Текст книги "Магазин волшебных питомцев 3 (СИ)"

Автор книги: Гриша Гремлинов

Соавторы: Сергей Шиленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

– Он крупный, нужно больше диванов, – философски заметила Стася и бросила второй камушек в воду. Тот булькнул, по поверхности разошлись круги.

На этот «бульк» прибежал Лис. Навострил уши, глядя на водную гладь и тявкнул. Его отражение пошло рябью. Утка, плававшая метрах в трёх от берега, посмотрела на фенека с презрением всех водоплавающих мира и отгребла на полметра. Пушистик тявкнул снова, для порядка.

Маруся увидела варана – и мгновенно оказалась на нижней ветке ивы. Пара скачков, и вот она уже вне досягаемости его пасти. Там, в безопасном далеке, мартышка принялась сосредоточенно перебирать пальцами свою латунную шерсть на хвосте, изображая полную занятость.

Черныш у меня на коленях свернулся и заснул. Стася уставилась на него голодными глазами.

– Можно?

– Конечно, бери.

Она уже протянула руки, но замерла на полпути. Опасливо прикусила губу.

– А он… меня не проклянёт?

– Только если ты его схватишь за шкирку и потрясёшь.

– Я не буду! – девушка сдула с лица прядку и светло улыбнулась.

– Тогда не проклянёт.

Она подняла тёплого котёнка обеими ладонями, как драгоценность, и уложила на свои колени. Черныш зевнул во всю розовую пасть, потоптался, воткнулся носом ей в сгиб локтя и заурчал. Стася выдохнула так, будто её только что помиловали. Пальцы девушки зарылись в чёрной шёрстке и начали гладить и чесать. Мурчание стало громче, котёнок совсем разомлел и стал причмокивать во сне.

А я в качестве альтернативного источника информации достал «Рунофон». Поиск: «Перламутровые кувшинки Сокольники». Получил восторженные посты, фотографии, расписание «Дня Кувшинок». Пролистал шелуху и добрался до архивного материала: скан методички семидесятых годов, оцифрованный каким-то энтузиастом.

«Отчёт о результатах интродукции водной культуры в водоём № 2 Императорский парк Сокольники».

Прочитал внимательно. Клубни, семьдесят три штуки, доставлены из Разлома с болотной экосистемой. Высажены на глубине от полутора до трёх метров. Приживаемость – двадцать процентов. Дальше шло интересное.

«В первые сезоны отмечено ежегодное цветение с сопутствующим акустическим феноменом (низкочастотные модулированные колебания, воспринимаемые как протяжное пение). Феномен вызывал интерес посетителей парка. К 1961 г. акустическая активность прекратилась. Цветение перешло в нерегулярный режим (интервал 8–12 лет). Причины не установлены».

Пели каждый год, а потом резко замолчали. И цвести каждый год тоже перестали. Не постепенно, а в один момент. Значит, это не два разных феномена, а один.

– Вот же хренотень… – сказал вслух и убрал телефон.

– Что? – Стася на секунду оторвалась от поглаживаний.

– Просто нужно немного подумать.

– Думай, – великодушно разрешила Стася и вернулась к котёнку.

Активирован навык: «Поиск жизни»

Я закрыл глаза. Мир вокруг никуда не делся, просто отступил на шаг. Справа – спокойное дыхание Стаси и ровное тарахтение Черныша. Утки перекрикивались в камышах: «Кря-кря-кря!» И следом плеск, будто кто-то шлёпнул ладонью по воде. Комар тонко ныл у левого уха. Листва ивы шелестела, и звук у неё получался не как у осины – не дребезжащий, а мягкий, сыпучий.

Двинулся дальше, вперёд. Распустил восприятие по воде. Сначала пришёл фон: густой, ровный, сплошной. Растительная масса не даёт очертаний, она просто есть. Как гул трансформаторной будки или работающего вентилятора. Кувшинки ощущались именно так. Нет нервной системы, нет фокуса, не за что зацепиться, не с кем разговаривать. Всё равно что пытаться выйти на связь с обоями.

Значит, надо глубже. Точнее, надо нырять. Я откинулся на спинку лавочки. Никогда ещё не ставил таких опытов над своим мозгом. Но что поделать? Развиваем экстрасенсорные навыки в полевых условиях.

Ветер прошёл по коже предплечий, обдул лицо. Солнце пятном лежало на веках, тёплое, оранжевое. Хорошо.

