444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Григорий Павленко » Леди не разваливаются (СИ) » Текст книги (страница 3)
Леди не разваливаются (СИ)
  • Текст добавлен: 20 ноября 2026, 09:00

Текст книги "Леди не разваливаются (СИ)"


Автор книги: Григорий Павленко



сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц)

Глава 3. Некроманты только дурят

Глава 3. Некроманты только дурят

Люди.

Целое поле людей, и у каждого в руке огонь, и все идут к ней. Катарина взялась за перчатку и потянула её выше запястья, хотя тянуть было некуда.

Наконец-то.

У людей есть дома, лошади и дороги. Людям объясняют, что вышло недоразумение, и люди немедленно принимаются его исправлять – так устроены приличные люди, а других она пока не встречала. Кроме Аурелей, разумеется.

– Умбер. Мешок в левую руку, – распорядилась она. – И встань на шаг позади. Нас будут разглядывать.

Разглядывать было что. Юбка разорвана по шву, подол в глине, перчатки погибли обе, и ко всему она стояла посреди дороги с чужим посохом, как пастух.

Ничего. Спина. Подбородок.

Огни подошли ближе, и стало слышно, что они разговаривают.

– …а я говорю, надо было ещё засветло!

– Цыц. Идите ровно.

Огни разошлись в стороны, обходя её справа и слева, и Катарина поняла две вещи сразу. Первая: это не за ней. Вторая: у них вилы.

Вилы, косы, топор на длинной ручке, колья, обструганные наспех, белым концом вверх. У передних фонари, у задних факелы, и всё это качалось, дышало и пахло дымом и овчиной.

Ай.

– Стой! – крикнули из-под огней.

– Стою, – ответила Катарина, потому что стояла.

Круг сомкнулся. Женщина в платке протолкалась вперёд и сунула ей фонарь прямо в лицо, так близко, что в стекле качнулся её собственный подбородок.

– Сударыня. – Катарина отвела фонарь двумя пальцами, как отводят чужую вилку. – Вы мне светите в глаза.

Женщина фонарь не убрала. Она посмотрела на платье, на глину, на посох, потом за её плечо и отшатнулась так, что фонарь мотнуло.

– Мертвяк!

Толпа шагнула назад вся разом и разом выставила вилы, и Катарина обнаружила, что стоит в пустом кругу, а в двух шагах от неё блестят четыре зуба навозных вил, направленные ей в живот.

Умбер шагнул вперёд.

Он не торопился и не шумел, он просто оказался между ней и вилами. Четыре зуба пришлись ему как раз вровень с платком на голове.

– Умбер. Назад.

Он не двинулся.

– Умбер, – повторила Катарина и взяла его за плечо. – За меня. Будь любезен.

Плечо под ливреей было твёрдое, как ножка стула. Она переставила своего дворецкого, будто вазу, и вышла вперёд сама, и сделала это раньше, чем успела подумать.

А потом подумала: Они же его сожгут.

– Это мой дворецкий, – объявила она в огни. – Его зовут Умбер. Он служит нашему дому тридцать лет и ни разу никого не съел.

Парень с вилами держал их ровно и смотрел серьёзно.

– Он мертвяк.

– Он гоблин.

– Так тем более!

Помилуйте, сговорились они все, что ли?

– Стойте, где стоите.

Голос был молодой, и «стойте» этим голосом говорят лошадям и детям. Огни раздались, и вперёд вышел человек со смоляным факелом.

Он был молодой, крепкий, светловолосый, с обветренным лицом и крестьянскими руками. Ряса подпоясана коротко, по-рабочему, на боку на цепочке – что-то медное, чего она никогда не видела вблизи и узнала только по звуку.

Церковное.

Папа говорил о церковных редко и коротко, как говорят о соседях, с которыми не ссорятся, но и в гости не зовут.

Человек с факелом поднял руку, и вилы опустились. Не все, но многие.

– Я Ансель, жрец Церкви Создателя, – представился он громко, на всё поле. – Кто вы и откуда идёте?

Наконец-то.

Катарина подобрала юбку, уже не выбирая, где почище, и присела ровно настолько, насколько приседают перед человеком, чьё имя услышали через головы шести мужиков с вилами.

И выпрямилась.

И ничего не сказала, потому что сказать было нечего. Их не представили. Он назвал себя деревне, деревня держала колья, а третьего лица, которое произнесло бы «сударь, позвольте вам представить», тут не имелось совершенно.

