Текст книги "Леди не разваливаются (СИ)"
Автор книги: Григорий Павленко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)
Глава 11. Леди не рыбачат
Глава 11. Леди не рыбачат
К вечеру Катарина знала покос Йоста наизусть, потому что полдня смотрела на него с крыльца, а больше смотреть в Вейде было не на что.
Покос был узкий, скошенный ещё в сенокос, и шёл полосой от крыльца Агнес до самой воды, и посередине на нём стояла одна ива. Слева от полосы поднимался бугор с крестами, а под бугром, там, где он обрывался к реке кручей, лежала чёрная вода. Под этой водой, если верить Лотти, жил сом, а если верить старику, лежали там же и все, кто за двадцать лет брался этого сома ловить. Катарина верила обоим и старалась про второе не думать.
Деревня на них не смотрела. Эльзен отворачивался со стыда, Вейде отворачивалось с досады, и второе было честнее, а приятнее не было.
Дело на ночь у неё было одно, и она проговорила его себе по пунктам. Йост ждёт сома. Агнес на рассвете скажет ему «вот он», покажет круги на воде и соврёт. А слово дала Катарина, и чертить знак тоже Катарине, и чертить его поверх чужой лжи ей не хотелось совсем.
Осталось их познакомить, сказала я себе днём. До чего же легко это было сказать.
Как показать мёртвому человеку живого сома, она не знала, а Лотти знала.
– На квок!
– На кв… что?
– На квок. – Лотти сказала это так, как говорят «на телегу», и, увидев, что госпожа не понимает ни слова, принялась объяснять руками: – Ну, палка такая, гнутая, а на конце пятак. Им бьют по воде вот эдак, а потом сразу дёргают вверх, и он делает «квок».
И она сделала ртом «квок» – негромко, утробно и очень похоже.
– А сом это слышит и снизу идёт смотреть, кто его зовёт.
Его зовут этим звуком, как звонком к обеду. Что же, звать к столу я умею. И та гнутая палка на гвозде у двери Агнес, выходит, вовсе не кухонная.
– На это он и ходил, – сказала Катарина. – Двадцать лет ходил и ни разу его не увидел, мне сказала жена. Сома здесь видела вся деревня и по нескольку раз, а ему он не показался ни разу.
Лотти обдумала это добросовестно, шевеля бровями.
– Так мы-то не Йост.
И ведь не поспоришь.
Выходило, что дело было не в квоке, а в самом Йосте, и Катарину это как раз устраивало, потому что сегодня бить квоком будет не он. Значит, был шанс, что сом всё-таки выйдет посмотреть, кто его зовёт, и надо только, чтобы вышел он близко к берегу и чтобы с берега его было видно.
У Йоста на это было двадцать лет, а у меня одна ночь.
Квок принесла Агнес. Она сняла его с гвоздя у двери, где он висел, видно, с самого сенокоса, и подала не Лотти, а ей, и подала обеими руками.
Ничего похожего Катарина в жизни не держала. Гнутая деревянная ручка длиной в локоть, а на конце нашлёпка величиной с чайное блюдце, только толстая, и снизу у неё выемка, как у ложки. Больше всего это походило на разливательную ложку, у которой отняли чашку и оставили одно донце. И там, где двадцать лет ложилась ладонь Йоста, дерево было затёрто до черноты.
Катарина взяла квок тоже обеими руками, потому что иначе такие вещи не берут.
– Его. – Агнес отпустила не сразу. – Вы уж… ну.
Лодку старик привёл ещё засветло, как и обещал днём.
– Моя, вторая от края, – сказал он и показал на песок. – Вёсла в ней.
После этого он сел на бревно у котла со смолой, и уходить он не собирался: он всю жизнь ждал, чтобы кто-нибудь наконец занялся сомом, и вот хоть что-то началось.
– На живца надо, – прибавил он с бревна. – Курицу он возьмёт.
Умбер посмотрел на курицу, потом на старика, потом на Катарину, и в этом взгляде было всё, что дворецкий дома Тэрн думает о живцах.
Помилуйте. В этой курице половина колеса.
– Курица моя. – Катарина переложила квок в другую руку. – И она мне нужна целой.
– Так чем же его звать?
– Звать мы будем кв… ква… – Слово не далось и со второго раза. – Лотти, как называется эта штука?
– Квок!
– Да, им. А курица пойдёт для виду и на верёвке. Вы её привяжете за ногу, конец оставите себе и держать будете сами. А если сом её всё-таки возьмёт, вы отдадите мне свою.
– Своих не держу. – Старик развёл руками. – Рыбак я.