И я нырнул.

Ощущение оказалось абсолютно физическим. Как будто с разбега уходишь в воду, и она смыкается над головой. Свет меркнет, звуки уплощаются, давление наваливается со всех сторон разом. Тёмная торфяная толща. Взвесь. Косые столбы света, гаснущие на глубине двух метров.

Рыбы. Они пришли не образами, а ощущениями. Плотная стайка мелочи у самой поверхности – уклейки или верховки. Эти ребята воспринимались как одна большая нервная искра, дёргающаяся туда-сюда без всякой мысли. Ниже, у стеблей, возились караси: медленные, тупые и очень довольные. Ещё ниже, в тени коряги, лежала щука – узкий холодный сгусток чистого намерения, направленный вперёд, как стрелка компаса.

Я потянулся к карасям. Послал простое: «тихо, спокойно, я не съем». Карась повернулся боком и сообщил:

«Ил вкусный».

«Понял. А наверху, где большие листья, там что?»

«Ил вкусный. Личинка! Очень вкусная».

Отдельная часть моего сознания вежливо интересовалась: «Денис Валерьевич, майор полиции в отставке, вы сейчас всерьёз опрашиваете карася в качестве свидетеля? По делу о непоющих цветах?»

В прошлой жизни за такое меня бы отвезли на Канатчикову дачу. Я двинулся дальше, к зарослям, вниз, к самому дну, туда, где вода становилась совсем чёрной, а ил лежал слоем в полметра.

И там я на что-то наткнулся. Большое. Холодное. И очень, очень старое – с той специфической густотой ощущения, которая бывает только у долгоживущих. Но оно живое, с нервной системой, хоть и странной. Существо даже не заметило меня. Просто оказалось рядом, как оказывается рядом стена, если идти в темноте.

Я отшатнулся… и непроизвольно вылетел наверх, к солнцу, к иве, к комарам.

Дёрнулся всем телом.

– Ой! – Стася прижала к себе котёнка. – Что случилось? Ты вздрогнул.

– Просто случайно заснул, – отмахнулся я, а сердце колотилось как заведённое.

Блёстка немедленно нарисовалась передо мной с проверкой. Полетала рядом ломаными линиями и унеслась к воде. Крохотная птичка зависла, дёрнулась вбок, снова зависла, и мошкара над камышами стала стремительно редеть.

Пых выбрался из-под лавки на солнышко. Обнюхал какой-то корешок, погрыз. Перевернулся на спину, раскинув лапы, и продолжил спать. Живот у него подрагивал в такт дыханию.

Слева от меня, на камне возле воды, что-то щёлкнуло. Я скосил глаза. Кусок минерала вдруг оказался хамелеоном. Ранго проявился на долю секунды – ярко-зелёный, с независимо вращающимися глазами. Втянул язык вместе с прилипшим комаром, деловито прожевал и снова слился с камнем.

– Молодец, – сказал я тихо. – Вот тебе премия.

Коша тем временем гонял мелких птиц.

Синицы расселись в кронах, к земле спускались только за семенами, и мантикор караулил их из-за корня. Караулил он, надо сказать, отвратительно: хвост ходил ходуном, задние лапы приплясывали на месте, а в последний момент он всегда прыгал слишком рано.

Птички улетали с возмущённым «ци-ци-ци». Взлетали сухие листья, взмывали вихрем и оседали. Котёнок разворачивался, встряхивался и трусил обратно за корень, очень довольный собой.

У воды происходила другая драма. Лис нашёл какую-то тряпку – грязный обрывок брезента. И, естественно, тряпка оказалась в пасти у Тоши. Фенек ухватился за свободный конец и упёрся всеми четырьмя лапами. Дёрнул. Зарычал тоненько. Дёрнул ещё раз, отскочил, снова вцепился и замотал головой.

Варан просто держал. Не тянул, не рычал, но и отпускать не собирался. Просто держал и смотрел, как фенек скачет вокруг.

– Так, – сказала Стася, наблюдая. – Мне кажется, у них получается подружиться.

– Просто Тоше запретили его жрать, вот он и отыгрывается иначе.

Я потёр лоб, потом провёл обеими руками по лицу и попытался встряхнуться.

– Слушай, – сказала Стася. – Ты какой-то… не отдыхающий. Наоборот, напрягающийся. Сидишь, будто пытаешься решить, как выносить мебель из горящего дома.