Умбер, разумеется, молчит. Умбер у нас теперь красноречив, как комод.

– Я вас спрашиваю.

– Господин староста. – Катарина повернулась к пожилому в грубой куртке, который один во всей толпе стоял с непокрытой головой и держал шапку в руке. – Будьте любезны, объясните господину жрецу, что мы идём с той стороны и что ни малейшего вреда никому не желаем.

Пожилой помял шапку в руке и оглянулся на жреца.

– Так он… это… он слышит.

– Разумеется, слышит. Он в двух шагах.

– Так чего ж я буду ему сказывать, коли он слышит?

– Того, – терпеливо объяснила Катарина, – что нас с ним никто не представил.

Деревня переварила это молча.

В задних рядах шёпотом спросили: «Чего-чего?» – и так же шёпотом ответили: «Тихо ты. Городская».

Староста надел шапку, снял её снова и, кажется, на этом окончательно сдался.

– Гаспар я, – представился он ей, раз уж пошло такое дело. – Староста здешний. Хольм наша деревня, вон за полем. А это, барышня, отец Ансель из Ольмара. Его Клем привёл.

– Благодарю вас, господин Гаспар. Очень приятно.

Приятно ей было до самых пяток. Сердце, правда, не отозвалось – сердце в ней вообще больше ни на что не отзывалось, – зато отозвалось всё остальное.

– Катарина Тэрн.

Гаспар покивал.

– Не слыхали.

– Дом Тэрн, – прибавила она. – Мы держим земли за горами, в двух днях от Керра.

– Не слыхали, барышня. – Гаспар развёл руками с искренним сожалением. – Гор у нас отродясь не было.

Глушь.

Из глуши она выедет каретой, а карета в деревне непременно найдётся.

– А вы, господин Гаспар? Куда вы идёте всей деревней на ночь глядя?

– На старое кладбище, барышня. – Гаспар вздохнул. – Жечь.

Катарина посмотрела на вилы, на колья, на фонари. За спинами у задних она только теперь разглядела вязанки хвороста и бочонок, который двое несли на палке.

– Кого жечь?

– Да кто там встал. Третью ночь ворочается, овец распугал, скотина к лесу не идёт. Ждали-ждали человека, а его всё нет и нет. Ну и пойдём сами, чего ждать.

Это я. Третью ночь ворочается – это про меня, и жечь они идут меня.

– В таком случае мне нужна карета. Или телега, я не привередлива.

– Куда ж вам ехать-то на ночь глядя?

– В Керр.

Гаспар посмотрел на неё бережно, как смотрят на человека, у которого нехорошо с головой, но который хорошо одет.

– Барышня. Вы откуда идёте?

Вот тут ей и надо было соврать.

Врать Катарина не умела.

Не из добродетели – добродетель тут была ни при чём. Дома врать было незачем и некому. Папе она рассказывала всё сама, Ирис читала по лицу, а госпожа Клотильда на всякую неправду отвечала одним: «Дитя моё, посмотрите на меня». К двадцати одному году у неё был богатейший опыт молчания и никакого опыта вранья.

А сказать правду было нельзя.

Правда была такая. Она вылезла из могилы на старом кладбище, куда эти люди как раз и шли с вилами. Мертвяк с мешком – её дворецкий. А человек, которого они ждали, лежит в её собственной могиле. Даже в её изложении это звучало неважно. В изложении женщины с фонарём – много хуже.

Хорошо. Что-нибудь простое.

– Мы едем из Керра.

– Едете, – повторил Гаспар.

– Ехали.

– На чём?

– В карете.

– А карета где?

Действительно.

– Карета осталась. – Катарина показала посохом куда-то за спину. – Позади. Немного позади.

– Барышня. – Гаспар глядел на неё теперь очень внимательно. – Вы ж только что сказали, что вам в Керр надобно.

– Надобно.

– Так вы туда едете или оттуда?

– И туда, и оттуда.

Парень с вилами переступил с ноги на ногу.

– Это как же?

– Кругом, – объяснила Катарина.

Кругом. Я сказала «кругом».

Она услышала себя со стороны, и дело было плохо. Умбер рядом стоял прямее обыкновенного, и неодобрение шло от него такое ровное и непроницаемое, что его, кажется, чувствовали даже вилы.

Не смотри на меня.

– Так вы с дороги шли? – подал голос кто-то сзади. – Так дорога-то вон где.

– А она тропой шла.

