей дочерью, которая каждое воскресенье появляется у дверей стареющей матушки, держа в руках горячую кастрюльку с чем-то вкусным.

– Давайте посмотрим, как это будет выглядеть в колыбели, – предложила я, и мы с мамой и Робом пошли в спальню, где ждала кроватка, полупрозрачный кокон.

Расправив шаль, я собралась набросить ее на миниатюрный матрасик.

– Подожди! – взвизгнула мама.

Я застыла с поднятыми руками. Ошибки быть не могло. В глубине колыбели, свернувшись клубочком, возлежала спящая принцесса-кошка. Клео дернула ухом и приоткрыла один глаз, чтобы окинуть нас недовольным взором.

Наша киса явно решила, что колыбель под балдахином предназначена для нее. Наконец-то ее несообразительные подданные поняли, что имеют дело с особой королевской крови, и обеспечили ей надлежащий уровень комфорта.

Мама бросилась вперед, склонилась на колыбелью и замахала руками: «Брысь отсюда!»Прижав уши к голове, Клео зашипела. Я безучастно смотрела, как две самые сильные женщины в моей жизни объявляют друг другу войну.

– Да все в порядке, бабуль, – сказал Роб. – Клео просто проверяет кроватку малыша. Хочет попробовать, удобная она или нет.

– Кошкам место не здесь… – объявила мама, хватая Клео под брюшко и направляясь к двери, – а на улице!

Жестко приземлившись на веранде, Клео отряхнулась, не в силах поверить в то, что произошло. Какое право, скажите на милость, имела эта толстая тетка выбросить ее из еекроватки?

Мама прошла на кухню и наполнила водой электрический чайник. Рата преданно плюхнулась у ее ног.

– Эта кошка придушит ребеночка, – сказала мама.

В окно мне было видно, как Клео вылизывает себя с ног до головы. Без сомнения, она вынашивала план.

– Кошек и маленьких детей нельзя держать вместе, – гнула свою линию мама. – От них столько шерсти. Ты видела? Шерсть везде, даже у Роба на наволочке. Весь дом забит кошачьей шерстью. У детей от этого развивается астма. А когти? Кошки нетерпеливы. Они бросаются и впиваются детям в лицо. Кошки – это не собаки, правда, Раточка? Они ревнуют…

– Клео не ревнует, – вмешался Роб.

– Это пока не появился ребенок, – отрезала мама.

– Клео рада ребенку, – сказал Роб. – Она сказала, что это счастье.

Мамина рука застыла на ручке чайника. Она бросила на меня тревожный взгляд.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросила она Роба. – Что значит «сказала»? Ты думаешь, что кошки могут с тобой говорить?

– Нет, – быстро вставила я. – Ему просто приснился сон про Клео. Не думаю, что это повод для беспокойства. Ты же знаешь, дети – такие фантазеры.

– Он ведь ужас сколько пережил, – еле слышно шепнула мама в ответ. – Тебе не кажется, что он стал немного странным, а?

– С ним все в порядке, – твердо ответила я, расставляя чашки на подносе.

– Нет, серьезно. Не понимаю, зачем было вешать себе на шею эту кошку, когда многие люди все на свете бы отдали за такую милую собаку, как Рата, – не отступала мама. – Рата – это практически… человек. Еще один член семьи.

Я и забыла, каким ярым, самозабвенным приверженцем собак была моя мама. Рата одобрительно застучала хвостом по полу. Мама права: наша Рата – самая прекрасная собака на свете.

– Когда Рата решает составить мне компанию на вечерней прогулке, мне совсем не страшно, ведь она всегда лает на чужих. Это чудный сторож. А какая шерстка шелковистая. Потрогай, неужели тебе не нравится, какова она на ощупь? А самое восхитительное – как эта собака слушает. Ты замечаешь, как внимательно Рата прислушивается ко всему, что я говорю?

У меня упало сердце. Как же получилось, что молодая женщина, сильная и энергичная, в одночасье превратилась в пожилую даму с седыми кудряшками и в бифокальных очках? Неизменные прежде остроносые туфли на шпильках уступили место практичным мокасинам из мягкой кожи с широкими носками, чтобы не давили на косточки.

Конечно, мама не опускалась и не собиралась сдавать свои позиции без боя. Благодаря природному вкусу (потрясающие жакеты с подложными плечами, массивные украшения) и коралловой помаде, верность которой она хранила всю жизнь, она была настоящей модницей, элегантной даже в свои семьдесят с гаком. И все же раньше она не была такой хрупкой, беззащитной. И самое главное, впервые за много лет она спросила меня о чем-то. Ей не хватало компании, защиты, не хватало того, кто любил бы ее и кого могла бы любить она, но самое главное – ей не хватало внимательного собеседника с парой чутких ушей.