– Почти угадала, – отозвался я. – Считаю квартальную выручку в уме.

– Врёшь, – фыркнула девушка и почесала котёнка под подбородочком.

– Вру, – согласился я.

И понял, что действительно вымотался. Во рту пересохло. В висках стоял тупой гул – не боль, а именно гул, будто в голове работал насос. Так бывает после восьми часов на камерах наблюдения: вроде сидел на стуле, а как разгружал вагон.

Открыл интерфейс.

Свободные очки характеристик: 5

Ого, совсем замотался и напрочь про них забыл. Так-с, развернём все характеристики и посмотрим, куда вложить.

Сила: 12. Ловкость: 9. Выносливость: 13. Интеллект: 11. Воля: 31. Восприятие: 7.

Всё ясно. Воля – тридцать один. Красивая, жирная, страшная цифра, которой можно приручать зверей выше своего ранга. А Восприятие – семь. Я туда ни одного очка ещё не добавлял. Это как поставить на «Жигули» двигатель от гоночного болида, оставив штатные фары. Мощность есть. Дороги не видно.

Ныряя в озеро, я так измотался, потому что пытался продавить огромный объём информации через игольное ушко. Интеллект тоже не на высоте. Одиннадцать. Выше среднего, но всё равно мало. Притом что именно он даёт основной прирост маны. А магическая энергия у приручителя это не роскошь, а расходник, который я жгу вёдрами.

Короче, сам себе устроил роскошный перекос. Качал только то, что уже хорошо работает. Пора срочно исправлять! Два очка – в Интеллект. Три – в Восприятие.

Характеристики обновлены. Интеллект: 13. Восприятие: 10

Резерв маны: 249/249

Примечание: Поздравляем. Вы наконец-то вспомнили, что у мозга есть не только упрямство!

И меня окатило, как будто изнутри, по мозговым извилинам, прошла холодная чистая вода. Гул в висках утих. Картинка мира стала резче, звуки начали восприниматься чётче, будто с фильтрацией по частотам. Я вдруг услышал, как в прибрежных зарослях шуршит конкретная камышовка, как ива над головой поскрипывает веткой о ветку, как сопит возле лавки Пых… хотя вот этот звук и так перекрывал все остальные. Какой там сопит? Храпит на всю округу!

Ощущение было такое, будто я двенадцать часов проспал.

– Ты чего улыбаешься? – подозрительно спросила Стася.

– Отдохнул, – сказал я.

– Странный ты сегодня. Хотя… ты всегда такой.

Активирован навык: «Поиск жизни»

Второй нырок вышел совсем другим. Не продавливание, а плавное погружение. Легко, как выдох. Я прошёл сквозь уклеек, мимо карасей, мимо щуки – та ощутила меня и ушла глубже. Опустился ко дну.

Существо сидело там, как картофелина в лунке. Зарытое в ил полностью, целиком. Округлое, шириной с колесо от грузовика, плотное. Ни глаз, ни плавников, ни рта, ни конечностей. Но ощущалось оно не как обычное растение, а как разумное существо. Ну, пусть не разумное, но всё же обладающее фокусом внимания.

Клубень. Один из тех семидесяти трёх, что закопали здесь ещё до развала Империи. За семьдесят лет он вырос до размеров бочки и, кажется, обзавёлся чем-то вроде мнения.

Клубневик. Пусть будет клубневик, надо же как-то называть фигуранта. Я осторожно коснулся его сознанием. Отозвался этот господин неохотно. Так отвечает вахтёр, оторванный от кроссворда.

«Занят».

«Чем?»

«Цвету».

И я вдруг увидел это целиком: от него вверх, сквозь толщу воды, уходили корневища и черешки – десятки, толстые, как канаты. На верхнем конце каждого сидел лист и цветок. Все перламутровые кувшинки на этом участке озера принадлежали ему. Были частью единого организма. Он не «под кувшинками». Он и есть кувшинки.

«Красиво цветёшь», – послал я.

«Знаю».

«А петь?»

Постарался собрать ощущение звука, чтобы передать, о чём речь. Получился образ: вибрация, идущая по воде, протяжная, тёплая, зовущая. Не удержался и прибавил к этому: «Спой, светик, не стыдись».