– Чем же вы тогда отвечаете, сударь?
Старик подумал основательно, как думают о деле, до которого дожили один раз в жизни.
– Лодкой.
– Принимается.
Умбер передал курицу старику сам и проследил, как тот вяжет ей верёвку на ногу, и один раз тронул узел когтем: узел старику пришлось перевязать.
Про жреца она подумала отдельно и честно.
Он ушёл из Вейде по дороге, при всей деревне, и сказал при этом две вещи: что будет рядом и что ждёт «до рассвета», а не «после». Значит, ночью он вернётся, и вернётся не к ней, а на бугор, где лежит Йост, потому что он собирался сжечь кости несчастного.
По-хорошему кому-то следовало всю ночь смотреть на бугор.
Катарина перебрала, кем она может для этого распорядиться. Умбер нужен был на вёслах, Лотти нужна была с квоком, а старик держал верёвку, и верёвка держала курицу.
Трое и курица. Превосходное у меня войско.
Тогда она посмотрела на бугор ещё раз и решила, что смотреть на него отлично можно и с воды: он лежал открытый от крестов до самой кручи, и всякий, кто полезет туда с огнём, будет виден издали, как свеча на подносе.
Так она себе сказала и сразу же себе поверила, потому что другого выхода у неё всё равно не было.
Лотти съела у Агнес две миски похлёбки, а предлагали похлёбку и Катарине.
– Она постится, – объяснила Лотти хозяйке, пока Катарина искала слова. – Перед работой. Некроманты всегда постятся.
Пощусь. Что ж, пусть будет пост: это всё-таки приличнее, чем просто не есть.
До свадьбы оставался один день, а этот вечер она сидела на чужом крыльце над чужим покосом с чужим квоком на коленях. Завтра в Керре Аурели войдут в залу, и государь спросит, где невеста, и лорд Аурель сделает то самое лицо. Она видела это лицо так ясно, как если бы он стоял тут же, у поленницы, и поделать с ним ничего не могла: она сидела в Вейде, потому что дала слово, а слово леди даёт один раз.
Госпожа Клотильда, что делает леди, когда ей больше всего на свете нужно быть совсем в другом месте?
«Леди остаётся там, где обещала быть, дитя моё».
Так я и думала.
На этом правила и кончились: про рыбаков, про сомов и про чужие крыльца госпожа Клотильда не знала ничего. А может, просто не говорила.
– Вы тоже не спите? – спросила Агнес из окна, не оборачиваясь: она смотрела в темноту избы, туда, где стояла печь.
– Не сплю.
– И он не спал. Затемно вставал, а я и не слышала. – В избе скрипнула половица. – А теперь слышу. Каждую ночь слышу, и всё думаю: чего он ждёт? Сома? Или меня?
Катарина не знала. Спросить было не у кого.
– Сома, наверно, – решила Агнес сама. – Он всегда сома этого ждал.
Йост вышел из дома, когда солнце село за бугор и вода из жёлтой сделалась серой.
Он прошёл мимо самого крыльца, где она сидела, и Агнес в окне не пошевелилась: она ждала этого весь вечер, как ждут боли в зубе. Тень прошла по ступенькам, в двух шагах, по доскам, по земле, как проходит тень человека, идущего мимо лампы, только никто мимо лампы не шёл, и вместе с тенью прошло её бормотание.
Потом тень оказалась у сарая, и там перестала жевать корова. Потом она стояла стоймя на срубе колодца, и отбрасывать её было некому. Она не шла и не переступала – она просто была там, где была, а через минуту оказывалась ниже: на полосе, у ивы, а потом у самой воды, там, где кончалась трава и начинался песок. Там она легла головой к реке и больше не двигалась.
Вот и всё. Он пришёл ждать, и мы пришли ждать вместе с ним.
Катарина встала со ступеньки, с квоком, и пошла вниз.
Внизу пахло рекой сильнее, чем наверху, и вода в темноте разговаривала сама с собой у корней ив. Лодка лежала носом на песке в десяти шагах от тени, и старик уже сидел у воды с курицей на коленях, а Умбер стоял у кормы.
Катарина остановилась в трёх шагах от тени. Ближе к незнакомому человеку не подходят, а дальше стоять было бы уже не рядом.
– Добрый вечер, сударь. – Она говорила негромко, потому что с поднятыми полагается разговаривать, чтобы они стояли спокойно и не пугались, если тени вообще способны пугаться. – Катарина Тэрн. Я здесь по просьбе вашей супруги. Мы сейчас выйдем на воду за вашим сомом.