Клем стоял чуть в стороне ото всех, невысокий, в шапке до бровей, и глядел в землю у её ног.

– Я её видел. С просеки. Она с погоста шла, и этот с ней.

Огни качнулись. Вилы, которые было опустились, поднялись обратно.

– Тропа-то оттуда одна, – тихо прибавил Клем в землю.

Вот теперь Катарине стало страшно.

Страх вышел странный, без горла и без холода в животе. Всё это, оказывается, делало сердце, а сердце больше ничего не делало. Она очень ясно видела, что сейчас может случиться, и была с этим совсем одна, без всякой помощи изнутри.

Пальцы у неё были ледяные. Впрочем, с утра они такие всегда.

Хворост был в десяти шагах, за спинами. Вязанки так и не поставили на землю.

– Я была на кладбище.

В толпе кто-то втянул воздух.

– Я упала. В яму, – прибавила она, потому что это тоже была правда. Правды становилось всё больше, а помогала она всё меньше.

– В какую?

– В открытую, – ответила Катарина после паузы.

– Их там семь десятков, барышня, – с уважением напомнил Гаспар. – И все закрытые.

Госпожа Клотильда, скажите что-нибудь.

Госпожа Клотильда не ответила ничего, потому что правила на этот случай у неё не было. Девица в её правилах не объясняла мужикам с вилами, в какую именно могилу она упала.

– Я вам всё объясню, но не здесь и не так. Это разговор, который ведут сидя.

– Ты чего с ней разговариваешь? Ты глянь на неё. Она в земле вся.

– Это, сударыня, глина.

– А рука?

Женщина крепко взяла её за руку обеими своими, шершавыми и пахнущими печкой, раньше, чем Катарина успела сообразить, что происходит, наклонилась и прижалась к её перчатке губами.

Катарина замерла.

Так руку девице не целуют. Тем более в перчатке. И уж совсем – в перчатке, побывавшей в могиле. Всё это она успела подумать и даже набрать воздуху, чтобы возразить.

Возразить она не успела.

– Ледяная! – Женщина отпустила руку и попятилась. – Люди добрые, у ней рука ледяная!

Ну вот.

– Некромантка, – объяснили в задних рядах. – Они все такие.

Тишина продержалась столько, сколько нужно, чтобы шесть человек переглянулись.

– Так вы, барышня, от мастера-некроманта? – Гаспар шагнул вперёд, и шапка у него опять оказалась в руке. – Из Ольмара?

Катарина набрала воздуху для ответа.

И не ответила.

«Нет» здесь означало вилы. «Да» было бы враньём, а врать она, как выяснилось за последние две минуты, не умела совсем. Оставалось третье – то, чему её учили с семи лет и в чём ей не было равных.

Она промолчала.

Она промолчала красиво, чуть наклонив голову, с тем выражением, с каким за столом пропускают вопрос, на который дама отвечать не обязана. Посох она при этом переставила поудобнее, а книгу прижала к груди переплётом наружу.

Деревня посмотрела на посох. Деревня посмотрела на книгу.

– Ох ты ж, – выдохнул кто-то.

– Я ж говорил, придут!

– Гаспар, гляди, у ней и книга!

– Да вижу я, что книга!

Я не сказала ни одного слова неправды, – отметила Катарина, и от этого ей стало почти хорошо.

– Вы её, барышня, простите. – Гаспар кивнул на женщину с фонарём. – Мы тут три дня как на иголках. Вас, стало быть, в Ольмаре и послали?

Она опять промолчала.

Второй раз дался хуже. В первый она молчала, потому что не знала, что сказать. Во второй – потому что знала и не говорила, и гувернантка где-то там, в глубине, поджала губы.

– Довольно.

Жрец всё это время стоял с факелом и слушал их так, как смотрят на работу, которую делают неправильно.

– Она не ответила ни на один ваш вопрос. – Жрец повернулся к Гаспару. – Вы заметили? Ни на один. Вы спросили – она промолчала. Вы сами за неё договорили, и она опять промолчала.

– Дык посох же.

– Посох можно срезать в лесу.

Он повернулся к ней. Огонь в его руке шипел и капал смолой, и над пламенем дрожало сухое тепло. Видно было, что оно есть, а на своём лице она его не чувствовала.

Она украдкой поднесла ладонь ближе.

Ничего. Совсем ничего, как от нарисованного огня.

Так.

Она убрала руку и сложила обе перед собой.