И вот тут его проняло. Ответ пришёл пластом ощущений, спрессованных и очень старых. «Пел. Долго пел. Звал. Никто не пришёл. Пел снова. И опять никакого толка. Пел третий раз – впустую. Дорого. Пусто. Больше не пою. Жду».

В конце последовал тяжёлый, накопленный за десятилетия голод. Не по еде. По завершению. Цветок, который никто не опылил. Никакого потомства до самой старости. Это жизнь, прожитая зря.

Всё встало на свои места. Кувшиночные серенады – это не песня. Это реклама. Акустический канал привлечения опылителей, заточенный под конкретную аудиторию из болотного Разлома. Аудитория осталась дома. Реклама крутилась в пустоту три сезона подряд, сжигая ману, – и организм, будучи разумным ровно настолько, чтобы считать издержки, свернул кампанию.

А заодно перевёл цветение в аварийный режим: раз в десять лет, на всякий случай, вдруг кто забредёт. Он не разучился петь. Цветочек обиделся.

Я расширил восприятие и прошёлся по дну озера. Теперь, с десяткой Восприятия, это стало заметно проще. Ещё один такой же, в северной части. Ещё два у восточного берега, поменьше. И дальше, у камышей, что-то совсем крупное.

Хорошо. Значит, вопрос решается не уговорами.

Вопрос решается опылителями.

Осталось только понять, кого же нанять на эту роль?

Глава 14
Кандидат

Я вернулся в собственное тело, как возвращаются из глубокого погружения – рывком, с ощущением, что барабанные перепонки только что выровняли давление. Шумно выдохнул, открыл глаза.

Мир никуда не делся. Он просто жил своей жизнью.

Солнце просвечивало сквозь ивовую листву и рассыпалось по песку мелкими подвижными пятнышками. Пахло тёплой корой, тиной и почему-то мёдом. Над водой висели стрекозы, вдали крякали утки. Рядом сидела Стася и самозабвенно тискала Черныша.

– А кто это у нас такой чёрненький? А кто это у нас такой лапушка? Ты же лапушка, да? Ты же самый настоящий милаха…

Котёнок лежал у неё на коленях кверху пузом, как шерстяной носок, и мурчал с таким звуком, будто внутри у него работает маленький трактор. Одна передняя лапка периодически подёргивалась во сне.

– Как медитация? – спросила девушка, не отрываясь от котёнка.

– Нормально, – я потёр лицо ладонями. Кожа была тёплая, слегка стянутая от солнца. – Узнал много нового о местной флоре и фауне.

– Прямо-таки узнал?

– Карась мне сообщил, что ил вкусный. Дважды.

Стася засмеялась – негромко, чтобы не будить Черныша.

– Нет, серьёзно, – она повернула ко мне голову. – Это, наверное, удивительно – уметь вот так… общаться с природой. Слышать всех.

– Удивительно, – согласился я. – Только мозги от этого могут расплавиться и вытечь через уши. Тонкой такой струйкой.

– Ну а как ты хотел? – она пожала плечом. – Приручение – это разновидность ментальной магии. Одна из самых тяжёлых, кстати. У нас в МГАМИ есть факультет зоомагии, там ребята после практики ходят как… – она поискала сравнение, – как выжатые тряпочки. Бледные, с синяками под глазами. Им даже запрещают больше двух часов подряд работать со зверями, у них норматив, чтоб не перегрели извилины. Кстати, а ты не думал о поступлении?

– Стася, – сказал я с лёгкой укоризной. – У меня магазин, времени и так ни на что не хватает. Не вижу я себя студентом, нужно думать о бизнесе.

– Ну… есть заочное отделение. Но придётся сдавать экзамены по полной программе.

– Хорошо, обязательно подумаю, – сказал, чтоб не обидеть.

Если я и поступлю на заочку, то в силу крайней необходимости. Для реальной работы у меня есть собственная магия, знания из прошлой жизни и Система, так что учебники если и почитаю на досуге, то исключительно в целях закрытия белых пятен.

Я кивнул на Тошу. Варан лежал на прогретом песке, распластавшись всем немаленьким туловищем, и щурил сапфировые глаза.

– У вас зверей с собой на занятия брать всем можно? Не только зоомагам?

– Всем. – Стася задумчиво провела пальцем по головке котёнка. – Вообще, приходить с прирученным зверем – это…

Девушка осеклась. Я усмехнулся и закончил за неё:

– Статусно.

