Текст книги "Клео. Как одна кошка спасла целую семью"

Автор книги: Хелен Браун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 20 страниц)

29
Отсутствие

Кошка оставляет за собой право исчезать без всяких объяснений.

Мой привычный страх перед полетами на сей раз был вытеснен новым психозом: я тревожилась за кошку в багаже. Как там Клео, вдруг замерзла? Что, если ее переноску поставили по соседству с каким-нибудь питбулем, не обученным сдерживать злобу? Уши у меня буквально стояли торчком, готовые отреагировать даже на самое тихое мяуканье из хвостового отсека самолета. Две стюардессы знакомили пассажиров с аварийно-спасательным оборудованием, жестикулируя не хуже кордебалета из «Присциллы, королевы пустыни»: [20]20
  «Приключения Присциллы, королевы пустыни» (1994) – австралийский фильм-мюзикл.


[Закрыть]«Когда сверху на вас вывалится кислородная маска, похлопайте ресницами, покрутите эту пластиковую трубочку и повертите бедрами!» Грохот тележек, детский плач и постоянные объявления пилота уничтожили всякую надежду, что я сумею расслышать крики Клео о помощи.

Я старалась не нервничать. Может оказаться, что она вообще летит в другом самолете. Нас предупредили, что она может прибыть на сутки позже нас.

Будто гигантская чечевичная лепешка, расстилался под нами выжженный континент. Когда мы совершали посадку в Мельбурне, моторы жалобно взвыли. Я мгновенно переходила от страха к восторгу и обратно. Пока мы усаживались в такси, я пробовала на вкус сухой воздух, рассматривала бескрайнее синее небо. Словно я смотрела на Австралию через лупу, все было какое-то преувеличенное, яркое, ослепительное. Я надеялась, что на ее выжженных просторах нам удастся как-нибудь потихоньку устроить свою жизнь.

Девчонки отнеслись к переезду без всякого энтузиазма, почти как осужденные, которых полтораста лет назад высылали туда на каторжные работы. В отличие от британской пенитенциарной системы, мы не стали прибегать к насилию и пытались изыскать собственные способы убеждения. Короче говоря, мы попросту пошли на подкуп. Торговались нещадно, так что Катарина, клянчившая вначале кенгуровую ферму, удовольствовалась домиком Барби с лифтом на батарейках. Лидия пока еще не выдвинула окончательных требований, на данном этапе она настаивала, чтобы в новую школу ее возили в конном экипаже. Она видела, как на таких возят туристов по центру города («Та, где еще у лошадки пучок красных перьев на голове»).

Такси остановилось около нашего съемного дома в Малверне, утопающем в зелени пригороде. Я продолжала беспокоиться о кошке. Бедная старушка Клео. Страдает в какой-то немыслимой транзитной тюрьме для животных. Может, нужно было согласиться на предложение Рози и оставить кошку ей. Рози напомнила мне, что Клео пятнадцать лет, что по человеческим меркам соответствует семидесяти пяти годам. Это настоящее чудо, объяснила она, что Клео дожила до столь почтенного возраста в нашем суматошном семействе. Жизненно важные органы несчастной кошки, пугала она меня, уже так изношены, что не вынесут длительного перелета. Позволить Клео уйти на заслуженный отдых, перебравшись в кошачий приют Рози, – это ли не самый гуманный вариант? Может, она и была права, но Клео за годы стала неотъемлемой частью семьи, вошла в нее так же прочно, как въелась кошачья шерсть в мое любимое одеяло. Мы не были идеальными родителями для кошки. Но бросить ее, не взять с собой было бы просто немыслимо.