Пока я разливала чай, мама направилась по коридору в нашу спальню, Рата следовала за ней по пятам. По сравнению с ее жизнью, моя просто бурлила – взрослые, дети, звери. А теперь еще и малыш появится. Маме требовалось нечто большее, чем телевизор и вязальные спицы. Ей, как и нам, а скорее всего, больше, чем нам, нужно было исцелиться. Горе бабушки – горе вдвойне: это и боль утраты любимого внука, и переживания за своего несчастного взрослого ребенка.

–  Поверить не могу! – вопила мама.

Я поспешила в спальню на ее крик. Клео была тут как тут, она снова уютно устроилась в колыбели. Они с мамой гвоздили друг друга мрачными взглядами.

– Как это тыснова пробралась внутрь? – прорычала мама, не отводя глаз от кошки.

Клео поднялась, завернула кончик хвоста так, что он стал похож на рукоятку старинной водокачки, и зарычала в ответ.

– Может, через окно, – ответила я за нее.

– За кошку отвечаешь ты! – рявкнула мама, подхватывая Клео и недрогнувшей рукой снова выкидывая ее на улицу. – Извольследить, чтобы дверь спальни была закрыта.

Великая Битва за Колыбель продолжалась изо дня в день. Как мы ни старались следить, чтобы дверь спальни была закрыта, она, казалось, распахивалась сама собой. Клео со своей стороны не упускала шанса проскользнуть в щелку и восстановить свои права, развалившись на новом ложе. Ну а мама постоянно была наготове, чтобы выдворить ее оттуда.

Мои попытки примирить двух разгневанных женщин не приводили ни к чему. Постоянные стычки между кошкой и бабушкой просто сводили меня с ума. Однажды ночью, около двенадцати, я, не в силах заснуть, встала с постели, спустилась в сад и впотьмах принялась искать ручную косилку. Мне нравилось косить газон по ночам, при лунном свете. Это успокаивало (и время от времени давало миссис Соммервиль повод развлечься).

– Места не находишь? – спросила мама на следующее утро. – Верный признак, что дитя на подходе. Ты бы лучше избавилась от этой кошки.

Я бросила попытки их помирить. Мама все равно уже объявила, что скоро уезжает. Прощание, как всегда, было неловким. Наше семейство никогда не отличалось умением демонстрировать чувства. Когда мама устроила чемодан в багажник и выпрямилась, она снова показалась мне такой беззащитной – одинокая старушка в коричневом пальто. Мы обнялись на миг, Рата смотрела на нас, повесив хвост, как приспущенный флаг.

– Береги себя, – шепнула я.

– Ты тоже, – сказала мама, кладя руку с синими венами на водительскую дверцу.

Ей предстоит ехать в одиночестве пять долгих часов, а потом она будет есть яичницу и тосты, сидя перед телевизором, потом возьмет в руки спицы. В одиннадцать, перед сном, выпьет чаю с бисквитным печеньем – получается, за двенадцать часов ей не с кем будет слова сказать. Но мама никогда не жаловалась.

– Ты не хочешь взять с собой Рату? Пусть бы пожила у тебя, – предложила я. – Я советовалась со Стивом и Робом. Они не возражают.

Мама резко выпрямилась и на глазах сбросила десять лет.

– Мне кажется, мы с ней хорошо поладим, верно, девочка? – ответила она, ни на миг не задумавшись.

Рата, которая не сводила с нее преданных глаз, счастливо гавкнула. Кажется, маме такой откровенный подхалимаж пришелся по сердцу.

– Подожди-ка минутку, – спохватилась вдруг мама, снова молодая, повеселевшая. Порывшись, она достала сзади одно из своих вязаных покрывал, зеленое, и разложила его на переднем сиденье. Задрав хвост, Рата вскочила на покрывало и замерла, ожидая, когда же заработает мотор.

Если животные лечат, маме такое лекарство было нужно, как никому. Женщина с серебряными волосами и золотистая собака будут отлично смотреться вдвоем, когда выйдут прогуляться.

Подняв руку, чтобы помахать им на прощание, я внезапно почувствовала острую боль – неожиданную, но хорошо знакомую. Мне стало сразу и страшно, и радостно. На планете Земля вот-вот должен был появиться новый житель.