– Ну… да, – она неловко улыбнулась и посмотрела в сторону. – У нас на потоке только треть ребят с питомцами. Их сразу видно, они как бы… отдельно. Только я Тошу таскаю не поэтому.

– А почему?

– А куда его девать? – она сказала это резко, почти обиженно. – Просто запирать на весь день, пока меня нет? Чтоб как в зоопарке сидел? Мама его не любит. Говорит, что от него в доме пахнет болотом. Тётя Клава, домработница, вообще боится, один раз он у неё сырую курицу со стола стащил, так она увольняться собиралась. А папе…

Пауза получилась короткая, но такая, что в неё можно впихнуть «Войну и мир». Девушка закончила:

– А папе некогда обращать внимание на то, что не про бизнес.

Я промолчал. Есть вещи, на которые лучше не отвечать вслух, особенно если ты знаешь про её отца чуть больше, чем она сама.

Забавно, я же вообще не думаю о ней как о «дочери Беломора». Совсем. Есть Виктор Аркадьевич – холодный змей, который методично душит мелкие зоомагазины по всему городу, чтобы выстроить свою уютную монополию. И есть Стася, которая паяет разрядники, вправляет камни в ошейники и таскает на пары гигантскую ящерицу, потому что дома Тошеньку никто не любит.

Вопрос только в том, что будет, когда она узнает о делах отца? Не разозлится, нет. Просто окончательно разочаруется. А это гораздо хуже и гораздо медленнее проходит.

Ладно. Сейчас есть дела поважнее. Например, заставить цветы петь.

Пых спал на песке, раскинув лапы. Живот мерно вздымался, округляясь, как пушистый бейсбольный мяч. Раз в полминуты хомяк всхрапывал так, что вздрагивала листва.

Маруся всё-таки спустилась с ивы. Убедившись, что варан её не преследует, Лекарская макака нашла на земле упавший плод – колючий, размером с кулак, буро-зелёный, похожий на каштан-переросток. Теперь она сосредоточенно тыкала в него палочкой. Тыкала не абы как: перехватывала палку, меняла угол, пробовала подцепить под шип. Латунная шерсть на её загривке блестела, как надраенный самовар.

Лис бросил тряпку и переключился на здоровенное бревно. Старое, ошкуренное водой, оно лежало одним концом на песке, другим уходя в воду. И на нём, у самой границы, сидел Коша.

Он смотрел вниз, на своё отражение. Отражение смотрело на него. Коша наклонил голову. Отражение наклонило голову. Котёнок вытянул шею и понюхал воду – так близко, что почти коснулся её носом. Резко отдёрнулся.

Потом очень осторожно, будто пробуя горячее, протянул переднюю лапу и коснулся поверхности. По зеркалу пошли круги, и котёнок в озере рассыпался на дрожащие полосы.

Коша отдёрнул лапу и с брезгливым видом затряс ею в воздухе – быстро-быстро, как делают все кошки мира, наступив в лужу. Потом тряхнул ещё раз, для верности. Посмотрел на успокоившуюся воду.

И снова полез трогать.

– Он с ума сойдёт быстрее, чем вода перестанет колыхаться, – заметила Стася.

– Ему два месяца, он изучает мир эмпирически, – я позволил себе усмешку. – Ставит опыт. Повторяемость результата – основа науки.

– Угу, а потом булькнется вниз, и будешь его сушить, – умилилась Стася и помассировала лапку Чернышу.

На бревно взлетел Лис.

Фенек подскочил сзади, припал, замер… и мягко, совершенно щенячьим движением прикусил мантикору за холку. Коша взвился с воплем оскорблённого достоинства.

Бревно качнулось. Оба зверя разъехались лапами в разные стороны, Лис ушёл задом к воде, Коша – вбок, крылья распахнулись сами собой и захлопали, гоняя воздух. Полсекунды они балансировали над озером, вцепившись когтями в мокрое дерево.

Потом Коша совершил манёвр, достойный протокола: обогнул фенека по внешнему краю бревна, прижавшись брюхом к древесине, спрыгнул на песок и бодрой трусцой ушёл на берег. Весь его облик сообщал, что именно это и планировалось с самого начала. Лис остался на бревне, тявкнул ему вслед и сел, довольный собой.

– Ничья, – сказал я.

Поднялся, стряхнул с джинсов налипший песок. Мышцы ныли приятной ленивой ломотой – так бывает, когда долго сидишь неподвижно.