Тень не шевельнулась. Она бормотала ровно так же, как бормотала днём у печи: без начала и без конца, и слов в этом по-прежнему не было.
Катарина вслушалась ещё раз, из одной вежливости, и опять не разобрала ничего.
Тогда она сделала шаг, потом второй и села на песок рядом с ним – садиться на землю она за эту неделю выучилась отлично.
Простите, сударь. Я к вам непозволительно близко, но иначе вас не слышно.
У печи он говорил в стену, и стена забирала половину. Здесь он лежал головой к реке и говорил в воду, а она сидела с той стороны, куда он говорил, и на всём берегу стояла такая тишина, что слышно было, как под кручей отваливается песок.
И бормотание рассыпалось на куски и сложилось.
– Дождусь, – сказала тень реке.
Катарина не шелохнулась.
Слово было одно, ясное и спокойное, и повторяла его тень столько раз подряд, что оно давно перестало быть словом и сделалось звуком, – а теперь снова стало словом.
Дождусь. Вот что он говорит. Мужик с рыбной телегой так и сказал нынче утром: всё, мол, говорил «дождусь». Агнес слушает это третью неделю и не может разобрать, а я разобрала – здесь, у самой воды, с третьего раза и сидя на песке.
– Дождётесь, – пообещала она тени и пошла к лодке.
«Леди не рыбачат».
Катарина села на корму и стала рыбачить.
Умбер грёб без единого лишнего движения, глядя куда-то поверх всех голов, и лодка шла от берега прямо, как по коридору. Старик на берегу держал верёвку, а на другом её конце, за кормой, плыла курица.
Она держалась на воде лучше, чем можно было ожидать от курицы, и кричала так, что в деревне залаяли собаки. Лотти сидела на носу с квоком, свесив руку, и била по воде: под гнутой ложкой квока в воде что-то хлопало, как пробка из бутылки, только громче и глуше, и уходило вниз, в темноту.
Тень на песке подняла голову на этот звук.
Он слышит. Двадцать лет слышал. Сударь, сегодня за вас бьёт другая рука, но квок ваш.
Квок хлопал и хлопал, курица кричала, а вода под лодкой была чёрная и не отвечала ничем.
– Он идёт, – шептала Лотти. – Он снизу идёт, я знаю, он всегда снизу, все говорят…
Он не шёл.
Час спустя курица охрипла, замолчала и плыла теперь за кормой так, как плывут по течению взрослые люди, которые всё про себя поняли. Квок хлопал, а Умбер держал лодку на месте, под самой кручей, где вода была чернее всего и глубже всего. Катарина смотрела в воду с самым неприличным вниманием и не видела ничего, кроме воды.
Сударь, если вы там, покажитесь. Один раз. Вас ждёт человек, и ждёт дольше, чем вы живёте.
– Не идёт, – обиделась Лотти. Она положила квок на колени. – Он к Йосту не шёл и к нам не идёт. Он гад.
– Лотти.
– А давайте я его укокошу? – Она сказала это просто, между делом. – Он всплывёт. Они всегда всплывают. Йост посмотрит, и всё. Я быстро.
Катарина открыла рот, чтобы сказать «нельзя», и не сказала, потому что уже смотрела на кручу, на тень у воды и прикидывала, сколько от кручи до берега, чтобы Йосту было видно.
Удивления не было никакого, и это Катарина за собой отметила. Предлагала Лотти такое уже в четвёртый раз: в Эльзене – соседей, в Ольмаре – жреца, днём у колодца – снова жреца, а теперь вот сома. Соседи и жрец были люди, на этом разговор всякий раз и кончался. А сом человеком не был.
Дед лорда Ауреля травил лис верхом и со сворой, и никто во всём Керре не находил в этом ничего дурного, а лиса, между прочим, никого не топила и коз не таскала. Стало быть, это не убийство, а охота. Просто охота на сома.
Объяснение вышло такое удобное, что она осмотрела его дважды и ни одной прорехи не нашла.
– Извольте. – Так дома распоряжались подать карету.
Лотти не переспросила, только гаденько захихикала, а после полезла из-под юбки за чем-то, привязанным к ноге, и это оказался нож, короткий и тёмный, и Катарина впервые задумалась, давно ли он там висит. Потом Лотти отвернулась к воде, и тут Катарина увидела и всё остальное, потому что в темноте она видела всё.
Лучше бы не видела.
