Текст книги "Зазвездный зов. Стихотворения и поэмы"

Автор книги: Григорий Ширман

 
Ты не ходи с луною хилой,
Мой быстроногий гордый стих.
Лети бессмертнее Ахилла,
Чтоб стен вселенной я достиг.
 
 
О, будь на тех весах высоких,
Где золото как молоко,
Чтоб дальних солнц живые соки
В тебе шумели широко.
 
 
Я сердце радостное кину
В твои змеиные струи.
О, дай мне вечную вершину,
Морозом звездным напои.
 

 
Бывают редки грозы на востоке
В садах цикад сухая стрекотня.
Висит зенит тяжелый и жестокий
От золота разросшегося дня.
 
 
Но если в скалах прячутся гиены,
И тихие стада текут домой,
То значит будет ливень во вселенной,
Какой во сне не видел север мой.
 
 
И молнии янтарными смычками
Запляшут по серебряным струнам,
И будут петь и улыбаться камни,
И будет жутко белым людям, нам.
 

 
Кровавый Марс промчался мимо,
Как встречный поезд пролетел.
И вновь земля неутомимо
Жует лучи небесных тел.
 
 
И телескопы в небо тычут,
И строят в небо корабли,
Чтобы с других планет добычу
Матросы наши привезли
 
 
А я давно с клюкой поэта
Брожу по тропикам чужим.
Сродни мне каждая планета,
Я знаю каждый их режим.
 
 
Я эти лютые пространства
На крыльях мыслей одолел...
Ты, сердце, выпей звезды, пьянствуй
На черствой каменной земле.
 

 
Нельзя не петь, молчать нельзя,
Когда закат, и красен воздух,
И поезд звездный так громоздок,
Что гнется млечная стезя.
 
 
Не удержать мгновенных строк
Ничьим бессмысленным запретом,
И в теле, вечностью согретом,
Неведомого бродит ток.
 
 
То сила трепетная та,
Что намагнитила светила,
Что розу сердца охватила
Морозным словом: красота.
 
 
И темной бархатной пчелой
Во мне гудит печаль земная,
И, яда сладкого не зная,
Она во всей красе былой.
 

 
И мягких облак мнется мебель,
И звезд бескровных дрожь видна,
Когда луна садится в небе.
Жирна ленивая луна.
 
 
Века не будут петь короче
Ее огромных женских плеч.
Их в кружево нежнейших строчек
Последний я хочу облечь.
 
 
Еще вчера, вчера кричали
Мгновенные озорники,
Что лунной нет у них печали,
Что сны их солнечно легки.
 
 
И был к светилу воск их взвинчен,
Но роза сердца в пепел сплошь,
И вон лежат смешные нынче,
Низка блеснувшая их ложь.
 
 
А был неопалимый куст вам
В пустыне звон пустынный их.
Лишь звезды тихие искусства
Не упадут с высот своих.
 

 
Дух Лермонтова нас вначале
Крылом осенним осенил,
И мы узнали цвет печали
И блеск заоблачных горнил.
 
 
Безумец был средь нас, он плотно
Нас охватил, друзей копья,
Продолговатые полотна
Лиловой кровью окропя.
 
 
Нам пели звоны вражьих лезвий,
Полки планет кричали нам,
Но мы с коней крутых не слезли,
Мы предались иным волнам.
 
 
И в нас мерцанье мировое,
Наш хаос космос обволок...
До сей поры нам близки двое:
И Врубель облачный, и Блок.
 

 
От укуса солнца злого
Золотое гибнет слово,
И огонь строки ничей
Золотом не пляшет снова,
Как в одну из тех ночей,
В миг, когда в душе громовой
Искрой пролетело слово.
 
 
И безжалостная жалость
Ледяным зеленым жалом
Душу мастера томит.
И он знает, как рожалось
Солнце гордых пирамид,
И не знает, как сбежала
Жизнь со слова, кровь с кинжала.
 

 
Я знаю, что мучительно погибну
Как гений от почетного склероза,
За то, что слишком радовался гимну,
И мозг сиял как пламенная роза.
И мчались черные слова на приступ,
На золотые полюсы религий,
И купола, мерцавшие лет триста,
Померкли вмиг, как по писанью книги.
И пусть художник будущего слепит
Мой мозг, испепеленный в черный камень.
В стихах моих, как в темном, темном склепе,
Я буду улыбаться вам веками.
 

Розовый ад

...Имя страшное, новое дай нам.