– Пройдусь. Ноги затекли.

– Я с тобой! – Стася вскочила, придерживая Черныша обеими руками. Котёнок недовольно мявкнул, поворочался и снова засопел. – Ой, тише-тише, малыш. Мы просто гуляем.

Пошли вдоль воды. Под ногами хрустел мелкий гравий вперемешку с сухими ивовыми листьями – узкими, свернувшимися в трубочки.

– Тут просто нереально красиво, – Стася запрокинула голову, подставляя лицо солнцу. – Я вот всерьёз думаю: а зачем куда-то ехать? Все летят в Сочи, в Турцию, а тут вот оно, десять минут от метро – и лето. И воздух такой… густой.

– Мхом пахнет, – добавил я.

– Мхом, и цветами, и шашлыками! – она принюхалась. – Аллея шепчущих ив вон там, за поворотом. Мы туда зайдём, ладно?

– Обязательно.

– И вообще, Тоше очень полезно на природу выбираться, – продолжала она. – Правда-правда. Он дома дуреет. Ему же надо когти стачивать, а у нас в квартире что? Паркет и обои. Он в прошлом месяце ободрал угол в коридоре до штукатурки. Ты бы видел мамино лицо! А тут – кора, деревья, песок…

Мы шли по кромке. Слева поднимался подлесок, справа лежало озеро. И тут я увидел то, что искал. Метрах в пяти от берега, там, где вода едва прикрывала песчаную отмель, покачивались три кувшинки.

Я сел на корточки и начал расшнуровывать кроссовки.

– Дэн, – Стася обернулась. – Ты что, в воду собрался?

– Мне очень нужен образец.

– Какой ещё образец?

– Который плавает вон там. Я быстро. Если увидишь людей в форме охранников парка… ну, посигналь мне.

Носки я сунул в кроссовки, джинсы закатал до колена. Трава у берега оказалась колючей и мокрой, а дальше пошёл песок – сырой, плотный и прохладный. Пятки продавливали в нём аккуратные лунки, и в них тут же натекала мутная вода. Чвяк. Чвяк. Песчинки лезли между пальцев, но подошвам было очень приятно пройтись вот так, без обуви.

Вода приняла ступни неожиданно ласково. Не ледяная, как положено апрельскому водоёму, а парная, градусов двадцать. Я зашёл по щиколотку, потом чуть глубже. Дно под ногами стало вязким, ил проседал, и каждый шаг сопровождался тихим чмоканьем и всплывающими со дна пузырьками. Пахнуло тиной.

Ближайший лист лежал на воде тёмно-зелёным блином метра три в поперечнике, с загнутым вверх бортиком, как у противня. Я осторожно надавил на него ладонью. Не прогнулся. С изнанки проглядывала сеть толстых рёбер-жилок, как каркас надувной лодки.

– Теперь проверим гипотезу, – пробормотал я и перенёс на него вес.

Лист просел сантиметров на пять, вода поднялась по краю, но выдержал. На ощупь он напоминал мокрую покрышку – упругую и предательски скользкую. Пришлось балансировать на карачках по этой зелёной резине, чтобы не уехать лицом в торфяную воду.

– Денис, ты ненормальный! – восхищённо сообщили с берега.

Я подобрался к самой сердцевине гигантского цветка. Вблизи перламутровые лепестки выглядели ещё фантастичнее, переливаясь разными цветами. Каждый состоял из тончайших слоёв, и свет, проходя сквозь них, разбивался на розовое, голубое и золотое. Как срез раковины. Живой, тёплый на ощупь, чуть влажный.

Но странное дело – цветы совершенно ничем не пахли. Никакого нектара или сладости. Просто запах озёрной воды.

Вокруг массивного пестика толпились крупные мясистые тычинки. Я пригляделся к пыльникам – и вот тут стало по-настоящему интересно. У земных растений пыльник в сезон лопается сам, вываливая пыльцу наружу: бери кто хочет. А эти остались плотно запечатаны в полупрозрачную оболочку.

Я подцепил один ногтем. Капсула поддалась с сухим щелчком, и наружу вылезла густая, почти маслянистая пыльца – тяжёлая, липнущая к коже.

Всё сложилось окончательно.

Цветок без аромата. Цветок не похож ни на что местное. И до пыльцы просто так не добраться – нужно сознательно прокусить упаковку. Это не «прилетел, вымазался, улетел». Это работа для того, кто знает, что делать. Специалист с родины, из болотного Разлома. Вот кто здесь нужен.