Многое изменилось с тех пор, как пять лет назад мы вернулись из Швейцарии. Получив стипендию на обучение, Роб закончил университет и решил начать трудовую деятельность в качестве инженера в Мельбурне. Лидия была уже почти подростком. Катарине предстояло идти в школу. Стив женился на Аманде, у них родилась дочь. Были события и грустные: у мамы развился рак кишечника, она угасла за какие-то несколько недель. Ужасно было видеть ее страдания в последние дни, но она прекрасно держалась и мужественно встретила смерть. Внешняя ее оболочка увяла и засохла, зато душа, казалось, очистилась до сияющей белизны и светила из каждой поры ее тела. Она страшно мучилась, и я пыталась хоть как-то облегчить ее страдания. Я была рядом с ней до последнего вздоха. Как мне не хватало телефонных разговоров с ней, ее поддержки и утешений, ее решительного нежелания видеть жизнь с сумрачной стороны.

Кое-что в нашей жизни было, впрочем, неизменным. Клео оставалась в доме неоспоримой королевой.

– Там что-то на ступеньках, – сообщил Роб.

В тени на крыльце стояла большая коробка. Видимо, мусор, который не вынесли за собой прежние жильцы. Одна сторона коробки была затянута металлической сеткой. Мы осторожно приблизились. Из-за сетки сверкнула пара знакомых зеленых глаз.

– Смотри-ка, кто здесь! – обрадовался Филип.

Глаза уставились на него, словно говоря: «Что ж ты зря время-то теряешь?»

– Клео! Ты уже здесь! – хором закричали девочки.

В типичном для нее стиле Клео прибыла в новую страну, опередив нас на несколько часов. Видно, где-то в пути она поразила царственным взглядом служащего в карантине. Распознав египетскую богиню, он и обслужил ее по первому классу.

С первой своей австралийской трапезой Клео разделалась в считаные минуты. Вообще, к новой обстановке она приспособилась быстрее всех нас, вместе взятых. Первым делом я бросилась к телефону, чтобы обзвонить бесчисленных друзей в Новой Зеландии и сообщить, что мы доехали. В их голосах звучали тепло и радость за нас, но я безошибочно ощутила: мы стремительно становимся для них частью истории.

Звонить домой было самым простым. Сложности поджидали дальше: предстояло все начинать с чистого листа, все осваивать и искать заново, от врачей и парикмахеров до торговых центров и детских площадок. Самым трудным, даже пугающим, пожалуй, была для меня перспектива поиска новых знакомств. Впервые до меня дошло, что круг знакомых необходим, когда я заполняла анкеты, оформляя девочек в школу.

В графе «Кого можно оповестить в случае необходимости: друзья, соседи и т. п.» пришлось поставить прочерк. Мы оказались на необитаемом островке. Если уж нельзя было вот так сразу найти новых друзей, следовало их выдумать. Вообще-то, я собиралась работать на дому, высылая колонки в новозеландские газеты и журнал «Некст». Конечно, мне хотелось продолжить общение с читателями-земляками, но, сидя перед экраном компьютера в пригородном доме, я вряд ли имела шансы в обозримом будущем встретить родственную душу.

Продержав Клео для порядка два дня внутри, я открыла для нее задний ход. Любопытный нос высунулся наружу. Усы зашевелились. Клео нерешительно подняла лапу. Австралия пахла иначе: тут и мех опоссума, и эвкалипт, и перья попугаев. Я не успела ничего понять, а она скользнула, как лосось, задев мою щиколотку, и нырнула в куст цветущей стрелиции.

– Все нормально, – успокоила я Катарину. – Клео просто осматривается. Она вернется к обеду.

Обеденное время наступило и прошло. От Клео – ни шороха. За все пятнадцать лет она ни разу от нас не убегала. Стемнело. Небо потемнело, как фингал под глазом, начал накрапывать дождик. Клео ненавидела дождь. Мы звали ее. Никакого ответа.

– Возможно, она прячется под домом, – сказала я, надеясь, что это так и есть. – А утром объявится.