Это рай окрестил нас людьми.

Мы в аду, так плодом его тайным

В этот вечер ты нас накорми.

Г. Ш.

 
Мастер был Сальватор Роза,
Флорентийский чародей,
Воздух розовый мороза
На щеках его людей.
 
 
В их глазах густая злоба,
Та, что выла на кострах,
Сумрак их как сумрак гроба
Льет молчание и страх.
 
 
Тени влажные, живые, –
Души выпиты до дна,
Век за веком мышцы выел,
Но под кожей дрожь видна.
 
 
Зала теплая музея
На полотна не скупа,
Бродит, медленно глазея,
Молчаливая толпа.
 
 
Я стою неутомимо
Пред картиною одной,
Трех столетий пантомима
Вновь проходит предо мной.
 

 
С конем я сросся, но мой конь крылатый
Давно не любит липкое седло,
Я лихо мчусь, мои литые латы
Крутое пламя ветра обожгло.
 
 
Сама земля, что голова упырья,
Бежит назад и пляшет подо мной,
Материки что пальцы растопыря
Пред вымышленной розовой стеной,
 
 
По мрачному я мчусь средневековью,
Еще не конченному до сих пор,
Вон город с башнями, с блудливой кровью…
Пернатый конь летит во весь опор.
 
 
Со мною сатана, как тень шальная,
С крылами перепончатыми гад.
Мы рай обворовали, зла не зная,
И, не узнав добра, мы скачем в ад.
 

 
Я в краске яблока былого,
В огне запретного плода.
Во мне растет и пляшет слово,
Как в синем сумерке звезда.
 
 
И звезд чешуйчатых спирали
Обвили млечную кору,
Они так весело играли
На солнце ада ввечеру.
 
 
И руку бронзовую смело
Я поднял к ветке неземной,
И я вкусил, и онемела
Вселенная передо мной.
 
 
И я ей крикнул: кто ты, где я?..
И жду ответа с той поры.
Но тихо в доме Асмодея,
Лишь улыбаются миры.
 

 
Во мгле коричневой полотен
Былые теплятся века,
Их дух, который не бесплотен,
Их плоть, что также не легка.
 
 
И пухлых золотых блондинок
Отягощенные тела,
И мраморный точеный инок,
Сухой и гладкий как игла.
 
 
И плач Исуса меж волами,
И странствующий музыкант.
И всё костров окрасил пламень,
Из ада их на землю Дант.
 
 
Там бесы бродят в капюшонах.
Их ад на розовых столпах.
И мясом грешников зажженных
Музей стеклянный вдруг запах.
 

 
Как зверь, земля затравлена веками,
И наконечниками синих стрел
Прошли деревья сквозь песок и камни,
Которых ядовитый луч согрел.
 
 
И капает сусальная листва их,
То кровь земли сухая, как зола.
И я живу на строфах, как на сваях,
Чтобы душа в крови не умерла.
 
 
И падает земля тогда в орбите,
И низко-низко виснут облака,
И шерсть земли дыбится от событий,
И гибель неизбежная близка.
 
 
И мраком розовым и мраком алым
Измазаны у неба рукава,
И яростным охотничьим оскалом
Глядит луна... Как нож, она крива.
 

 
Не соловьем, а серой соловьихой
Душа томится в глиняном гнезде.
Планету в песню скручивает вихорь,
И трель в костях и в перьях трель, везде.
 
 
О радость, радость, дар твой не разгадан,
Душа не песней – тишиной пьяна,
И мертвых звезд клубится млечный ладан,
И тщетно машут красным времена.
 

 
С обрыва русского Парнаса
Гляжу на волны я твои,
Тосклива тусклая их масса,
Безмолвны мутные струи.
 
 
О, сколько, сколько поглотили
Имен умолкнувших они,
На черном дне, в тончайшем иле
Растут лишь костяки одни.
 
 
И ребра шепчутся, и вторит
Им эхо каменное вод,
Когда какой-нибудь историк
С томов забытых пыль стряхнет.
 
 
И трепет радости у крышек
Там у пустышек черепных.
То мертвецы лукаво слышат
Паденье гордое живых.
 
 
И вот стою перед тобою,
Стихии тихой мутный путь,
А позади злорадно воют,
И буря пробует толкнуть.
 
 
Но я ногами молодыми
К скале блистающей прирос,
Грядущее в лазурном дыме
Согнулось в огненный вопрос.
 