В этот момент сверху спикировала лазурная молния. Блёстка заложила крутой вираж вокруг моей головы, несколько раз зависнув в воздухе в считанных сантиметрах от носа. Её переливное оперение искрилось на солнце, рассыпая вокруг крошечные голубые блики. Птичка явно проводила инспекцию: не утонет ли хозяин, не сожрёт ли его этот гигантский салат и вообще – почему он решил присесть на еду?

– Всё отлично, Блёстка, – спокойно сообщил я, стараясь не навернуться со скользкого листа. – Просто решил понюхать цветочки.

Колибри с сомнением наклонила голову, затем опустилась ниже, к жёлтым тычинкам. Она облетела одну из них, внимательно изучив запечатанную капсулу с пыльцой. Решив, что этот «десерт» явно не её размера, требует слишком много усилий для вскрытия, и вообще её профиль – нектар, а не пыльца, птичка чирикнула и стремительно унеслась обратно к ивам. Там много вкусных мошек.

Тут с берега донеслось протяжное:

– Мя-я-я-у-у-у!

Я обернулся. На песке возле Стаси уже сидели Коша и Лис. Мантикорёнок смотрел на меня с таким выражением морды, будто я решил бросить их всех и уплыть в дальние края вот на этой зелёной «лодке». Фенек просто сидел рядом, шевеля ушами и шумно дыша с открытой пастью.

– Смотри, как они тебя любят! – крикнула Стася. – Переживают, Дэн! Срочно возвращайся на сушу, пока тебя не утащила какая-нибудь очень большая улитка!

– Минуту! – крикнул в ответ и послал питомцам успокоительную волну.

Потянулся рукой вбок, в пустоту. Пальцы сомкнулись на знакомом шуршащем крае, и с короткой вспышкой в ладони оказались два зип-пакета.

– Извини, – сказал я цветку и аккуратно, у самого основания, отломил четыре тычинки. Они хрустнули, как молодой стручок. – Это для науки. И для твоей же пользы.

Тычинки отправились в первый пакет.

Со вторым пришлось повозиться. Нужен лепесток, а они плотные как замша и размером с лист для принтера. Я достал нож и отделял его медленно, придерживая цветоложе, чтобы не сорвать соседние.

– Надеюсь, ты на меня не обидишься.

Спрятав добычу во второй пакет, я отправил всё обратно в пространственный карман. Плюх! Брызги до колен, вода снова обняла щиколотки, ил мягко засосал ступни. Спрыгнув с резинового листа, я побрёл по тёплому мелководью обратно на берег.

– Ты сейчас похож на сумасшедшего браконьера-ботаника, – с улыбкой заявила Стася, глядя, как я выбираюсь на сушу. – Трогать цветущие кувшинки запрещено правилами парка.

– Тсс, мы никому не скажем.

– Так ради чего мы грабим государственные клумбы?

– Ради искусства, – ответил я, отряхивая мокрые ноги от налипшего песка. – И чтобы помочь растениям вернуть голос.

Стася сначала открыла рот. Но, подумав, закрыла. Видимо, решила просто посмотреть, что же я буду вытворять дальше.

Коша собирался потереться о мои ноги, но тут же понял, что они мокрые. Фыркнул, отвернулся и, вместо демонстрации безграничной привязанности, предпочёл броситься на фенека – привстал на задних лапах и сграбастал Лиса в объятия, сразу же прикусив. Началась кутерьма. Из-под звериных лап взметнулся песок, и два пушистых ребёнка унеслись скакать по пляжу.

– Вот и вся любовь, – покачал я головой, но уголки губ дёрнулись вверх.

– Это называется «безусловная любовь с условиями», – хихикнула Стася. – Первое условие: никаких мокрых ног!

Кроссовки я натянул без носков. Мы пошли в обратную сторону. Кувшинки продолжали безмятежно переливаться над поверхностью. Но я не смотрел на цветы. Я смотрел на коряги, на стволы, на нижнюю сторону листьев, на щели в коре, на трухлявый пень.

О, вон отличный кандидат!

Полусгнивший ствол уходил в воду. Я отодрал пласт коры – она отошла целиком, с влажным чмоканьем, и под ней открылся собственный мир: ходы короедов, светлая труха, две мокрицы, тут же свернувшиеся в шарики, и тонкие белые нити грибницы, оплетающие древесину, будто кто-то пролил сгущённое молоко.

