Текст книги "Магазин волшебных питомцев 3 (СИ)"

Автор книги: Гриша Гремлинов

Соавторы: Сергей Шиленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

Без магии на нормальный морской цикл уходит от месяца до года. К счастью, я теперь живу в мире, где на это есть свои средства. Я порылся в ящике со склада и выудил пакетик бактериальной закваски. Прочитал этикетку.

– Просрочен на восемь месяцев. Ну кто бы сомневался… Эй, Система, есть какой-нибудь полезный рецептик?

Я направил ману, и Небесная Канцелярия её приняла.

Обнаружен инертный биоматериал. Доступен рецепт реанимации: «Пробуждение спящих». Стоимость: 40 ед. маны. Результат: 100% восстановление колонии.

– Грабёж, – сказал я и согласился.

Рецепт оказался настолько простым, что я выругался. Высыпал серо-бежевый порошок в миску, добавил ложку солёной воды, размешал. Положил ладони по бокам от миски и пустил через них ровный тёплый поток с ощущением «просыпайтесь, пора работать».

Порошок зашевелился. Помутнел, вспенился, издал тихий шипящий звук. Пошёл резкий, землистый запах, как от свежевскопанной грядки после дождя.

Всё зверьё наблюдало за процессом с трибуны. Коша сидел, обвив себя хвостом. Лис навострил уши. Маруся просто ухаживала за котёнком.

Я вылил содержимое миски в аквариум. Вода на миг помутнела ещё сильнее, потом фильтр подхватил взвесь.

Хорошо. Но мало. Для полноценного морского цикла нужна ещё живая порода или хотя бы стартовая культура из готовой системы. Значит, после аттестации – на рынок.

Пока Славик поживёт в Питомнике. Там время не идёт, и ему всё равно, сутки пройдут или неделя.

* * *

В подсобке разворачивалась дипломатическая встреча на высшем уровне. Шкипер стоял в двух шагах от гнезда и разглядывал Рябу. Благородная Рунная Несушка разглядывала Шкипера. Оба сохраняли осанку. Ни один не издал ни звука. Два монарха, случайно оказавшиеся на одном приёме.

Я подошёл, почесал курице шею по перьям. Она милостиво приподнялась, и я вынул из-под неё яйцо. Зелёное, D-ранга, тёплое, покрытое золотыми светящимися рунами. Их стало заметно больше с прошлого раза.

– Спасибо, кормилица.

Потом я покормил аспида. Дракончик в террариуме сидел, растопырив серебристые пластины крыльев под лампой, и при виде банки с мучными червями застучал раздвоенным хвостом по стеклу. Я вытряхнул порцию в кормушку. Пора перестать кормить с пинцета. Жирные, шевелящиеся червяки.

Дракончик повертел головой, но быстро сообразил. Хвать! И первый червяк готов!

– Не переедай, – посоветовал я.

Всё. Дела закончены. Вышел в зал и позвал своих.

Коша – прикосновение к рыжему загривку. Лис – ладонь между ушами. Маруся – тёплая латунная лапа в моей руке. Черныш, сонный, тёплый, пахнущий пылью и молоком. Блёстка, зависшая перед лицом и напоследок обдавшая ветерком. Ранго пришлось искать и звать. Пых дрых в зале, раскинув лапы. Коснулся его, и огнехомяк растворился в воздухе.

К Шкиперу я тоже подошёл отдельно. Пингвин посмотрел на меня, вздохнул с достоинством и позволил коснуться холодного плотного пера.

Питомец помещён в Питомник (слот для неприрученных)

Потом птицы. Тринадцать штук – попугаи и канарейки, по одной, каждую снял с полки и отправил на постой. Синий с металлическим клювом напоследок успел отгрызть щепку от края стеллажа.

– Ремонт, – сказал я в пространство. – Обязательно ремонт.

Магазин опустел и притих. Только фильтр в аквариуме ровно гудел на весь зал. Я надел куртку. Архимед приземлился на плечо, вцепившись когтями в ткань.

– Инспекция! – объявил какаду. – Аттестация! Взятка! Три ореха и коньяк!

– Никаких взяток. У нас всё честно. Почти.

– Почти! – с удовлетворением подтвердил он.

Я запер магазин изнутри, прошёл через подсобку и вышел через чёрный ход. В лицо ударил сырой апрельский воздух с запахом мокрого асфальта. Со стороны Сокольников доносился привычный шум дороги.