Всю ночь дождь стучал по крыше. Это было неправильно. Австралия же славится своими пустынями и засухами, а не затяжными ливнями. Как только рассвело, я выскочила из постели и бросилась проверять окна и двери – не просится ли домой промокшая кошка? Никого. Потерять Клео, нашу любимицу, в самом начале жизни в Австралии – дурной знак. Филип отправился на свою новую работу с отсутствующим, встревоженным взглядом. После завтрака мы с девочками надели плащи и отправились бродить по окрестным улицам, наперебой выкликая имя Клео. Из одного окна выглянула недовольная белая кошка. По ту сторону дороги слышался собачий лай. Конечно, Клео была уже не та, что в юности, но все же пребывала в хорошей физической форме. Но вдруг у австралийских зверей форма еще лучше? Вдруг, столкнувшись с каким-нибудь ротвейлером, она не сумела сразить его своим взглядом египетской царицы? Тогда она могла бы постараться дать деру, да ведь годы уже не те, олимпийских достижений в беге ждать не приходится.

Вечером, укладывая девочек, я попробовала подготовить их к возможному удару.

– Клео прожила длинную, интересную жизнь, – завела я.

– Ты думаешь, она умерла? – спросила Лидия.

– Нет, – ответила я. – Нет у меня чувства, что она умерла. Мне кажется, она знает, что нужна нам, так ведь?

Я гнала дурные мысли, но понимала, что все против нас. Один шанс против тысячи, что старенькая кошка, потерявшаяся в незнакомой местности, выживет. С каждым часом надежда на благополучный исход становилась все более призрачной.

На другой день дождь поутих. Мы еще раз обошли округу. Я сорвала голос, выкликая ее имя. Мы бродили по задворкам и каким-то складам. Облазили детскую площадку в конце улицы. Мне казалось, что нет смысла идти к оживленной автостраде в каких-нибудь двух домах от нашего. Если уж Клео побежала в том направлении, думала я, нам никогда больше ее не увидеть.

С тяжелым сердцем мы повернули назад, вошли в ворота. Как я ругала себя сейчас за то, что не согласилась на предложение Рози, что не позволила ей встретить закат жизни в обществе признанной любительницы кошек. И что за идиотское решение уехать из страны? Совсем выжили из ума, вообразили, что мы так обаятельны и энергичны, что обживемся здесь, найдем новых друзей. Глотая слезы, я обняла девочек за плечи и выдавила последнее безнадежное «Клееееееееео!» из охрипшего горла. Дома и деревья в нашей новой округе ответили молчанием.

В подвале дома на противоположной стороне улицы, того дома, из которого доносился лай собаки, мелькнула тень. Она метнулась вперед, протискиваясь сквозь густые заросли гардении. Сначала я подумала, что это какое-то экзотическое австралийское животное, может быть вомбат. Но у тени вырисовались уши, усы… и, к нашему несказанному облегчению, Клео, перебежав дорогу, прыгнула прямо мне на руки. Мы так никогда и не узнали, где она побывала, не пытались ли какие-то люди прельстить ее содержимым своего холодильника. Как бы то ни было, в результате она приняла решение в нашу пользу.

* * *

Все в Австралии было более резким, более ярко окрашенным, в том числе и местные птицы. Я ждала, что, как только Клео оглядится и освоится, она и здесь установит над пернатыми власть террора. Но оказалось, что с австралийскими птицами просто так не сладишь. Воинственные и напористые, как Дама Эдна [21]21
  Дама Эдна Эверидж – персонаж австралийского комика Барри Хамфриса, пародия на типичную австралийскую домохозяйку.


[Закрыть]на Эйч-Ар-Ти, [22]22
  Эйч-Ар-Ти (HRT) – спутниковый канал вещания в Австралии и Новой Зеландии.


[Закрыть]они вовсе не собирались сдаваться без боя и становиться завтраком для кошки.

Клео приворожили яркие краски оперения радужных лорикетов, стайка которых облюбовала грушевое дерево на заднем дворе. Облизывая губы розовым язычком, она предвкушала, какие чудненькие зубочистки выйдут из их красных и зеленых перышек. Но попугайчики дружно ополчились на старую черную кошку. Из их шумного квохтанья стало ясно: Клео лучше к ним не приближаться, а не то они разорвут ее на клочки крепкими клювами, а потом острыми когтями размечут останки по всему двору.