 
Себя хочу я вам втемяшить,
Чтоб мной наполнились виски,
В глухие раковины ваши
Стучусь я радугой тоски.
 

 
Ласточки над самою дорогой
Крыл точили синие ножи.
Золотой лягушкой длинноногой
Выпрыгнула молния из ржи.
 
 
Разворачивался гром лениво.
Кони вязли в розовом песке.
Мимо шла гроза, и воском нива
Мертвая желтела вдалеке.
 

 
Кольцо хранил поэт в ларце в атласной складке,
Как трепетный скупец свой трепетный металл,
И в горький смерти час иль в час венчанья сладкий
Кольцо заветное надеть он клятву дал.
 
 
Недолго в мире он бродил от места к месту,
Но радугу пространств он к лире привязал,
И сваха древняя ввела его невесту,
Как в мутный лунный храм, в больничный белый зал.
 
 
Она была в плаще, ступала нежно, зыбко,
Несла приданое: песочные часы,
Косу с зазубриной и длинный рот с улыбкой,
И веяло от ней прохладою росы.
 
 
И вспомнили тогда друзья завет поэта,
И принесли друзья кольцо ему тогда,
И в час торжественный, когда кольцо надето,
Он бредил радостно: я… я венчаюсь… да?..
 

 
Розовые раковины-зори
На песчаном берегу времен,
Я ветвями строчек разузорил
Ваш глубокий гнутый небосклон.
 
 
И я слышу гул морей вселенной,
Музыку бунтующего дна,
И величьем бури вожделенной
Гордая душа заряжена.
 
 
И люблю врагов своих и ближних
Больше, чем Исус меня просил.
И на пса земли поднять булыжник
У руки моей не хватит сил.
 
 
И равны столетья и минуты
На весах у вечности слепой.
Небосклон глубокий лирой гнутой
Звезд стада зовет на водопой.
 

 
Плачет контрабас по-человечьи.
Книге б дать названье: контрабас.
Нитка скрипки больше нас не лечит,
Контрабаса бархат греет нас.
 
 
В робком стаде красный бык, огромен
В трепетном оркестре контрабас.
Я люблю его мычанье, в громе
Слушал голос я его не раз.
 
 
И в рубиновом закате жидком,
Там в болоте бычьей крови дня,
Вечности бессмертным пережитком
Контрабас печальный видел я.
 
 
И сия нескромная Рассея
Контрабасом красным снится мне.
Как подземный динамит, засеян
Голос Ленина в любой стране.
 

 
Не ты ль, толстуха, та кухарка,
Последняя царица ты,
Мокротой каменной захаркан
Простор планетной наготы.
 
 
Там люди-палочки ютятся,
Но есть двойной в пигмеях яд:
Огонь железный святотатца
И золотой восторг телят.
 
 
Кухарка ты, за страсть босую,
За грудь огромную твою
Созвездья густо голосуют
В своем мерцающем краю.
 
 
О, кухня мира, властвуй, властвуй,
Царица ты от ног до плеч,
Мне нравится багряный глаз твой,
Которому названье: печь.
 

 
Глубоким голосом строку я вытку, –
То муза на шелку своем канву, –
Тревог непревзойденному избытку
Я волю дам и тишину взорву.
 
 
На корабле земли надменной мачтой
Хочу скрипеть с веселым флагом дня,
Я в золотой пыли вселенной мрачной,
И чайки звезд садятся на меня.
 
 
Я тяжелею белыми крылами,
Я вольным криком горд и оглушен.
Восстанье волн, и в пестром их Бедламе
Земная тень как черный капюшон.
 
 
Земля, ты не кругла, а треугольна,
Как высохшее сердце, как клинок...
Века твои – Колумба и Линкольна,
Век Ленина, а дух твой одинок.
 
 
Один хохочет он в огне кумачном,
Шипением ничьим неопалим.
Он слышит гул: зачем такой рифмач нам? –
Распни, распни, – гудит Ерусалим.
 

 
Болтались зорь багряных тряпки,
Свалили землю три кита,
И пролилась на эпос зябкий
Лирическая теплота.
 
 
Был ужас красок дан веселью,
Ночей светились купола,
И современность акварелью
На масло мастера легла.
 
 
Окутав шелком строгость линий,
Я позабыл, что холст глубок,
Я распустил как хвост павлиний
Лубка глупейшего клубок.
 