– Я скажу вам, кто она. – Он говорил не ей, а всем, и злости в голосе не было ни капли, отчего слушать его было ещё неприятнее. – Она идёт с погоста ночью. Она в земле по самый ворот. Она молчит, когда её спрашивают. И у неё палка и книга, и завтра она возьмёт с вас курицу за то, что помашет палкой над вашими могилами, и уйдёт, и мертвец ваш как ходил, так и будет ходить. Некроманты только дурят людей. Всегда дурили.

Толпа загудела, и гул был нехороший.

Он ведь не злится. Катарина удивилась. Он просто уверен.

Уверенные ей попадались. Леди Гортензия была уверена, что у них дома едят человечину, и ужин всё равно состоялся. Только леди Гортензия держала перчатку, а этот держал факел, и позади него стояла деревня.

– Господин Гаспар. Передайте господину жрецу, что палкой я не машу.

Дальше говорили про неё, при ней и через её голову, как папа и Ирис говорили за столом о кухарке.

– Так пущай идёт с нами.

– И пущай покажет.

– Отец Ансель, а если она правда от мастера?

– Тогда пусть она сделает это при всех, и я первый попрошу у неё прощения.

Деревня нашла, что справедливо.

Превосходно. Теперь у них есть и жрец, и некромантка. Не выйдет у одного, выйдет у другого, а вил и факелов хватит на любой исход.

– Значит, так, барышня. – Гаспар опять снял шапку. – Мы вас проводим.

– Куда?

– На погост. Тут недалече, часа полтора ходу.

– Благодарю вас. – Катарина наклонила голову. – Я была там сегодня, и с меня довольно. Я предпочту избу.

Вилы не двинулись. Никто ими даже не шевельнул. Они просто стояли слева, справа и немножко сзади, и от этого воздух сделался плотный, как в тесной прихожей.

Ах вот как.

– Дело недолгое, – ласково пообещал Гаспар. – Вы там пошепчете, что у вас положено, а мы поглядим. А потом уж и в избу. И покормим.

Да как вы смеете.

Это она подумала, глядя в его доброе морщинистое лицо. А вслух сказала другое:

– Я на ночь не ем.

– И то дело.

– С вашего позволения, я хотела бы сначала распорядиться о телеге.

– Утром, барышня. Всё утром.

Она посмотрела на вилы. Вилы никуда не делись.

«Леди не ходят на кладбище ночью».

А днём, стало быть, можно.

Она перебрала всё, что у неё было: назвать имя (не слыхали), потребовать хозяина дома (хозяин стоял перед ней с шапкой в руке), заплатить (нечем), уйти (кругом люди с огнём), заплакать (тоже нечем). Дома, когда к столу подавали не то, а переделывать было поздно, выручало одно средство.

Она соглашалась первой.

– Хорошо. Мы идём. Но пойдём по-людски, а не гурьбой. Господин Гаспар, вы рядом со мной. Господину жрецу скажите, чтобы шёл впереди, у него огонь. Женщины и дети в середину. Те, у кого вилы, позади, и держите их, будьте любезны, зубьями к земле, иначе кто-нибудь оступится и проткнёт соседа.

Деревня посмотрела на неё.

И построилась.

Не сразу и не очень ровно, с толкотнёй и с «да куда ты прёшь», но построилась и пошла. Впереди шёл огонь, за огнём она, по бокам фонари, а сзади вилы зубьями вниз.

Так.

Ей стало спокойнее, потому что с людьми, которые идут в порядке, уже можно разговаривать.

Ночь была ясная, тихая и до неприличия красивая.

Над полем стояли звёзды, каких из её окна не было видно никогда, потому что мешали яблони. Трава по обе стороны тропы шуршала и пахла. Впереди качался факел, и от людей назад по тропе тянулись большие мягкие тени.

Пришлось напомнить себе, что её ведут под вилами и радоваться нечему.

Помогло ненадолго.

– Барышня, а вы не серчайте, – попросил Гаспар сбоку. – Мы люди тёмные. У нас тут третью неделю такое.

– Какое?

– Да встают. – Он махнул рукой в темноту. – То у Вейде встал, то у нас. Ходят да пакостят: людей пугают, скотину гоняют. Бабы к колодцу поодиночке не ходят.

– И часто у вас так?

– Отродясь не было. Дед сказывал, при нём раз было. Так то дед.

Коза шла за Умбером.