Потом вендетту от имени всего птичьего рода объявила пара сорок. Однажды утром, выглянув в кухонное окно, я увидела Клео. Опустив голову и поджав хвост, она опрометью неслась к дому. Словно пара самонаводящихся торпед, ее преследовали сороки, они то пикировали, то взмывали вверх, издавая пронзительные воинственные кличи. Я бросилась к двери и подоспела вовремя, чтобы впустить бедняжку Клео.

Но даже стены дома не способны были уберечь нас от всех напастей. Как раз когда нам начало казаться, что мы привыкли к жизни на новом месте, нас пришибло сорокаградусной жарой. Я всегда считала себя теплолюбивой. Если столбик термометра поднимался на несколько делений вверх, я это только приветствовала. Я росла в местности, где теплые дни ценились, как редкость, а потому радостно распахнула окна и откинула занавески навстречу солнцу. Лучше бы я этого не делала. Солнце воспользовалось моим гостеприимством – казалось, пылающая алая звезда расположилась прямо в нашей гостиной. Зной захватил дом, как фантастическое чудовище. Никаких приятных дуновений теплого воздуха, которых я так ждала. Жара вела себя агрессивно, проникнув в каждый уголок дома, она распространялась, как некий фантом, пока не заполонила каждый уголок, поднялась до потолка, так что не было от нее спасения.

Руки и ноги у меня отекли, раздувшись вдвое против обычного. Волосы повисли прядями, по ним тек пот. Сердце колотилось, отдаваясь в ушах. Я еле двигалась, по большей части лежала на диване как парализованная. С трудом дотащилась до веревки, на которой сушилось выстиранное белье. Оно так раскалилось на ветру, что могло, наверное, загореться.

Жара была мучительной для всех нас. Но особенно скверно приходилось Клео. Ее черная шкурка поглощала тепло и распространяла его по всему телу, подобно миниатюрной системе центрального отопления. Наша кошка, для которой всегда любимым удовольствием было греться у камина, сейчас валялась на боку, как неживая, вытянув негнущиеся лапы и свесив язык, как сигнал о капитуляции.

Жаркие дни наступили и ушли, а болезнь Роба тем временем прогрессировала, изнуряя его и лишая последних сил. Приступы становились все более частыми и сильными. В двадцать четыре года он получил диплом инженера, но говорить о нормальной работе было немыслимо. Я с ужасом осознала, насколько он ослабел, когда мы как-то с ним вышли, точнее, попробовали прогуляться, – он мог пройти без отдыха только от одного фонарного столба до другого. Гастроэнтеролог, который им занимался, сказал нам, что дозы стероидов, которые принимает Роб, непомерно высоки и так дальше продолжаться не может. Роб согласился обратиться в хирургическую клинику.

Меня много что беспокоило в жизни Роба, в частности невозможность полноценно общаться со сверстниками. Школьные и университетские друзья остались в Новой Зеландии, а здесь, в Австралии, он не знал практически никого из ребят своего возраста. Как-то я поделилась этим с Труди, одной из мамаш в школе Катарины, и вскоре она зашла к нам в гости со своей племянницей Шантель. Прелестная яркая брюнетка, Шантель, казалось, заполнила нашу кухню своей кипучей энергией. Забавно, что, увидев ее, я ощутила то же странное чувство узнавания, что при первой встрече с Филипом. Я отнесла это на счет ее общительности. Она была из тех людей, рядом с которыми чувствуешь себя легко. Шантель пригласила Роба на футбольный матч и познакомила со своим младшим братом Дэниелом. Я почти наверняка знала, что Робу понравилась девушка, но рассчитывать на что-то большее, чем дружба, не приходилось. Уж во всяком случае, не накануне серьезнейшего хирургического вмешательства, а сейчас речь шла именно об этом.

Я места себе не находила от беспокойства. Меня пугала, смертельно пугала одна мысль о том, что Робу придется вынести такую тяжелую операцию. Никому не хочется, чтобы его дитя страдало. А вдруг операция пройдет неудачно? С другой стороны, если не делать операцию, тогда перед Робом маячила еще более зловещая перспектива. Одного взгляда на его лицо, бледное, отечное из-за сумасшедших доз гормонов, было достаточно, чтобы меня убедить. Я вдруг ясно поняла: он же умирает на наших глазах.