Белый «Форд Транзит» стоял у крыльца. Я сел за руль, впустил Архимеда и повернул ключ.

* * *

До Госкомранга я доехал за двадцать минут.

Учреждение занимало трёхэтажное здание на тихой улице в Преображенском районе. Серое, облицованное панелями. Окна с решётками – видимо, на случай если кто-то будет резко несогласен с установленным рангом.

Над дверью – герб и вывеска: «Государственный комитет по учёту магических рангов. Территориальное управление по ВАО г. Москвы». Ниже, на листе А4 в файлике, скотчем: «Приём документов до 17:00. Обед 13:00–13:45. Талоны в терминале».

Один в один налоговая, только с названием покрасивее.

Я загнал «Форд» на парковку между потрёпанной «Ладой» и чёрным «Тигуаном» с гильдейской наклейкой на стекле, заглушил мотор и повернулся к пассажирскому сиденью.

Архимед качался на спинке и обозревал окрестности с видом ревизора, приехавшего с внезапной проверкой.

– Так, – сказал я. – Инструктаж.

– Инструктаж! – обрадовался какаду.

– Слушай внимательно. Мы идём в государственное учреждение. Там сидят люди с погонами, печатями и очень плохим чувством юмора. Ты – красивая декоративная птица. В кабинете ты молчишь.

– Молчу! – заорал он так, что зазвенело стекло.

– Тише. Ты не орёшь «взятка». Ты не орёшь «ограбление». Ты не орёшь «где валидол». И ты категорически, ни при каких обстоятельствах не называешь никого дураком. Особенно человека в форме.

Архимед задумчиво поднял лапу и почесал под хохолком.

– Дур-рак? – уточнил он на пробу.

– Вот именно это слово. Забудь.

– Забудь!

– Если ляпнешь лишнее, – я наклонился к нему, – я пущу тебя на перьевую подушку. Хорошую такую, ортопедическую. Буду спать и вспоминать наши весёлые деньки.

Какаду прижал хохолок, склонил голову набок и посмотрел на меня одним чёрным глазом. Абсолютно осмысленно посмотрел. Так смотрит человек, который прикидывает, блефуют или нет.

– Жмот, – тихо сказал он.

– Ага, – согласился я. – Но подушку сделаю.

Мы вышли из машины и поднялись по гранитным ступеням. Я потянул ручку тяжёлой двери. Внутри пахло краской, мокрыми тряпками и такой же мокрой собачьей шерстью.

Просторный холл с высоким потолком и вытертым до мраморной седины полом. Слева – окошко охраны и рамка металлоискателя, справа – терминал выдачи талонов, синий, с сенсорным экраном. За рамкой стоял скучающий охранник, который посмотрел на Архимеда, потом на меня и не сказал ничего. Видал, судя по всему, и не такое.

Я ткнул в терминал. «Аттестация ранга (первичная/повторная)». Из щели с натужным жужжанием выполз тёплый талон: К-114. На табло горело К-97. Семнадцать человек. Отлично. Как в поликлинике.

Коридор второго этажа делился надвое.

Слева, у кабинета 12, тянулась очередь людей. Обычных, без зверей. Тётка в пуховике с папкой бумаг, двое о чём-то спорящих студентов, мужик в спецовке, парень лет шестнадцати с матерью – этот бледный и постоянно вытирал ладони о джинсы.

Справа, у кабинета 14, сидели со зверями. У окна мужик в камуфляжной куртке, а рядом с ним пёс – здоровенный, помесь овчарки с чем-то мастифообразным, с широкой мордой и провисшими веками. По хребту у него шли вдоль позвоночника костяные наросты, серые, как речная галька. Пёс тяжело и быстро дышал и каждые полминуты широко зевал.

Стресс. Зевота, одышка, залипший взгляд в одну точку. Собака держится из последних сил, а хозяин думает, что она отдыхает. Ошейник, кстати, затянут криво и высоко, под самую гортань. Я еле удержался, чтобы не сказать.

– Скука, – тихо буркнул Архимед.

В конце ряда бабулька в вязаном берете держала на коленях сумку, из которой торчала морда здоровенного ежа. Ёж не сворачивался, а деловито шевелил носом, изучая обстановку. Иглы у него на просвет были стеклянисто-прозрачными.