 
И храмы новые построив,
Мне вдруг не нравился ничей,
За то что всюду как героев
Оплачивали палачей.
 

 
В белом халате профессор любезный
Гордо показывал мне препараты.
Белые залы как белые бездны
Странным сокровищем были богаты.
 
 
Брюсов, Бернштейн, Комаров и Анучин
Глыбами пепла лежали в тарелках,
Серые змеи лукавых излучин
Тихих, глубоких, неровных и мелких.
 
 
Бард, психиатр, преступник, географ...
Ходит профессор походкою кроткой,
В никеле черном зрачки от восторгов,
Счастлив профессор счастливой находкой.
 
 
Семь лишь могли ручейков извиваться
В доле одной кровожадного гада,
У психиатра не меньше, чем двадцать, –
Вот в чем искать ключ загадки нам надо.
 
 
Солнце смеялось на крыше соседней,
Мозг мой змеею свернулся и грелся.
Шепотом мне говорил собеседник:
Ленина мозг да еще бы Уэльса.
 

 
Крепко спят как трупы вещи,
Их молчание зловеще.
 
 
Спят растения живей,
Слышен шорох их ветвей.
 
 
Мы им снимся, мы с тобою,
Снимся сонному левкою,
 
 
И кушетке, и столу
В эту розовую мглу.
 
 
И скрипит во сне кушетка,
И левкой кивнет нередко.
 
 
Но продрать не могут глаз.
И прогнать не могут нас.
 

 
Я полон глаз, я полон глаз.
С тех пор, как буря улеглась,
Гляжу на вас, гляжу на вас
Мирами глаз, мирами глаз.
 
 
Миры летят, миры блестят.
Китиха кормит злых китят,
А молоко белей, чем яд.
Миры летят, миры блестят.
 
 
И я не стар, и ты не стар.
По змеям жил бежит нектар,
И полон мрак бессмертных чар.
И я не стар, и ты не стар.
 

 
Знают все, что жить дано однажды,
Мозг как роза только раз цветет.
Но из граждан, может быть, не каждый
Знает, что как пепел мозг, как лед.
 
 
Был пожар миров еще огромней,
Но был дождь веков, пожар погас,
Я теперь лишь этой песней вспомнил
Тот недобрый блеск недобрых глаз.
 
 
Был раскрыт тогда вселенский купол,
Прав, быть может, был Анаксагор.
Не мерцало бытие так скупо,
Цепи солнц горели, цепи гор.
 
 
Пляской молний, непонятной ныне,
Обнаженный мозг легко дрожал.
Но закрылся купол мира синий,
И повесил вечер свой кинжал.
 
 
И с тех пор как лед, как пепел серый,
Черепахой дремлет мозг людской,
Красота как труп, как трупы – веры,
Да могильный ветер бьет тоской.
 
 
Бьет холодными как воск строками.
Я в металл переплавляю воск,
Но на крыльях черепа как камень
Весь в извилинах разлегся мозг.
 

 
Кто разрежет хлеб земной на ломти,
Кто другому даст земной приют?
У центральных бань поют: идемте.
Женщины голодные поют.
 
 
Я иду под тяжкой, тяжкой ношей,
Песню невеселую несу,
А весенний день такой хороший
Даже в этом каменном лесу.
 
 
Как и там, и здесь февраль растаял,
Здесь людская мутная вода.
Льется по панелям муть густая,
Пенится глазами как всегда.
 
 
Где сложу я камень песни этой,
Где я плечи томно разогну, –
Над дешевой женщиной раздетой
Иль в твоем, любимая, плену.
 
 
Я земной сегодня, настоящий,
Мне как ноша песня тяжела.
Там во мне звенят земные чащи
Дикого нетронутого зла.
 

 
Прохладой белый день обуздан,
Покрыт попоной заревой,
Пасется добрый конь Ормузда
И пахнет мертвою травой.
 
 
О, месяц, розовая рана,
В моем саду закровоточь,
Со мною ночка Аримана,
Его мерцающая дочь.
 
 
Ее как скрипку зацелую,
Узнаю песни вязкий хмель,
Я вспомню хаос, ночь былую
В цветах исчезнувших земель.
 
 
Там ветер необыкновенный,
Какой бывает лишь во сне,
Качает голубые вены
Как ветви вечности во мне.
 

 
Я знаю, знаю: дети вы,
Боитесь розовой геенны,
Для вас в туманах синевы
Закрыт паноптикум вселенной.
 