С лицом у Лотти делалось что-то нехорошее – не страшное, а некрасивое: рот сделался длиннее, чем положено рту, зубы под губой перестали помещаться, пальцы, сжимавшие нож, вытянулись длиннее, чем вытягиваются пальцы, а локоть, которым она упёрлась в борт, согнулся не в ту сторону, в какую гнутся локти. Длилось это недолго, как у человека, который вот-вот чихнёт и всё никак не чихнёт. Лотти знала, что с ней делается, и потому не оборачивалась.
– Вы не глядите, – попросила она в воду. – Ладно?
Пара капель. Сильвен сказал: пара капель.
– Не гляжу.
Катарина смотрела на кручу. Лотти перевалилась через борт спиной, чтобы не показывать лица, и вода закрылась над ней без всплеска.
Стало тихо: хлопать по воде было больше некому.
Первый раз Лотти вынырнула далеко, за ивами, там, где река поворачивала: тёмная голова на тёмной воде, и слышно было, как она дышит, жадно и всем ртом. Потом голова ушла вниз.
Второй раз она вынырнула ближе, у самой кручи. А в третий раз вода головы не отдала, а просто ударила снизу в дно лодки, так, что Умбер выронил весло, а Катарина схватилась за борт, и под дном что-то ухнуло, глухо и тяжело, и прошло под ними к середине реки.
– Умбер. К берегу.
Он вытащил лодку носом на песок и остался при ней, а старик выбрал верёвку и вытянул курицу. Курица стояла на песке мокрая, живая и смотрела на всех с большим сомнением, и впервые за всё их знакомство Катарина её понимала.
Целая. Стало быть, лодка остаётся при вас, сударь.
Оставаться на воде, под которой ходило такое, было нельзя, а ждать на берегу было можно, и она ходила по песку от лодки до тени и обратно, десять шагов туда, десять назад, и считала не шаги, а всплытия.
Голова показалась за ивами. Голова показалась под кручей, и вода ударила в кручу, и с кручи посыпался песок. Потом долго не было ничего. Потом голова показалась у самого берега, шагах в трёх, и Лотти проговорила оттуда, из воды, сорванным голосом:
– Там внизу дядьки. Много. Их течением держит, они стоймя стоят.
И она ушла под воду, не дожидаясь ответа.
Вот куда река их и девала. Все, кто брался ловить этого сома, стоят у него под кручей, и держит их не земля, а вода. Значит, она там не с рыбой. Она ныряет к людям, и ныряет опять, и разрешила ей это я. «Извольте», – сказала я.
Тень лежала головой к реке и говорила своё слово, старик сматывал верёвку, курица сохла, а Катарина стояла посреди всего этого. И во всей этой ночи, как в Хольме, как у Гретты, ей опять было нечего делать, только ждать, а ждать она ненавидела так, как ненавидела в детстве конец обеда, когда взрослые ещё разговаривают.
Тогда она села на нос лодки и открыла тетрадь: смотреть на воду и ничего при этом не делать было ей уже не под силу.
Знак она помнила и так: пять линий и поперечная, стрелка от левой, спор на полях. Над знаком, крупно и с нажимом, рукой Фолька стояло слово. Она видела это слово раз пять и ни разу не прочла, потому что считала его именем: знаки, думала она, зовут по мастерам, как блюда зовут по поварам, и тот, кто придумал этот, звался как-то так, по-деревенски – Дистау.
Это было не имя, а слово, и стояло оно не только над знаком.
Ниже, под самым знаком, шла строка старыми буквами – теми самыми, которыми госпожа Клотильда писала на доске стихи, – и первым в строке стояло оно же.
Distaw. Gorwedd. Cwsg. Gorffwys. Nos da.
Что эти слова значат, в тетради не было сказано ни единым словом. Там вообще нигде этого не было: ни на полях, ни в спорах трёх покойных рук. Было сказано, какой знак чертить, было сказано, что читать и кому это кладёт, – и всё, как в поваренной книге, где пишут «взять пряностей на два пальца», а какие они и чем пахнут, знает всякая кухарка и без книги.
Катарина прочла строку, потом прочла ещё раз, губами.
Это же стихи.
За кручей плеснула вода. Катарина подняла голову, нашла глазами тёмную макушку, дождалась, пока та уйдёт вниз, и вернулась к странице.
Никто ей этого не переводил. Это был тот самый язык, на котором к папиным именинам полагалось выучить наизусть восемь строк про ночь и звёзды и прочесть их в гостиной, стоя у клавесина. Госпожа Клотильда вела указкой по доске и не позволяла перейти к следующему слову, пока не выйдет это.
«Ещё раз, дитя моё. Gorffwys. Вы проглатываете конец, а конец здесь и есть смысл».
Я его тогда ненавидела. Оно не помещалось в рот.