Итог наблюдений: тут не зоопарк, тут приёмная комиссия. И половина животных вот-вот сорвётся.

Я сел на свободный стул в углу – так, чтобы видеть весь коридор и обе двери. Привычка. Архимед у меня на плече тихо приподнял хохолок.

– Молчим, – напомнил я одними губами.

По нему было видно, каких титанических усилий ему стоит тишина.

К стене был прикручен пластиковый лоток с бланками и обгрызенная ручка на верёвочке. Я вытянул листок.

«Заявление о проведении контрольной аттестации магического ранга. Форма 3-Р».

Три страницы. Мелким шрифтом. Господи, ничего не меняется ни в одном из миров. ФИО. Дата рождения. Данные паспорта. Адрес регистрации – вот тут я споткнулся, потому что по факту был зарегистрирован в квартире, которую прежний Денис давно потерял. Точнее, теперь не был зарегистрирован нигде. Вписал адрес магазина. Место работы: ИП Егерев Д. В., магазин «Лапа и Коготь». Предыдущий подтверждённый ранг: F.

Дальше пошло веселее.

«Пункт 7. Дата и обстоятельства обнаружения перехода на новый ранг. Описать подробно».

Я покрутил ручку в пальцах.

Правда звучала бы примерно так: «Приручил огнехомяка в подсобке, после чего меня перекрутило до D-ранга, а сегодня утром я разорвал собственную привязку с канарейкой, и меня перекрутило до C. Да, кстати, у меня же Система есть, она мне опыт начисляет». Правда прекрасна. Правда гарантирует мне беседу в отдельном кабинете, где нет окон.

– Значит, будем творить, – пробормотал я.

Архимед немедленно наклонился к бланку и выдал доверительным шёпотом:

– Врёт как дышит.

– Не врёт. Излагает в удобной форме.

– В удобной! – согласился он.

Я написал: «Приблизительно 13 апреля с.г., в помещении магазина, при работе с магическими животными отметил самопроизвольное формирование мана-ядра и последующее уплотнение каналов. Сопровождалось повышением температуры тела, кратковременной потерей ориентации в пространстве, сухостью во рту».

Всё чистая правда. Просто без деталей.

«Пункт 8. Указать, проводилась ли инициация в установленном порядке. Если нет – указать причину».

– Причина, – сказал я вслух. – Ага.

– Бедность! – подсказал попугай.

Я посмотрел на него. Вообще-то не худший вариант. Проблема в том, что инициация проводилась, но я понятия не имею где и как. В сети говорится, что форма часто произвольная, особенно в семьях с родовыми магическими талантами. Но лучше прикрыться.

Написал: «Инициация в возрасте 16 лет не проводилась по семейным обстоятельствам. Пробуждение произошло самостоятельно, в бытовых условиях».

Формально придраться не к чему. Поздние самоинициации у «пустых» случаются.

«Пункт 9. Наличие питомцев, находящихся в ментальной привязке к заявителю. Количество, виды, ранги».

– Количество, – сказал я тихо. – Что, попка, напишем правду?

– Правду! – с энтузиазмом ответил Архимед и тут же, подумав, добавил: – Не-е-ет.

– Умный ты у меня.

Я написал: «Какаду E, Мантикора С». Формально даже не ложь.

Дверь четырнадцатого кабинета открылась, оттуда вышел мужик в камуфляжке со своим шипастым псом. Пёс, оказавшись в коридоре, разом ожил, отряхнулся всем корпусом от носа до хвоста, сбрасывая напряжение, и потащил хозяина к выходу. Мужик выглядел довольным.

– Одиннадцатый! – крикнул он кому-то в трубку. – Одиннадцатый уровень, представляешь!

Из моего кабинета вышел студент. Вид имел не такой довольный.

Табло щёлкнуло ещё раз. К-114.

– Пошли, – сказал я. – И запомни: ты чучело. Красивое, дорогое чучело.

– Кар-р-р!

* * *

Кабинет 12 оказался большим, светлым и абсолютно медицинским по духу.

Белые стены, линолеум в синюю крапинку, раковина в углу, ширма. Три стола буквой «П». За ними – трое.

Слева пожилая женщина в белом халате поверх костюма, с двумя парами очков: одни на носу, вторые на цепочке. Перед ней – стопка бумаг и печать на подставке. Справа мужчина лет сорока в форменной рубашке с шевроном Госкомранга, сухой, коротко стриженный, с лицом человека, который за смену видит по сорок таких, как я. По центру – молодой парень, лет двадцати восьми, в растянутом свитере под халатом, перед двумя мониторами. Оператор.