 
И вход в него для вас не прост,
И входа нет на свете строже,
Колючей проволокой звезд
От суеты он огорожен.
 
 
Вон тени вытянулись в ряд
У бронзовых ворот заката,
Все ждут пока не отворят,
Уж небо низко и покато.
 
 
Но мне вручили тонкий ключ,
Я за ворота проникаю,
Мне ужас бездны не колюч,
И с песней я иду по краю.
 
 
А вы, вы не раскрыли глаз,
Вы кинулись назад как дети,
Увидевшие в первый раз
Сеанс мелькающих столетий.
 

 
У владыки людей Соломона
Было юных цариц шестьдесят,
Но томил его неугомонно
Суламифи газелевый взгляд.
 
 
Он забыл о трехбуквенном перстне,
Он прекрасно пергамент зажег,
И сгорел на костре Песни Песней
Наслажденья вкушающий бог.
 
 
У владыки чертей Асмодея
Было столько же милых старух,
Столько ж бабушек талмуда умных,
Где на столбиках корчится дух.
 
 
В них раввины, от споров седея,
Роковую вонзали иглу,
Но средь жен своих свято-бесшумных
Возлюбил Асмодей Каббалу.
 
 
В каждой букве он бога заставил
Шевелить вечной тайны лицом.
От любви человеком стал дьявол,
Человек стал геенны жильцом.
 

 
На черном дне огромных глаз,
Как звезды светлых и холодных,
Храни взаимности запас
Для сумасшедших и голодных.
 
 
И я приду к тебе, приду,
Как ты не раз, не раз хотела,
И буду я просить в бреду
Кусочек трепетного тела.
 
 
И страсти странный карандаш
Твои сгустит крутые брови,
И ты мне трепет весь отдашь,
По приказанью знойной крови.
 

 
В твоих глазах горят бериллы,
Когда встречаюсь я с тобой.
Не оттого ли вечер милый
Зеленовато-голубой?
 
 
Твои плеча светлей омелы,
Цветущей первую весну.
Не оттого ли месяц белый
Я полюбил и не усну?
 
 
Ты не моя жена – чужая.
Всю ночь, всю ночь не оттого ль,
Как соловей не умолкая,
Пою печаль свою и боль?
 

 
Ты бездна земная, но песни
Там вьются назло небесам,
Такой смастерить еще скрипки
Не мог Страдивариус сам.
 
 
Шопен серенады прелестней
Еще не придумал, чем та,
Когда с твоих губок улыбки
Мои выпивают уста.
 
 
С египетской скупостью гордой
Исполнены груди грудей,
Грозит неизбежное счастье
На выпуклой ножке твоей.
 
 
Но лучшие в мире аккорды
Я слышу над сердцем твоим,
Когда мы в скрипичные части,
Что мастером скрыты, летим.
 

1918

 
О, ты одна из тех блондинок,
Из-за которой я готов
Пойти с врагом на поединок
И умереть среди цветов.
 
 
Но лучше мне остаться вживе,
Чтоб миру каменному петь,
Что солнечной змеи красивей
Твоей косы литая плеть.
 
 
Но, может быть, и песен лучше –
Отвага светлая – расплесть
Огонь косы твоей дремучей
И взять, что в женщине лишь есть.
 

 
У вас тяжелая душа
И тело легкое как дым,
А я, по-вашему, паша,
Востоком пьяный золотым.
 
 
И я хотел бы встретить вас
Купчихой русской, золотой,
С вином качающихся глаз,
С метелью белой под фатой.
 
 
Я разорвал бы ту фату,
В метель пошел бы я гулять,
За то что сердцем я цвету,
И снится мне любовь опять.
 

 
И тела розовая тьма,
И голубой фарфор белков.
Мне ясно снятся терема,
Московский снится мне альков.
 
 
И ты красиво там грустишь,
В цепи томишься кружевной,
И реет ночи древней тишь
И в грудь, и в плечи бьет луной.
 
 
О, если б нынче та пора!
Я был бы первый твой герой.
Порой ты, как сестра Петра,
Как Годунова дочь, порой
 

 
Под лазурью выцветшей
В дикой стороне
Будь моей владычицей
И приди ко мне.
 
 
Слышу лунный реквием,
Над могилой жду,
Голубые ветки ем
В розовом аду.
 
 
Ты идешь, из бархата,
Из улыбки шаг,
А на мне распахнута
Липкая душа.
 