Катарина заметила её не сразу. Та вынырнула из-под чьих-то ног, обошла двух баб и пристроилась Умберу в ногу. Умбер шёл с мешком и не оборачивался. Коза смотрела на него снизу вверх.

– Это Мадам, – с гордостью объявил маленький седой старичок, которого подтолкнули вперёд. – Она к мертвякам привычная.

– К мертвякам?

– Так я пастух. Я их первый и услыхал.

Пастух. Тот самый.

– Расскажите. – И это она сказала совершенно искренне.

Старичок расцвёл, ведь за три дня он рассказывал это раз тридцать и готов был ещё столько же.

– Гоню я овец вечером мимо погоста. И слышу – ворочается. Прямо в земле, под дёрном. Я ухо приложил – а она там ходит.

– Она?

– Ну, оно, – поправился пастух. – Мы ж не видали кто. Третью ночь ворочается. Овцы упёрлись, ни в какую. Я, барышня, овце верю больше, чем себе.

Катарина слушала свою могилу в чужом изложении, и занятие это оказалось удивительное. Выходило, что она ворочалась три ночи, что её слышали и что она распугала овец.

Три ночи.

К себе это не примерялось никак. Она легла спать после чашки липового цвета, а проснулась сегодня утром, и между этим не было ничего.

Старик тоже говорил про три ночи. Ему наврали в деревне, деревне приврал пастух, а пастуху овцы.

Овцы врали особенно нагло.

– А в Ольмар вы посылали? – спросила она.

– Посылали, – угрюмо ответил кто-то сзади.

Клем шёл предпоследним и по-прежнему смотрел себе под ноги.

– Я и ездил. Три дня туда, три обратно. Нашёл, где у них сидят. Сидит такой красивый, в кресле, и не встаёт. Я говорю: у нас, мол, беда. А он: хорошо, пришлём кого-нибудь. И всё.

– И что же?

– И ничего. Никого не прислали. – Клем помолчал. – Я обратно шёл, а отец Ансель у нас на дороге как раз. Он и говорит: чего вам ждать, пойдёмте сами сделаем.

– Некроманта ждать можно до самой зимы, – не оборачиваясь, отозвался жрец впереди. – А церковь придёт всегда, и с вас за это не возьмут ни курицы.

Катарина промолчала в третий раз за вечер, и на этот раз молчание вышло тугое, как перетянутый узел.

Прислали. Вам его прислали, господин жрец. Он шёл сюда пешком, с мешком и с книгой, и ноги у него уже не держали, и он умер на кладбище, не дойдя до вашей деревни, и я его похоронила. А вы идёте его жечь.

Она перехватила посох и пошла быстрее.

Глава 4. Для верности

Глава 4. Для верности

До погоста оставалось с полчаса ходу, и Катарина решила потратить их с пользой.

– Господин Гаспар. Далеко ли отсюда до Керра?

– До чего?

– До Керра, – повторила Катарина. – Это город. Там государь.

– А. – Гаспар поскрёб под шапкой. – Не, барышня. Про такой не слыхали. Мы дальше Эльзена и не ходим. Эльзен вон, два дня. А там мельник, тот бывалый: в городе был. Три раза.

– А город – это Ольмар?

– Ольмар, барышня. Он за Эльзеном, по той же дороге, ещё день, а то и полтора. Туда вон Клем и ездил.

Мельник.

Мельника она запомнила крепко. Впереди, за чёрной стеной леса, её ждало кладбище, на котором она провела сегодня самое ужасное утро в своей жизни и самые, если честно, содержательные полдня.

Ночью кладбище выглядело лучше, чем утром.

Утром было видно, что за ним никто не ходит. Ночью остались тёплые пятна фонарей, длинные тени и люди, которые вдруг заговорили вполголоса.

Её яма была третьей от края, и её нашли сразу.

– Вот она! – крикнул парень с вилами. – Свежая!

Свежую землю увидели раньше, чем она успела их отвести. Холмик был неровный, придавленный сверху ладонями – это она сама придавливала, – а рядом, у берёзы, лежали доски от её гроба, одна к одной.

Деревня столпилась вокруг и задышала.

– Разрыта.

– Так она ж и разрыта. Оттуда и вылезло.

– А закопал кто?

– Дык…

– Тихо все. – Пастух поднял руку.

Его пропустили вперёд с уважением. Старичок отдал кому-то шапку, встал на колени у самого края, лёг щекой на дёрн и приложил ухо к земле – так слушают, не бежит ли вода под полом.