А в середине комнаты, между столами и метрах в полутора над полом, висел шар.

Матово-серый, чуть больше баскетбольного, без подвеса, без опоры, без единого провода. Он медленно, почти незаметно поворачивался вокруг своей оси, и по его поверхности плыли тёмные разводы, как масляная плёнка на воде.

– Здравствуйте, – сказал я. – Егерев, талон сто четырнадцать.

– Бланк, – не поднимая головы, сказал мужчина в форме.

Я положил бланк на стол. Женщина в халате взглянула на Архимеда поверх очков.

– Птица привита?

– Ветпаспорт со мной, – я выложил на стол книжечку. – Прививки, обработка от паразитов, всё в срок.

Она мельком пролистала, кивнула и вернула. Первое очко в мою пользу: с документами у меня порядок, хоть мантикору я и не притащил.

Мужчина в форме тем временем читал бланк. Читал долго. Потом отложил и посмотрел на меня прямо.

– Егерев. Вам двадцать лет?

– Так точно.

– В шестнадцать не инициировались?

– Не было возможности.

– И четыре года ходили «пустым»?

– Ходил.

– А потом само, – сказал он без всякого выражения. – В магазине?

– Само, – подтвердил я. – В магазине.

Он побарабанил пальцами по столу. Не обвиняюще – устало. Так барабанит человек, который знает, что процентов пятнадцать заявителей врут, но проверять всё равно будет машина, а не он.

– Гражданин Егерев, – вступила женщина в халате, – вы понимаете, что в случае обнаружения признаков нелегальной инициации – через контрабандные препараты, через запрещённые ритуалы, через кровь животного, – мы обязаны передать данные в Гильдию и в полицию?

– Понимаю, – сказал я спокойно. – Препаратов не принимал. К ритуалистам не ходил. Работаю с животными с детства, магический фон в помещении высокий. Полагаю, дело в этом.

Оператор в свитере хмыкнул.

– Бывает, – сказал он, не отрываясь от монитора. – Зоомагазины, конюшни, питомники – там реально фонит. У нас за прошлый год три поздних было, все с животными связаны.

Мужчина в форме кивнул и подвинул мне бланк.

– Подпись здесь и здесь. Согласие на сканирование, ответственность за ложные сведения.

Я подписал. Ручка, кстати, писала лучше, чем та, что в коридоре.

– Подойдите к сфере, – сказал оператор. – Металл, кристаллы, артефакты – снимите. Телефон в лоток. Птицу лучше отсадите, она может исказить показания.

– Архимед, – я подставил предплечье. – На спинку стула. Сидеть.

Какаду перебрался на спинку стула у стены, распушился и с достоинством уставился на комиссию. Молча. Я мысленно пообещал ему целый кулёк кешью.

Телефон, ключи от «Форда», перстень-бутафорию, мелочь – всё в лоток. Я подошёл к шару.

Вблизи он оказался неожиданно… живым. От матовой поверхности тянуло теплом, как от нагретого солнцем камня, и воздух вокруг чуть подрагивал, искажая линию плинтуса за ним.

– Обе ладони на сферу. Стоять ровно, не задерживать дыхание, глаза можно закрыть, – монотонно, в тысячный раз произнёс оператор. – Процедура безболезненная. Возможны неприятные ощущения в области солнечного сплетения. Готовы?

– Готов.

Я положил ладони на шар.

Сначала – ничего. Просто тёплая гладкая поверхность.

Потом внутри шара что-то щёлкнуло, и по мне пошёл луч.

Именно пошёл – я его почувствовал физически, хотя не увидел ни искры. Тонкая невидимая нить скользнула от ладоней вверх по предплечьям, обвела плечи, спустилась вдоль позвоночника. Она шла точно по мана-каналам, ощупывая каждый, как врач ощупывает вену перед забором крови. Ощущение было щекотное и глубоко неестественное – будто кто-то чужой аккуратно перебирает провода у тебя под кожей.

Потом луч добрался до солнечного сплетения.

И там задержался.

Ядро откликнулось сразу. Оно шевельнулось, отозвалось низким гулом, и по всему телу разлилось густое тепло. Волосы на предплечьях встали дыбом. Я почувствовал, как невидимая нить обошла ядро по кругу – раз, второй. Словно примеряясь, как измерить неудобный предмет.