От дерева пахнуло погребом и сладковатой гнилью. Ветер прошёл по берегу, поднял с воды тёплую волну воздуха, шевельнул мне волосы. Солнце грело затылок. Где-то в камышах ругались утки.

– Ты что ищешь? – не выдержала Стася.

– Жука.

– Какого жука?

– Хорошего. Такого, чтобы крупный.

Хороший и крупный нашёлся на четвёртом пне. Он сидел под отставшей корой. Чёрно-бурый, с бронзовым отливом, надкрылья в мелкую продольную насечку. Длиной сантиметров пять, а с усами и того больше. Скрытник. Точнее, что-то из скрытников, потому что в норме эти жуки размером с ноготь.

Насекомыш замер, притворяясь мёртвым, потом побежал по гнилушке, быстро перебирая лапами. Я мысленно успокоил его. Жук остановился, задумчиво шевеля усами.

«Поверхностная оценка».

Скрытник-великан смолистый (Ранг F, Уровень 0). Обычный жук, выросший в магической теплице до неприличных размеров. Приручить нельзя: ядра нет, маны нет, амбиций нет. Зато самый крупный жук в парке.

– Ф-ф-фу-у-у, – очень тихо выдавила Стася у меня за спиной. – Он огромный. Он просто ужас какой огромный!

– Он безобидный, – уточнил я. – И у него хорошо развитые челюсти. Может пригодиться.

– Он огромный!

Я подставил ему ладонь. Жук, не раздумывая, перебрался по пальцам на неё и деловито потопал к запястью.

Стася издала звук, который я бы описал как «сдавленно-умирающий». Она даже гладить котёнка перестала – так и застыла с растопыренной над Чернышом рукой. Котёнок немедленно открыл зелёные глазки и требовательно сказал:

– Мяу.

– Ой. Да. Да-да, прости, – она снова зачесала ему за ухом, не сводя с жука расширенных глаз. – Хороший, хороший котик…

Я сел на пень и вытянул руку перед собой. Щекотно. Крючки на лапках цеплялись за кожу с еле слышным звуком – тик, тик, тик. Сзади послышался знакомый перестук лап по сухому опаду. Коша и Лис, завидев меня, припустили к пню, поднимая за собой вихрь из старой хвои и листьев.

Мантикор, не теряя времени, с разбегу запрыгнул на мой пень. Осторожно, но настойчиво полез через моё предплечье, чтобы обнюхать гостя. Жук пришёл в полный «восторг» от такого внимания и сильнее вцепился в кожу.

Лис, не желая оставаться в стороне, звонко тявкнул и упёрся передними лапами в моё колено, пытаясь дотянуться носом до бронзового панциря.

– Всё-то вам надо, ребята, – покачал я головой.

Быстро подхватил с земли ветку и запустил её в сторону густых зарослей папоротника. Лис среагировал в ту же секунду. Короткий прыжок, и он уже нёсся за добычей, как пушистая ракета. Коша, не раздумывая, спрыгнул с пня и, коротко взмахнув крыльями для ускорения, помчался следом, решив, что охота за фенеком куда интереснее, чем изучение энтомологии.

Ну а я вернулся к своей проблеме.

Жук шёл по ладони наискось, я медленно поворачивал кисть, подставляя ему ровную поверхность, и он послушно менял курс. Стася тихо бледнела, а я думал.

Жуки – самые древние опылители на планете. Задолго до пчёл, до бабочек, до всей этой нарядной публики, цветы опыляли именно они. И кувшинки в этом смысле – живое ископаемое: их цветок изначально устроен под жука. Он не пьёт нектар аккуратно, как приличная пчела. Он вваливается внутрь, жрёт пыльцу, катается в ней, пачкает брюхо и бока, а потом улетает на соседний цветок. Грязнуля-курьер. Работает по принципу «испачкался – перенёс».

Проверим, справится ли он с задачей.

Я призвал пакет с лепестком, расстелил лоскут на коленях, ссадил на него жука и приподнял под нужным углом.

Скрытник сделал два неуверенных шага… и поехал. Крючки на лапках не смогли зацепиться, тяжёлый панцирь развернуло, и жук съехал по мокрому перламутру, суматошно перебирая всеми шестью. Я подставил ладонь и поймал.