Катарина следила за этим с интересом, какого сама от себя не ожидала. Её собственную могилу слушали при ней, ночью, тридцать человек, и никто, кроме неё, не находил в этом ничего особенного.

– Тихо, – объявил пастух наконец. – Лежит.

– А там? – Парень с вилами показал на соседний холмик.

Пастух переполз на два шага и приложил ухо снова. Слушал долго и добросовестно.

– И тут тихо, – сказал он. – Тут старый Ламберт. Он и живой-то молчал.

Жрец воткнул факел в землю у края ямы. Пламя пошло вбок, и тени на лицах поехали.

– Возьми лопату. – Жрец кивнул парню с вилами. – Разроем и посмотрим, кто там.

– Нет.

Катарина сказала это негромко и оказалась между факелом и холмиком раньше, чем успела подумать, что делает. Посох она держала перед собой, как держат зонт, когда на него опираются, а не когда им грозят.

Точно так же утром встал Умбер – между ней и стариком, собиравшимся её упокоить.

– В этой могиле лежит человек. Его звали Фольк. Он умер сегодня утром, вон на том камне, у него не стояли ноги. Я похоронила его сама.

Стало очень тихо. Где-то за берёзами в третий раз за день закричала птица.

– Так это… – Гаспар снял шапку. – Это ж не наш! Наши все дома.

– Он не ваш. Он шёл к вам.

– Мастер, что ли? – тонко спросил кто-то.

– Мастер. Которого вы ждали. Ему обещали курицу и хлеб.

Деревня молчала. Женщина с фонарём подтянула платок и стала смотреть в сторону. Клем тоже снял шапку, медленно, будто она была тяжёлая. Это он ездил за стариком и не привёз его.

– Он умер посреди фразы, – прибавила она, потому что молчать было хуже. – Я обещала ему, что его больше никто не потревожит.

– Его никто и не тревожит.

Жрец стоял по ту сторону факела, и лицо у него было спокойное и терпеливое, как у человека, которому предстоит объяснить очевидное.

– Мы разроем и сожжём. Того, кто в яме, и вещи его, и тех, кто лежит рядом. Здесь встало – значит, здесь и жечь.

– Он мёртвый.

– Мёртвые тут все. В том и дело.

– Он умер сегодня утром, сударь. Он не вставал и не встанет. Он лежит, как положено, в чужой могиле, со своей шляпой в руках, и всё, что ему причитается от людей, – это чтобы его оставили в покое.

– Всякий, кто лежит, лежит, – терпеливо ответил жрец, – пока не встанет.

Какой ужас.

Вчера лорд Аурель при всём столе назвал Бертольда существом – из брезгливости, а брезгливость дело поправимое, из неё выходят, поев супу. Этот говорил из порядка, и у него всё сходилось.

Катарина обошла факел, чтобы огонь не стоял между ними, и заговорила так вежливо, как её учили говорить в самых безнадёжных случаях.

– Господин Гаспар.

– А?

– Передайте господину жрецу, что я даю слово. Та… то, что ворочалось здесь три ночи, больше не встанет и не потревожит вас никогда. Ни осенью, ни зимой, ни через год. Я ручаюсь за это, а моё слово стоит дороже вашей курицы.

Гаспар посмотрел на неё, посмотрел на жреца и обречённо повернулся к жрецу.

– Отец Ансель. Она говорит, слово даёт.

– Я слышал.

– И что?

– Слово, – жрец покачал головой, – можно дать любое.

Он поднял факел из земли.

– Пусть покажет. Здесь, при нас. Умеет – пусть сделает то, зачем её позвали. Не умеет – мы сделаем то, зачем пришли.

Деревня загудела одобрительно.

Показать. Ну разумеется, стоят тут давно, а дома недоеная скотина.

Катарина стояла над своей могилой с чужим посохом и думала о том, что показать ей нечего. Из этой книги она прочла сегодня три слова – вслух, над стариком, – и на третьем остановилась, потому что читать чужое над человеком, который сам это писал, нельзя.

– Хорошо.

Что «хорошо»?

– Умбер, свет сюда. Господа, отойдите на три шага и не разговаривайте.

Деревня отошла на три шага и замолчала.

Катарина посмотрела на холмик.

– Сударь, – негромко попросила она, – прошу простить. Я приведу их в порядок и уйду, а вы лежите.

И в эту минуту из соседней могилы появилась костлявая рука, которая схватила её за щиколотку.