Шар под ладонями нагрелся. Разводы на поверхности заходили быстрее, свернулись в спираль.

– Не двигайтесь, – сказал оператор.

– Я и не двигаюсь.

– Вы дышите как штангист. Ровнее.

Я выровнял дыхание.

Луч отпустил ядро, скользнул вниз, к ногам, потом обратно к ладоням – и погас. Шар остыл под руками так же быстро, как нагрелся, и снова стал просто матовым камнем, висящим в воздухе.

– Всё, – сказал оператор. – Отойдите, пожалуйста. Данные обрабатываются, минуты полторы.

Я убрал руки и отступил на шаг. Ладони покалывало. Женщина в халате уже макала печать в подушечку. Мужчина в форме потянулся к стопке чужих документов. Оператор смотрел в монитор. И вдруг перестал моргать.

Я это заметил сразу – потому что за тридцать лет службы научился ловить именно такие моменты. Не крик, не резкое движение, а вот эту секунду, когда у человека останавливается лицо. Когда мозг получил информацию и ещё не решил, что с ней делать.

Парень медленно снял очки. Потёр глаза. Надел обратно. Наклонился к экрану так, что почти уткнулся в него носом. Брови у него сошлись на переносице.

– Что-то не так? – спросил я ровно.

Он не ответил. Пальцы забегали по клавиатуре. Он что-то перезапустил, откинулся, снова уставился в монитор. Второй раз экран мигнул и залился синим.

– Дмитрий Палыч? – женщина в халате оторвалась от печати. – Что там у вас?

– Секунду, – сказал оператор странным голосом. – Секунду, я… я перезапущу калибровку.

В кабинете стало очень тихо. Мужчина в форме отложил бланк и внимательно посмотрел сначала на монитор, потом на меня. Взгляд у него изменился. Так смотрит патрульный, когда пробил номер машины и увидел ориентировку.

Шар в центре комнаты повернулся и замер.

Оператор ещё раз пробежался по клавишам. Экран перестал моргать, выдал что-то, и парень выпрямился на стуле.

Потом он поднял голову и посмотрел на меня.

– Этого не может быть, – сказал он тихо.

– Чего именно? – уточнил я.

– Такого не бывает, – повторил он громче, уже почти сорвавшись. – Валентина Игоревна, посмотрите. Нет, вы просто посмотрите сюда. Я столько лет за этим пультом сижу…

Женщина обошла стол, наклонилась к монитору. Очки, которые висели у неё на цепочке, тихо стукнулись о край столешницы.

– Господи, – выдохнула она.

Мужчина в форме встал.

Архимед, всё это время героически молчавший на спинке стула, набрал полную грудь воздуха, расправил хохолок и на весь кабинет радостно объявил:

– ДУР-РАКИ!

Глава 12
Аттестация

Слово упало в тишину, как гиря на кафель.

Женщина в халате вздрогнула. Мужчина в форме повернул голову к спинке стула, на которой сидел, распушившись, мой красивый и очень дорогой попугай. Оператор Дмитрий Палыч даже не отреагировал – он всё ещё смотрел в монитор, как в проём, за которым начинается бездна.

– Это он «дураком» обзывает птицу в зеркале, – сказал я невозмутимо. – Дома у него зеркало в клетке. Привык.

– Ага, – рассеянно отозвался мужчина в форме.

И вот тут я окончательно убедился, что дело серьёзное. Потому что в нормальном госучреждении за такое минимум читают вслух пункт правил внутреннего порядка. А на меня просто смотрели. Все трое. Молча, как на витрину с чем-то дорогим и, возможно, кусающимся.

– Товарищи, – сказал я. – Может, кто-нибудь всё-таки объяснит, в чём дело?

Женщина облизнула губы. Быстро, нервно, самым кончиком языка – жест человека, у которого во рту вдруг стало сухо. Очки на цепочке качнулись у неё на груди.

– Денис Валерьевич… Вы ведь приручитель? – спросила она.

– Он самый, – подтвердил я. – Приручение, привязки.

– Подтверждённый?

– Официально – нет. Но могу продемонстрировать управление зверями вот на нём, – я двинул подбородком на попугая. – Хотя за орехи он и без меня готов исполнить любой трюк.