* * *

Как-то утром, открыв кухонную дверь, я обнаружила взъерошенного птенца дрозда. Он был оглушен и лежал на спине посреди кирпичной дорожки. Клео теряла хватку. Еще совсем недавно она разила наповал и не допускала таких промахов. Птенец открыл блестящие глаза и испуганно озирался. На заборе прямо над местом происшествия сидели родители, взрослые птицы. Они подняли страшный гомон, на который я, собственно, и вышла.

Клео подбиралась, готовая нанести решающий удар, а у меня от возмущения даже мурашки побежали по коже. Как это так? Как может она, такая любящая и ласковая, быть хладнокровной убийцей, разрушителем семей? Наконец у меня появилась возможность хоть раз помешать ей совершить ритуальное убийство. В сердцах я подхватила кошку и унесла ее в дом, громко захлопнув за собой дверь.

Все утро мы с Клео наблюдали в окно, как взрослые птицы снуют между разросшимся кустом камелии и забором. В их резких криках слышалось отчаяние. Я понимала, как они страдают, призывая своего птенца не сдаваться и бороться за жизнь. Теперь им хотя бы не приходится в бессилии наблюдать, как над их ребенком измывается хищник. В то же время эти два коротких слова «хотя бы» всегда несут с собой мрачную тень ужаса.

Клео была в ярости из-за моей сентиментальности. «Такова природа, дура ты несчастная, – казалось, говорила она. – А ты только все портишь. Дай же мне выйти и добить его».

Я не выпустила ее во двор и на следующее утро. Птенец неподвижно лежал на том же месте. Глаза его затянулись пленкой, сжатые лапки были воздеты вверх, словно он о чем-то вопрошал. К моему изумлению, обе взрослые птицы все еще несли караул, сидя на кусте камелии и недоверчиво поглядывая на трупик. Я и подумать не могла, что птицы могут тосковать по умершим детям точно так же, как тоскуют люди. Сэм часто повторял мне, что мир животных намного сложнее и прекраснее, чем думают люди, что мы их просто не понимаем.

Наблюдая за печальной сценой из соседнего окна, Клео с царственным равнодушием вылизывала лапы. В этот момент я даже не могла заставить себя ее любить.

30
Сила мурлыканья

Кошка-сиделка заботится о пациенте более преданно, чем ее человеческие коллеги, но подчас пользуется нетрадиционными методами.

Причины, по которым в организме развиваются язвенный колит и его грозная родственница – болезнь Крона, до конца неясны. Никто не знает, почему это жестокое изъязвление кишечника особенно часто поражает молодых людей от пятнадцати до тридцати пяти лет (хотя в случае с Робом я не могла отделаться от чувства, что тут дали себя знать все переживания и страдания, связанные с Сэмом). И эффективного лечения пока тоже не выдумали, кроме хирургической операции по удалению кишечника.

Роб не хотел поднимать шума. Мы отправились в больницу буднично, как будто это обычный день и мы просто собрались в город пообедать. Дорога, по которой мы ехали, повторяла изгиб реки, а я думала о руках хирурга. Я надеялась, что они не подкачают. Мы молчали. А что бы вы сказали сыну, ожидающему тяжелую операцию, которая радикальным образом изменит (искалечит?) его организм?

– Какие красивые блики света на воде, правда?

Он что-то промычал, соглашаясь. Если случится чудо и операция пройдет успешно, она подарит Робу новую жизнь. Я гнала от себя мысли о масштабах предстоящего события. Предстояло удалить восемь футов кишечника, почти два с половиной метра. Домой он вернется с колостомой – кишкой, выведенной в отверстие на животе, – и с мешком-калоприемником. Это казалось мне ужасной несправедливостью, так не должно было случиться. Он появился на свет совершенным, без каких-либо дефектов. Я использовала все свои возможности, все материнские силы на то, чтобы он таким и оставался. Я была полна решимости вылечить его без операции – у меня ничего не вышло. Если все сейчас пойдет хорошо, месяца через два будет вторая операция, чтобы убрать колостому и мешок. Это даст ему хотя бы ( хотя бы, хотя бы – опять эти жуткие два слова) видимость физически нормального человека.