Пальцы сомкнулись на ноге поверх туфли. Больно не было, только крепко и деловито, будто её взяли за ногу и собирались за эту ногу куда-то вести.

Дальше она закричала.

Крик вышел короткий, но от души, и ногой она брыкнула назад раньше, чем успела об этом подумать. Из-под дёрна вылезла вторая рука, упёрлась в траву, и из соседней могилы, разваливая её изнутри, стало подниматься что-то большое.

Оно поднялось до пояса и повернуло к ней лицо.

Лицо было наполовину сгнившее и окончательно потерявшее всякий приличный вид.

– Ай, – прибавила Катарина, уже тише.

И ударила его посохом по лбу.

Удар вышел хороший, сверху вниз и от плеча, как выбивают ковёр, когда в доме никого нет и очень хочется. Посох дёрнулся у неё в руках. Голова у мертвеца качнулась, пальцы на ноге разжались, и он сел обратно в свою яму, а потом лёг – ровно, лицом вверх, как ложатся в постель.

И больше не двигался.

На кладбище стояла полная, совершенная тишина.

Одна нога у неё была на весу, посох над головой, причёска набок.

Она опустила ногу. Опустила посох. Поправила причёску.

Постыдно вскрикнула. При тридцати свидетелях.

«Леди не вскрикивают».

Госпожа Клотильда, оно меня схватило за ногу.

«Тем более».

– Прошу простить, сударь, – обратилась Катарина в яму. – Вы застали меня врасплох.

Деревня взорвалась.

– Упокоила!

– Одним махом!

– Видали?! Видали, как она его?!

– Гляди, лежит! Лежит как миленький!

Они хлынули к яме разом, и Катарину оттёрли от края в секунду. Парень с вилами ткнул мертвеца в грудь – осторожно, будто пробовал, не горячо ли. Женщина стукнула его фонарём, и фонарь погас. Кто-то ударил колом. Пастух пнул сапогом, а Мадам, пользуясь случаем, боднула мертвеца с разбегу в бок.

– Господа! Господа, он уже лежит!

– Дык для верности!

– Для верности, барышня!

– Он молчал! – крикнул пастух из-за чужих спин, ни к кому не обращаясь. – Я слушал! Он молчал, барышня!

– Он и живой-то молчал, – напомнил ему сосед.

– Вот и я говорю!

Она отступила и встала прямо, положив обе руки на посох.

Останавливать их было бессмысленно, объяснять тем более. Дома, если гости желали что-нибудь разбить, им давали разбить это до конца, а потом подавали десерт.

Умбер дождался, пока они закончат, спустился в яму и всё поправил. Он сложил мертвецу руки, повернул голову ровно и стряхнул с груди землю, которую туда набросали. Потом выбрался и притоптал дёрн по краю двумя ногами, коротко, как притаптывают клумбу.

Деревня следила за этим с благоговением.

– Обряд, – прошептал кто-то.

– Заговаривает, – согласился пастух.

Он ровняет землю. Он всегда терпеть не мог, когда неровно.

Что делает прислуга, хозяйку не касается, а объяснять посторонним, чем занят твой дворецкий, и вовсе дурной тон.

Жрец стоял с факелом в трёх шагах – там, куда она его отправила.

Он опоздал ровно на столько, на сколько отошёл, и понимал это лучше всех. Кадило висело у него на цепи и не качалось.

Потом он всё-таки подошёл к яме и посветил.

Он смотрел долго, и не на мертвеца, а на посох у неё в руках, на стёртое место, где держали, на сучок, на окованный конец. Он высматривал в нём то, чего там не было, и не находил, и оттого делался всё мрачнее.

– Я не понимаю.

– Господин Гаспар, – начала Катарина.

– Не надо, – жрец поднял руку. – Я слышу. Вы ударили его палкой.

– Посохом.

– И оно легло.

– Оно легло, – согласилась Катарина.

Объяснять ей было нечем. Она честно поискала объяснение и нашла очевидное: посохом по голове – и упокоился. Старик много чего ей сказал, а того, что посохом бить нельзя, не сказал.

Значит, можно.

Знание было крепкое и добытое лично, и Катарина немедленно положила его к себе на полку – рядом с тем, что суп подают справа, а мёртвые лежат.

– Отец Ансель. – Гаспар обеими руками натянул шапку. – Копать не станем. Ни ту, ни эту. Мастера мы у себя помянем, как положено, а барышня слово дала.