– Так, – она кивнула, будто отметила галочку. – А питомцы ваши… как себя чувствуют? Аппетит, сон, поведение? Агрессия немотивированная бывает? Апатия?

– Аппетит такой, что мой магазин работает на их желудки. Сон крепкий. Агрессия строго мотивированная. Особенно, если миска пустая.

– Хорошо, – сказала она, но по лицу было видно, что ничего хорошего. – А сами вы? Спонтанные магические эффекты не замечали? Ну, чтобы предметы двигались сами, свет мигал, животные в округе вели себя странно…

– Валентина Игоревна, – я чуть повысил голос. – Я двадцать минут ждал в коридоре, четыре минуты стоял с ладонями на вашем шаре и не задавал вопросов. Скажите прямо: что вы там увидели?

Меня проигнорировали. Так, как умеют игнорировать только медики и следователи: не грубо, а по служебной необходимости. Валентина Игоревна повернулась к коллегам, и они сомкнулись у монитора – три головы над экраном, как над телом на месте происшествия.

– Ритуал, – негромко сказал мужчина в форме. – Тёмный. Однозначно. Двадцать лет, четыре года «пустым», и вдруг само? Так не бывает. Кровь, скорее всего. Или контрабандный подсадочный концентрат.

– Нет там ритуала, Сергей Андреич, – оператор потыкал пальцем в экран. – Вот, смотрите. Ни чужого следа, ни наложения, ни рубцов на каналах. Противоестественная инициация всегда даёт спайки, вы их сами тысячу раз видели. Тут чисто. Своя энергетика, вся до последней ниточки. И профиль приручителя типичный, родовой.

– Тогда откуда…

– А вот это уже другой вопрос.

Женщина одёрнула халат, поправила очки на носу и вернулась за свой стол. Одним движением она снова стала членом аттестационной комиссии: спина прямая, руки на столе, голос ровный.

– Денис Валерьевич, сканирование выявило три аномалии, – сказала она. – Первая. Ваш ранг – C. Мастер. Для поздней самоинициации у бывшего «пустого» это… – она подбирала слово, – статистически почти невозможно. Обычно люди в вашем случае получают E и остаются в нём.

Я промолчал. Молчание в таких разговорах дороже золота.

– Вторая. Помимо текущего ранга, сфера показывает потенциал дальнейшего роста, причём высокий. И нестабильные всплески в ядре. Пиковая активность, короткие, очень мощные выбросы. Ядро у вас работает так, будто куда-то очень торопится.

Если подумать, то ничего удивительного. У меня же показатель Воли прокачан так, что дай боже. Возможность вкладывать опыт в личный рост позволяет создавать такие перекосы. Но для порядка сказал:

– Валентина Игоревна, давайте по существу. Что это значит на человеческом языке?

Она посмотрела на меня поверх очков.

– Скажите, вы пробовали приручать животных выше своего ранга?

Вот оно. Я быстро прогнал в голове варианты. Врать тут смысла нет. Кошу я в бланк вписал сам, чёрным по белому, потому что он отображается в моём кабинете «Магуслуг».

– Пробовал, – сказал я. – Мантикору. Она C-ранга, а я тогда был на E.

В кабинете будто форточку открыли. Мужчина в форме выдохнул через нос и сел, женщина откинулась на спинку и первый раз за весь разговор посмотрела на меня по-человечески – с профессиональным интересом, а не с настороженностью.

– Ну вот, – сказала она с облегчением. – Тогда всё объяснимо. Приручение зверя выше собственного ранга – это всегда травма для ядра, но и всегда рывок. Отсюда и ваш скачок на С-ранг, и всплески. Ядро вас догоняет. Дмитрий Палыч, зафиксируйте: причина – форсированная привязка сверхрангового питомца.

– Уже, – сказал оператор.

Я стоял и смотрел, как у трёх взрослых людей на глазах восстанавливается картина мира. Редкое, но приятное зрелище. Так расслабляется дежурная смена, когда «труп в подъезде» оказывается спящим сантехником.

– Но самое главное не это, – сказала Валентина Игоревна.

И картина мира качнулась обратно.

– У вас лишние привязочные нити, – сказала она. – Много.

Внутри у меня стало холодно и очень тихо. Снаружи я почесал бровь, делая вид, что озадачен и вообще не понимаю, о чём речь.

– Лишние?