Мы почти не разговаривали. Зубная щетка. Есть. Бритва. Есть. Почему нельзя было так же легко взять с собой то единственное, что действительно имеет значение? Хорошее здоровье. Нет. Лифт поднял нас на седьмой этаж, где для Роба была приготовлена отдельная палата. Маленькая серая комната. Распятие на стене напомнило о молодом человеке, который когда-то безвинно подвергался ужасным страданиям. Роб сел на стул, который, несмотря на наличие подлокотников, на звание кресла не тянул. Хорошо хотя бы, что из окна открывается вид на город.

– Шантель сейчас там… – Роб показал на серый куб здания. – В университете.

У меня захолонуло сердце. То, что молодой мужчина двадцати четырех лет, со всеми желаниями и потребностями, соответствующими возрасту, заключен в тело, отказывающееся ему служить, казалось вопиющей жестокостью. Возраст всех остальных пациентов на этаже был от семидесяти и выше.

Тишина в палате была не напряженной, скорее плотной, ее можно было пощупать.

– Я так тебя люблю, – сказала я. Слова не могли передать и сотой доли моих чувств к такому замечательному, красивому, чуткому сыну.

– Ну ладно, ты иди, – сказал Роб, не отводя глаз от окна.

– Ты не хочешь, чтобы я осталась, помогла тебе устроиться?

Роб помотал головой.

– Передай там Клео, что я скоро вернусь, – сказал мой кошколюбивый взрослый ребенок.

Выходя из палаты, я взглянула на него еще раз – одинокая фигура на стуле у окна.

Я спустилась на лифте, вышла на улицу и перешла на другую сторону, увидев невдалеке маленькую церковь. В колониальном стиле, обшитая досками, она напомнила мне ту, в которой я в детстве так прилежно старалась запомнить Божьи заповеди. Я попробовала помолиться, но разговор с Богом, как всегда, показался мне односторонним.

Большее утешение принесла прогулка по парку, где ко мне ласково склонялись мощные ветви огромных деревьев. Было легче представить себе Бога среди листьев и цветов, дышащих жизнью. Смерть и разложение преобразовывались, рождая красоту, здесь это казалось естественным и обнадеживало.

Набирая полные легкие свежего воздуха, я мысленно благодарила тех, кто в свое время разбил парк рядом с больницей. Трава и деревья поглощали, смягчали людские тревоги, помогали с надеждой смотреть в будущее.

Через шесть часов я схватила сумочку. Рука так тряслась и была такой скользкой, что я чуть не выронила телефон, поднося его к уху. Голос хирурга звучал устало, буднично, но я различила в нем нотку оптимизма.

– Все прошло удачно, – сообщил он.

* * *

Мы с Клео вместе заботились о Робе, пока он восстанавливал силы сначала после первой операции, а потом, спустя два месяца, после второй. Ему нравилось укладывать Клео себе на живот, кошка утробно мурлыкала, и вибрация благотворно влияла на операционные раны. Хотя ученые и сейчас уже сходятся во мнении, что кошки помогают людям жить дольше, но целительные возможности мурлыканья еще предстоит изучить. Древний, первобытный напев, ритм волн, бьющихся о берег. В нем таится особая, могущественная магия.

Известно, что кошки мурлычут не только от удовольствия, но и от боли. Кошек колыбельная успокаивает, возвращая в те времена, когда они слепыми котятами лежали, свернувшись, в уютном тепле маминого меха. Я не очень удивлюсь, если когда-нибудь выяснится, что мурлыканье – не просто колыбельная, что его вибрации на самом деле способны восстанавливать поврежденную живую ткань.