«Оно прекрасно помещается, дитя моё. Это у вас не помещается терпение».
Катарина перевела строку про себя, слово за словом, как переводила у доски: тишина, ложись, спи, отдыхай, доброй ночи.
А старик, который вывел над этими стихами «Дистау» крупно и с нажимом, выговаривал их по буквам и не знал, что говорит. Знак назывался по первому слову. И всё это заклинание, от которого Матис лёг, было, если перевести его на язык гостиной, пожеланием доброй ночи.
Пять слов, и сперва левой. Что же, это я умею с трёх лет.
Вода под кручей молчала дольше, чем ей хотелось, а потом плеснула опять, и Катарина опять дождалась и только тогда дочитала страницу до низа.
А ниже, аккуратной рукой того, первого, кто завёл тетрадь, было написано, что и как делать: «Чертить у ног, окованным концом, по сухому. Читать не спеша. Кладёт того, кого отпустили свои, а кого не отпустили, тот стоит».
Написано. Написано пятью ямами и одним пальцем раньше, чем я догадалась до этого сама и выдала Агнес за своё. Сударь, вы могли бы написать это покрупнее.
А на полях, мелко и вежливо, той самой рукой, которая писала «руку держишь высоко», было прибавлено: «Тому, у кого тела нет, – с конца».
Тела у Йоста не было: тело лежало на бугре, под землёй, а на песке лежала одна его тень. Значит, приписка была как раз про него.
С конца чего – знака или слов? Наверное, слов: знак-то с конца не прочтёшь.
Она развернула строку задом наперёд – Nos da. Gorffwys. Cwsg. Gorwedd. Distaw. – и повторила это трижды, губами, пока не перестала спотыкаться. Вот что она сделает на рассвете, когда Лотти вынесет ему сома: начертит знак у воды, у его ног, которых нет, и прочтёт с доброй ночи, то есть задом наперёд. Прощаться так она тоже умела – так прощаются с гостем, который всё равно не уйдёт.
Голова Лотти показалась под кручей, и снова стало тихо.
Она перевернула страницу, просто чтобы посмотреть следующую. Там была звезда: шесть линий, и над ней опять слово рукой Фолька. Прочесть это слово она не успела.
Потому что на бугре, между крестами, встал огонь.
Поднялся он не так, как поднимается костёр, – не снизу и не понемногу, а разом, из разрытой могилы, столбом, и в столбе трещала смола.
Катарина поднялась, и тетрадь упала на песок, и она её не подняла.
Кости. Он же сказал: кости. Днём, при всех, при мне – сказал.
Наверху ударилась о косяк дверь, и закричала Агнес, и по деревне пошли двери, одна за другой. На бугор бежала вся деревня: в подштанниках, с чем попало, с вилами, с вёдрами, и первым бежал Тиль: у колодца он тоже говорил первым. Против огня люди стояли чёрные, как кресты, и кричали.
Между ними и огнём стоял Ансель – с факелом в одной руке и с окованной палкой в другой, отступив на шаг от жара. У ног его стояло ведро, чёрное, в потёках, и лопата торчала в отвале, и руки у него были в земле по локоть. Она видела это с песка так же ясно, как видела бы через стол.
И он читал.
Он читал громко, нараспев, не глядя на людей за спиной и не сбиваясь, и голос его доходил до воды ровно, как доходит голос со службы через открытые двери. Она разобрала не всё, но то, что разобрала, было такое: «…и да не будет ему возврата… и да не примет его земля…»
Значит, прошёл он низом, ивняком под самой кручей, где с воды его не видно, – а они все трое смотрели в воду. Пока она рыбачила.
От воды до бугра было сто шагов, и эти сто шагов она знала наизусть.
Добежать. Встать между ним и могилой. При леди он не станет… Станет. Он уже стоит и жжёт.
Вода под кручей ударила в берег, и с кручи посыпался песок.
Он дождался, пока мы все уйдём на воду, и зашёл с той стороны, откуда нам его не видно. Умно, господин жрец. А теперь считайте со мной: сто шагов туда, сто обратно. Пока я добегу, там будет одна зола, а здесь в это самое время выйдет сом. И знак положить будет некому, и Йост останется стоять у воды до самых холодов.
Катарина не побежала. Она осталась стоять на песке спиной к бугру, лицом к чёрной воде, и это было самое трудное из всего, что она делала за эту неделю, считая гроб.
Рядом на песке лежала тень и говорила своё слово. Над ней, на бугре, горели кости того, чья это была тень, и она об этом не знала. Она ждала сома.




