Она подтащила к себе мой бланк. Прочитала пункт девять. Пошевелила губами. Кивнула сама себе.

– У вас двое питомцев. Какаду и мантикора. Верно? А сколько попыток приручения вы совершали? За всё время. Примерно.

Правда снова оказалась самым безопасным вариантом.

– Много, – сказал я. – Не считал. Я с животными работаю каждый день, у меня свой зоомагазин. Так что часто пробую. На всех. Кошки, мыши, кролики, птицы. Это как… – я поискал сравнение подоходчивее. – Как продавец в обувном: у меня руки сами тянутся примерить.

– Теперь всё ясно, – она развела руками. – Это довольно необычно, но объяснимо. Ваши неудачные попытки не рассеялись. Они заякорились на вас самом.

– Не понял, – честно сказал я.

Оператор молча развернул монитор наполовину. На чёрном фоне висела схема. Объёмная, медленно вращающаяся модель. В центре, там, где у меня солнечное сплетение, светилось ядро: плотный, туго свёрнутый комок белого света, чуть пульсирующий, с тонкими прожилками внутри. От него по всему контуру тела расходились каналы – знакомая, в общем-то, анатомия.

А ещё от ядра шли нити. Тонкие, как натянутая леска. Две из них уходили в стороны и обрывались на границе кадра – Архимед и Ряба, оставшаяся в магазине.

Все остальные выходили из ядра – и возвращались в ядро. Петлями. Двадцать с лишним аккуратных голубых петель, торчащих из светящегося комка, как из клубка пряжи.

Я провёл рукой по подбородку.

– Двадцать две, – сказал оператор. – Я пересчитал трижды. Двадцать две замкнутые и две рабочие. Я такого не видел никогда.

– Клубочек! – умилённо сообщил Архимед со спинки стула. – Носочки! Вязание!

На него никто даже не взглянул.

А я молча разглядывал схему. Это же моё зверьё, помещённое в Питомник. Господи, как же хорошо, что я убрал их всех…

Останься животные бегать по залу – и сфера нарисовала бы честную картину: двадцать четыре нити, уходящие в одну точку на карте, в дом номер… по улице… Двадцать четыре питомца у мастера C-ранга. Это не аномалия, а статья за содержание целой толпы незарегистрированных питомцев.

Будь у меня пространственное кольцо или другое хранилище, нити уткнулись бы в артефакт, и любой оператор показал бы пальцем: «Вот тут у вас зверинец в кармане, предъявите».

А Питомник предъявить нельзя. Питомник – это часть меня самого, подаренная Системой. Нити выходят из ядра и возвращаются в ядро, потому что мои звери сидят, строго говоря, внутри меня. Я сам себе артефакт, сам себе вольер и сам себе процессуальная дыра.

– Ясно, – сказал я вслух, получилось хмуро и растерянно, как надо. – Я, если честно, долго возился с этими двумя. Мантикора вообще не с первого раза пошла, на неё всю ману сливал несколько дней. А остальных пробовал и пробовал… и ничего. Ни одного. Я думал, просто вхолостую.

– Не вхолостую, – вздохнула женщина. – Пустая привязка нашла объект.

– И что это значит?

– Что вы, Денис Валерьевич, приручили сами себя двадцать два раза, – прыснул оператор. – Наверное, у вас теперь просто железный самоконтроль. Извините, шучу.

Мужчина в форме коротко хмыкнул.

– Вам нужно к специалистам, – Валентина Игоревна сняла очки, голос у неё вдруг потерял всякую казённость. – Не тяните, слышите? В Клинику канальной коррекции при Первом маггоспитале, там принимают с нашей выпиской. Такое нельзя оставлять на самотёк, милый мой. Замкнутые нити тянут ману на себя, круглые сутки гоняют её без дела, вы просто этого не чувствуете, потому что у вас резерв большой.

Я посмотрел на неё. Пожилая тётка в белом халате, печать на подставке, шестой час на смене. И искренне за меня переживает.

– Спасибо, – сказал я от души. – Обязательно проверюсь. Здоровье – важнее всего.

– Вот именно, – она кивнула и вернулась к делу. – Заключение выдаём. Ранг C, класс – приручитель.

Печать чавкнула в подушечку, коротко стукнула по бумаге. Раз, второй, третий. Клавиши застучали – она занесла меня в базу. И тогда мужчина в форме положил ладонь на стол.