 
Блеск во мне, роса во мне,
То белки твои.
Я в белейшем саване,
В лепестках любви.
 

 
Десятки лет мы казни ждем,
Приговоренные заране.
Нас дни секут косым дождем.
Десятки лет мы казни ждем.
Пред нами вырыт водоем, –
Творец-палач, твое старанье.
Десятки лет мы казни ждем,
Приговоренные заране.
 

 
Народы пьяные шумят,
Бряцая золотом и ссорясь.
Венок певца давно помят.
Народы пьяные шумят.
А я влюблен от губ до пят,
Любимых глаз мне светит прорезь.
Народы пьяные шумят,
Бряцая золотом и ссорясь.
 

 
Куда уйти от тишины,
Скелетом времени стучащей?
Ночами нас тревожат сны.
Куда уйти от тишины?
Ее тоскою мы хмельны,
Когда проходим голой чащей.
Куда уйти от тишины,
Скелетом времени стучащей?
 

 
Мы пьем закатное вино,
Мы бесу розовому братья.
Нам отрезвленье не дано,
Мы пьем закатное вино.
И мы мгновение одно
Берем у смерти, годы тратя.
Мы пьем закатное вино,
Мы бесу розовому братья.
 

Фазы спутника

 
Поцеловать тебя не сметь.
Пустынна площадь рынка,
В сухой пустыне бродит смерть,
Сухая бедуинка.
Твой призрак легкий и пустой
В плаще полупрозрачном
Снует веселою мечтой
В моем уюте мрачном.
Всё тот же вольный как живой
Ты песню строишь пышно,
Ты шлешь нам крик, подарок свой,
А нам его не слышно.
 

 
Вокруг земли, которой нет,
Чей только отблеск мной созерцан,
По приказанию планет,
Луной неверной бродит сердце.
 
 
Оно меняет смутный лик.
Он заострен, не трогать грани.
Лишь тот, кто в мире был велик,
Тот знал, как лунный коготь ранит.
 
 
И в мире вянет виноград,
И умирает запах нарда,
И был как я закату рад
Мой вечный прадед Леонардо.
 
 
Он Монну Лизу прятал так
От мира, солнца и соседей,
Что говорил о нем простак,
Что льет он золото из меди.
 
 
И в мастерской молчала мгла,
Лишь мастер знал, кто дышит близко.
Но пыльный полог содрала
Рука развратного Франциска.
 

 
Рифма редкая, за косы
Я тебя приволоку,
Чтобы звон свежеголосый
Ты влила в мою строку.
 
 
Будь моей подругой близкой,
Ребра строк моих точи,
Чтоб в веках – как обелиски,
Чтоб в мгновеньях – как лучи.
 
 
Сердце в пепел, но из пепла
Птицей вспыхивает вновь,
Чтоб в огне росла и крепла
Металлическая кровь.
 
 
Каждой жилки коридорчик
Полон красною толпой.
Кровь бунтует, трупы корчит,
А живые скрылись... Пой...
 

 
Как жаль, над вами я не ник,
Свинцовые страницы книг,
И к чтенью, медленному чтенью,
Страдаю с детства гордой ленью.
 
 
Я разрезал не раз, не раз
Янтарный том как плод преспелый,
Но муза легкая мне пела
И песнь бросала в пасти глаз.
 
 
И нет, не я, она, она
Своими тонкими руками
Бумагу претворяла в камень,
Ласкала лепестками сна.
 
 
Зачем, зачем, – я каюсь ныне, –
Я сердцем собственным был сыт?
Ужели жаждущих в пустыне
Слюна скупая утолит?
 

 
Толпятся дни туманным роем,
Горит зари печальной флаг,
И мы с безумным смехом строим
Огромный светлый саркофаг.
 
 
И голубые трупы бревен
Веселым будим топором,
Чтоб каждый угол свят и ровен
Был в рыжем срубе гробовом.
 
 
Он будет как закат огромен,
Бои не вспыхнут из-за мест,
И в тишине, как в древнем громе,
Увидим тот же меч и крест.
 

 
Колчаном чудным ополчу
Неумирающую душу,
И легкий знак я дам лучу
И купол бытия разрушу.
 
 
И телеса нагих богинь
Тысячелетней вспыхнут данью,
И не «да будет» – крикну «сгинь»
Бессмысленному мирозданью.
 
 
Пусть мрак под властью колдовской
Еще морозней и пустынней,
Пусть вечная душа тоской
Как черной красотой застынет.