– Ты только послушай, – как-то обратился ко мне Роб. – Это что-то среднее между мурлыканьем и рычанием. Мырчание.

– Помнишь, когда ты был маленьким, говорил, что Клео с тобой разговаривает? – спросила я. – Это была правда?

– Тогда мне казалось, что правда.

– А она и сейчас с тобой говорит? – Задавая свой вопрос, я больше не опасалась за рассудок Роба. Для меня уже давным-давно было очевидно, что у Роба с Клео действительно установилась какая-то особая связь, и ничего, кроме хорошего, от нее не было.

– Иногда… во сне.

– И что же она говорит?

– Она в последнее время не столько говорит, сколько показывает мне что-то. Иногда мы возвращаемся в то время, когда был жив Сэм. Мы с ним играем, бегаем по зигзагу. Этим она обычно хочет мне сказать, что все будет хорошо.

Клео вытянула передние лапы, изогнула спину и сладко зевнула во весь рот. Появляться в снах Роба для нее было просто забавой.

С какой радостью я поменялась бы с Робом местами, чтобы взять на себя его мучения. Но сын только плечами пожимал, когда я говорила ему что-то подобное. Во многом, отвечал он, болезнь была для него подарком судьбы. Когда я это слышала, у меня пробегал холодок по спине. Роб рассуждал, как старик. Явно, все пережитое сделало его не по возрасту мудрым.

– Мне пришлось испытать и хорошее, и плохое, – объяснил Роб. – Уж поверь, хорошее намного лучше. А как придется поглодать черствых корок, вот тут-то и оценишь всю прелесть свежевыпеченного пышного хлебушка.

Организм Роба постепенно опять привыкал переваривать и усваивать съеденную пищу, хотя мой мальчик до сих пор еще выглядел как узник концлагеря. Если бы возникли какие-то осложнения, не знаю, откуда он взял бы силы бороться. К счастью, осложнений не было – Роб был совсем молод и настроен на то, чтобы как можно скорей наверстать упущенные годы.

Клео, более внимательная и заботливая сиделка, чем я, трусила за Робом по пятам, когда он ходил по дому, уютно устраивалась на простыне, а время от времени баловала его подарочками – обезглавленной ящерицей или еще чем-то в таком роде – с пожеланием скорейшего выздоровления.

Теперь мы проводили дома вместе долгие дни, и у меня появилась благословенная возможность поближе узнать сына. Это большая редкость, чтобы двадцатилетний парень делился мыслями с матерью. Вот так – не было бы счастья, да несчастье помогло – болезнь Роба сблизила нас больше прежнего.

– Раньше я мечтал о легкой жизни, – задумчиво говорил он. – Есть же люди, которые идут себе по жизни, и никакие неприятности их не касаются. Никаких трагедий, вообще ничего серьезного не происходит. Они довольны, распространяются на тему, что им везет. А мне почему-то кажется, что они живут только наполовину. Когда что-то пойдет у них наперекосяк, а ведь это рано или поздно случается, их потрясение будет намного сильнее. Раньше ведь с ними ничего такого не происходило. А пока им кажется, что всякие глупости… ну там, потерять кошелек – это серьезная неприятность. Они расстраиваются, день испорчен. Они и представления не имеют, что такое по-настоящему тяжелый день. Им будет гораздо труднее, когда придет время это узнать.

Еще Роб разработал целую теорию о том, как по максимуму использовать каждую минуту.

– Благодаря Сэму я еще в детстве понял, как быстро все может измениться. Из-за него я тогда уже научился ценить каждое мгновение и не откладывать, если хочешь что-то сделать. Тогда жизнь становится интересной и более насыщенной. Это как йогурт, который портится через три дня. Он намного вкуснее, чем фигня с консервантами, у которой срок аж три недели.

Теории, которые развивал мой юный философ в пижаме, вполне могли бы поспорить с идеями восточных мистиков. И все же, если копнуть поглубже, желания и мечты у него были такими же, как у любого молодого человека. Больше всего ему хотелось любви и счастья.