– Случай нетипичный, – сказал он. – Ставлю на контроль. Повторная аттестация каждые три месяца, отметка в карточке. Уклонение – повод для возбуждения административки.

Каждые три месяца. Каждые девяносто дней класть ладони на шар… Я всех питомцев легализую. Но такое количество привязок – странно само по себе. Скрипнул зубами. Тихо, но, кажется, слышно. Архимед вспорхнул со спинки стула и приземлился мне на предплечье.

– Хорошо, – сказал я. – Буду заглядывать в гости.

* * *

В коридоре пахло всё той же мокрой шерстью. Бабулька с прозрачным ежом вышла из четырнадцатого кабинета и что-то ему втолковывала. Табло щёлкнуло: К-115.

Я держал в руке лист заключения. Архимед перебрался на плечо и деловито почистил клювом перо у себя на грудке.

Аттестация успешно пройдена! Отдельная благодарность отечественной бюрократии. Она способна занести в базу что угодно, если это укладывается в существующую форму отчётности.

– Заметь, – сказал я тихо, – я им ни разу не соврал.

– Дур-раки! – с чувством подтвердил Архимед. – Все! Дур-р-раки! Дэнька – молодец!

Я поправил рукав куртки и пошёл к лестнице.

– Плакали твои кешью, – сообщил я. – И пёрышки тоже. Ортопедическая подушка, помнишь? Средней жёсткости.

Хохолок взлетел вертикально вверх.

* * *

Селёдка отваривалась двенадцать минут, и ещё двадцать я сидел над тарелкой с пинцетом, как ювелир. Хребет. Рёберные. Мелкие межмышечные – вот эти самые подлые, тонкие, как волос, они прячутся вдоль боковой линии и находятся исключительно языком. Я вытащил их все до единой. Потом растёр белое мясо вилкой в однородный фарш, добавил ложку тёплой воды из-под варки и поставил миску на прилавок.

– Прошу к столу.

Коша не заставил себя упрашивать. Он влез на прилавок одним движением – задние лапы оттолкнулись, короткий взмах кожистыми крыльями для равновесия. И вот котёнок уже сунул морду в миску по самые уши.

Ел он громко, с короткими боданиями миски лбом, чтобы фарш собрался в кучку у бортика. Хвост при этом лежал вдоль прилавка расслабленной суставчатой запятой, и жало было аккуратно подвёрнуто вниз. Научился.

Из его груди доносилось басовитое мурчание. Котёнок ел и тарахтел одновременно – редкий талант, доступный только очень довольным жизнью хищникам.

Я потянулся к пакету, стоявшему рядом с кассой. Развернул край. Взял орех.

– М-м-м, – сказал я громко и отчётливо. – Кешью.

В клетке на полке произошло шевеление.

Архимед сидел на жёрдочке, вцепившись в неё когтями, и смотрел на меня чёрными глазками, полными праведного гнева. Хохолок у него был поднят на две трети – режим «оскорблённое достоинство». Вид какаду имел слегка потрёпанный: на груди не хватало перьев, и на боку тоже наметилась проплешинка. Птица у меня разумная, а педагогика требует жертв.

– Обжаренные, – сообщил я, тщательно пережёвывая. – Маслянистые такие. Прямо тают.

– КР-РАЖА! – заорал какаду. – Мои! Мои орехи! Отдай!

– Твои? – я поднял бровь. – Я тебе что сказал перед кабинетом? Что ты красивое декоративное чучело. Не захотел потерпеть пару минут? Теперь знай, у чучел нет имущественных прав.

Я отправил очередной орех в рот и захрустел.

– Тир-ран! – Архимед перебрался по прутьям вбок и повис, буравя меня взглядом. – Жмот! Кулак! Мироед!

– Кто орал «дураки» в государственном учреждении?

– Пр-равду! Гово-р-рил пр-равду!

– Правдоруб, – согласился я и взял третий орех.

Коша поднял из миски измазанную рыбой морду, облизнулся. Посмотрел на клетку, потом на пакет и сделал вывод, что происходящее его не касается. Вернулся к фаршу.

Вообще-то день выходил пустой. Я собирался после Госкомранга заехать на рынок за живым камнем и стартовой культурой для аквариума – без них аквариум так и останется банкой с солёной водой, а Славику придётся куковать в Питомнике неопределённо долго. Заехал. И обнаружил половину торговых рядов закрытыми.