Жрец посмотрел на старостину шапку, на яму, на деревню, которая стояла за старостой, и ничего не ответил.

– Отец Ансель! – сказал кто-то из темноты. – А прощенья?

– Чего?

– Дык он сам говорил! В поле! «Пусть при всех сделает, а я первый прощенья попрошу».

– Говорил, – подтвердил Клем.

– Говорил, говорил! Мы все слыхали!

Деревня повернулась к жрецу вся сразу, с тем весёлым и безжалостным вниманием, с каким смотрят, как человек лезет в холодную воду, раз уж сам вызвался.

Он и полез.

– Я сказал – и прошу, – выговорил он, глядя ей в лицо. – Я назвал вас обманщицей при этих людях. Вы сделали дело, а я нет. Простите меня, сударыня.

Он помолчал и прибавил:

– Но того, что вы делаете, я не понимаю. И покуда не пойму, буду считать, что это дурно.

Ах, вот как. Извинение с условием. В доме Тэрн за такое не приглашали вторично.

– Господин Гаспар. Передайте господину жрецу, что извинения приняты и что я на него совершенно не в обиде.

Гаспар набрал воздуху, посмотрел на жреца, который стоял в двух шагах и всё прекрасно слышал, и махнул рукой.

– Она говорит, приняты.

Обратно шли весело.

Шествие, которое она с таким трудом выстроила, рассыпалось на полпути. Вилы несли на плече, как грабли, а женщина с фонарём рассказывала соседке, как оно вылезло и как барышня его – рраз! – и по лбу, и соседка ахала в третий раз с прежним удовольствием.

К избе старосты подошли за полночь.

Хозяйка встретила их разбуженная, в наброшенном платке и с таким лицом, будто ждала гостей с вечера. На стол явились хлеб, молоко в крынке и капуста, и вот тут начиналось самое трудное.

– Благодарю вас. Я не ужинаю.

– Дык вы с дороги.

– Именно поэтому.

– Огурчика?

– Благодарю, нет.

– Молочка?

– Нет.

– Медку?

Хлеб пах горячей коркой и сенями. Катарина сидела очень прямо и очень вежливо, и запах – это, оказывается, всё, что ей теперь доставалось. Если долго смотреть, можно было почти вспомнить.

Ничего. Зато не надо переодеваться к ужину.

С печи за ней внимательно наблюдал мальчик лет шести.

– А он у вас ест? – Мальчик показал на Умбера.

– Он на ночь не ест.

– А когда?

– Мальчики о таком не спрашивают.

Мальчик подумал.

– А палка у вас волшебная?

– Нет. Палка деревянная.

Это произвело на него самое сильное впечатление за весь вечер.

Спать хозяйка положила её в горнице, на постели, взбитой так высоко, что было неловко.

Она подождала, пока в доме стихнет, села к столу, придвинула огарок свечи и открыла книгу.

Книга оказалась не книгой.

Это была тетрадь, толстая, в коже, с наставлениями по пунктам, что взять, что сказать и куда встать. На полях шли чужие пометки, мелкие и сердитые.

– «Не так», – прочла Катарина вслух. – «Сперва левой». «Врёт». «Не делать никогда».

Умбер стоял у двери и слушал с тем лицом, с каким слушают, как в столовой бьют посуду.

Кто-то вёл эту тетрадь до Фолька, кто-то до того, и каждый успел поспорить с предыдущим. Катарина читала полночи, как читают чужие письма, очень внимательно и с лёгким чувством, что этого не следует делать.

Она не поняла почти ничего. Про посох там не было ни строчки – ни что им можно, ни что нельзя, – и Катарина сочла это подтверждением.

Зато она нашла, что почерк у старика крупный, с наклоном вправо и с нажимом, и что буквы он выводил старательно, как человек, которого поздно учили писать и который этим тихо гордился. Читать его было всё равно что слушать, и ей было ужасно жаль, что слушать больше нечего.

В самом конце, на последних листах, шёл список.

Названия, по одному в строке, и против каждого – пометка тем же крупным почерком.

Хольм. Один. Пастух слышал. Старое кладб.

Эльзен. Один, тихий.

Брекк. Не заплатили.

Вейде. Кальде.

Она сидела над этим списком, пока свеча не начала оплывать.

Пять деревень, одна за другой, и первая из них – эта. Пометки о том, что дело сделано, против Хольма не стояло.

Катарина обмакнула бы перо, будь у неё перо, чернила и право писать в чужой тетради.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю