444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Григорий Павленко » Леди не разваливаются (СИ) » Текст книги (страница 10)
Леди не разваливаются (СИ)
  • Текст добавлен: 20 ноября 2026, 09:00

Текст книги "Леди не разваливаются (СИ)"


Автор книги: Григорий Павленко



сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)

Глава 12. Не знаю

Глава 12. Не знаю

На берегу всё оставалось как было: тень у самой воды, деревня наверху, огонь в разрытой могиле и сто шагов между ними, которых Катарина так и не пробежала.

Сом всплыл, когда небо над той стороной сделалось из чёрного серым.

Сперва вода под кручей пошла кругами, широкими, как от лодки. Потом посередине кругов поднялась туша: гладкая, длиной с лодку, брюхом вверх, и брюхо это было бледное, как рыбье пузо на телеге, только с телёнка величиной. Усы лежали на воде, а голова у сома была с бочку.

А на брюхе сидела Лотти – верхом, как на лошади, мокрая до нитки, с ножом в руке, и лицо у неё снова было её собственное, самое обыкновенное, и сияло. Она держалась за ус.

– Я его! – крикнула она берегу, реке, деревне. – Вы видели? Вы видели, да? Я его!

Сом ткнулся в песок под самой кручей, в тридцати шагах от Йоста, и остался там лежать, белый, как перевёрнутая лодка.

Тень на песке поднялась.

Она не вставала – тень не встаёт: просто минуту назад она лежала, а теперь стояла, длинная, головой к воде, туда, где белело брюхо. Бормотание кончилось, и в тишине, которую на всём берегу слышала одна она, тень сказала совсем другое слово.

– Дождался, – сказала тень.

И кончилась: не ушла, не легла, а просто кончилась, как тень от свечи, которую задули.

Дождался. Вы дождались, сударь. Двадцать лет и три недели, и я видела.

Катарина смотрела на пустой песок, где только что лежал человек, и ей было так хорошо, как не было ни разу за все эти дни, и длилось это ровно столько, сколько нужно, чтобы посмотреть на бугор.

На бугре горел огонь. Ансель стоял над могилой, и смола трещала, и кости в ней были уже не кости.

Нет. Дождаться он дождался, а отпустить его не успели: он сгорел в ту самую минуту, пока смотрел на своего сома. А из слов мастера Сильвена выходило: сожгут тело, и то, что в нём сидело, перейдёт в соседнее. Какое здесь соседнее? Кто тут ближе всех?

Оно вышло из воды рядом с сомом.

Оно не встало, как вставал Матис, с шапкой в руке, и не вскочило, как вскочил енот. Оно поднялось из-под кручи мокрое, тяжёлое, с ног до головы в тине, и в нём было всё, что положено человеку, и ничем этим оно не пользовалось. У него было лицо. Оно им не смотрело. Оно повернуло голову к белому брюху и к тому, что на нём сидело.

Лотти увидела его последней, потому что смотрела на берег и ждала, что ей скажут.

Оно взяло её за ногу и сдёрнуло с сома в воду, как снимают с забора чужую кошку.

Лотти закричала – коротко, совсем не так, как кричала тогда на дороге, – и вода закрыла крик.

Наверху, на бугре, оборвалось чтение.

Оборвалось на середине слова. Катарина подняла голову и успела увидеть, как Ансель швыряет факел в отвал и как идёт с кручи вниз.

Он бросил читать. У них это, надо думать, так не делается.

Спуска он не искал, а поехал по осыпи боком, на подошвах и на одной руке, и песок шёл впереди него целой стеной. Внизу ноги его не удержали, и он сел на песок, но тут же поднялся и влетел в воду с палкой в руке.

Вода взяла его по грудь, он охнул от холода и пошёл дальше, разгребая её руками, туда, где под чёрной водой ходили двое.

Смотреть на это ей пришлось так, как смотрят из окна кареты: видно всё, и ни до чего не дотянуться.

Он ударил первым: палкой, коротко, сверху вниз, в то место, где вода вспухала горбом. Оно отпустило Лотти на один вдох. Одного вдоха ему хватило: он поймал девчонку за шиворот и выбросил её к берегу – не вынес, а выбросил, как выбрасывают из воды мешок. Лотти проехала животом по мелководью, Умбер принял её и вытянул на песок.

А оно развернулось к нему.

Второй раз ударить он не успел. Оно поднялось перед ним из воды во весь рост, перехватило палку и вырвало. Палка ушла в реку, и больше у него не было ничего. Тогда оно взяло его за плечи – обеими руками, спокойно, как берут за плечи в толпе, – и стало опускать вниз.

Он упирался, и упирался долго: мужчина он был крепкий и всю жизнь работал этими руками. Вода вокруг них пошла волнами до самого песка, и слышно было, как он дышит.

Оно опустило его с головой, и волны кончились.

Катарина шагнула в воду раньше, чем поняла, что делает. Вода взяла её по колено, юбку повело, дна под ногой не нашлось, и она остановилась.

Дистау чертят у ног. Каких ног? Оно в воде. С конца – это тому, у кого тела нет, а у этого есть. Не то. Всё не то.

Тетрадь лежала на песке там, куда упала, и в тетради не было ни строчки о том, что делают, когда человека держат под водой.

Сколько он там? Она не знала, сколько человек может не дышать. Сама она не дышала шестые сутки, и спросить об этом было решительно не у кого. Няня говорила: в гробу воздуха на час. Няня много чего говорила, а под водой воздуха нет вовсе.

Ну. Ну же.

На воде не было ничего: ни волны, ни головы, ни пузыря.

Умбер оставил Лотти на песке и прошёл мимо неё в воду – маленький, прямой. Это было совершенно бесполезно, он это знал и всё равно шёл.

А Катарина отступила назад, на песок, потому что в воде от неё не было ровно никакого толку.

И тогда у неё кончилось терпение. Силы кончиться не могли: с того самого утра они у неё не убывали. А терпение убывало, и его хватило ровно до этой минуты – до мокрой твари, которая едва не утащила под кручу девочку, посланную туда ею самой, а теперь у неё на глазах топит человека. И никто ничего не может, и она сама не может ничего.

«Леди не повышает голоса, дитя моё».

Я знаю, госпожа Клотильда. Отойдите.

И сказать она собиралась вовсе не мертвецу, который держал сейчас под водой этого упрямого жреца.

Мертвец стоял в этой очереди последним, а очередь собралась с того самого утра, когда она открыла глаза и стукнулась лбом о доску.

Реке, которая держит людей стоймя и не отдаёт их домой. Деревне, которая врёт в глаза, а потом смотрит из-за плетней и не выходит. Жрецу, который жжёт человека при его вдове и называет это порядком. Сому, который двадцать лет не вышел к тому единственному, кто его звал. Собственным пальцам, которые отваливаются, когда им вздумается, и не спрашивают её позволения. И всему этому миру целиком – за то, что он шестые сутки ведёт себя так, будто в нём отродясь никого не учили приличиям.

– Немедленно прекратить это варварство!

И только после этого она ударила посохом в песок – обеими руками, окованным концом, со всей силы, как дома не била никогда и ничем, потому что дома ничего не бьют.

Под посохом вспыхнул знак.

Во дворе у Гретты из-под посоха разлетелись искры, и только. А этот встал на песке на одно мгновение, белый, и линий в нём было столько, что она не успела их сосчитать. Какой это знак, она не знала. Такого она не чертила никогда.

И от знака пошли круги. Свет она бы поняла, а это был не свет: они расходились от посоха, как от брошенного в воду камня, только шли по песку, по реке и по воздуху разом, и она их видела, потому что в темноте видела всё.

И тогда оно его отпустило. Как это вышло, Катарина не видела – под водой не видно ничего даже ей, – она увидела только, как вода в том месте просела и разгладилась.

А потом река отдала обоих.

Они всплыли почти разом, в двух шагах друг от друга, и оба лицом вниз: одно – тяжёлое, в тине, а второй – в рясе, и ряса вздулась у него на спине пузырём.

На бугре в ту же минуту погас огонь – разом, весь столб, точно кто-то накрыл его ведром, и деревня наверху закричала уже иначе, и в темноте, которая упала на бугор, стояла Агнес: у самой могилы, держась за крест.

Катарина этого почти не заметила.

Она оставила посох там, где он и стоял, воткнутый в песок, и вошла в воду – во второй раз за ночь и уже не думая ни о юбке, ни о том, что леди в воду не входят. Вода взяла её по пояс. Умбер был уже там: он подхватил жреца под мышки с одной стороны, она взяла с другой, и вдвоём они выволокли его на песок и перевернули на спину.

Он не дышал.

Катарина нашла на его запястье то место, которое ей показали на кладбище над её собственной могилой, и подержала на нём пальцы.

Под ними стучала жилка – часто, неровно и совершенно живо.

Стучит. Стало быть, не напрасно.

Жилка стучала, а он всё равно не дышал, и что в таком случае делают, она не знала: в доме Тэрн утопленников не откачивали, в доме Тэрн их поднимали.

Тогда она стянула перчатку и отвесила ему пощёчину.

Не сильную – ровно такую, какой приводят в чувство даму, которой сделалось дурно в жаркой зале, – и примерилась она к ней заранее, ещё днём.

Исключительно чтобы привести его в чувство.

Он не отозвался, и она отвесила вторую, уже от души.

Жрец закашлялся, выпустил из себя пол-реки и задышал – хрипло, жадно и совершенно неприлично, и это был лучший звук за всю эту ночь.

Катарина отвесила третью.

– Я жив! – Он поймал её руку у самого своего лица, не дав отвесить четвёртую. – Жив я, жив!

– Я удостоверяюсь.

– Вы удостоверились дважды!

– Для верности, – объяснила Катарина.

Так в Хольме тыкали кольями в мертвеца, который уже лежал, и тогда ей это показалось дикостью.

Она забрала руку, надела перчатку и застегнула её на пуговицу.

Дальше Катарина помнила всё по кускам, как помнится вечер, на котором перебили всю посуду.

Лотти стояла на четвереньках там, где её оставили, кашляла, её рвало рекой. Она была живая. Она была самая обыкновенная: лицо её, руки её, а нож она так и не выпустила.

Утопленника вода прибила к мелководью, рядом с сомом, и качала обоих, и никто к ним не подходил.

А Катарина сидела на песке рядом со жрецом и смотрела на то, что вышло из утопленника.

Оно вышло, как выдыхают, – всё сразу. Это был не человек и не тень, а то, что сидело в них обоих и больше не считало нужным прикидываться ни тем, ни другим. Оно поднялось от воды по круче, мимо разрытой могилы, мимо людей, которые его не видели, и Умбер повернул голову вслед за ним, не сходя с места. Он видел то же, что и она. Больше не видел никто.

Оно перешло бугор, перешло поле, вышло на дорогу и пошло по дороге. Не в лес.

В соседнее тело: так у Сильвена и выходило. Этот лежал у самого берега, где река держит слабее всего, – его оно и подняло. Остальных она не отдаст, а по дороге тела ходят сами.

– Что вы сделали?

Он сел на песке – мокрый насквозь, без факела, и палка его осталась где-то в реке, – и спросил это прямо ей, в лицо, и спросил так, как спрашивают о том, чего в книге не было.

– Не знаю.

Это была правда, и это было первое, что она сказала ему без манер.

– Оно как вспыхнет! – Лотти всё ещё говорила в песок. – Как днём стало. Вы его знаком!

– Каким?

– Не знаю. У меня вода в глазах была.

Ансель посмотрел на Лотти – на мокрую девочку, которую только что тащил из реки, с ножом в руке, которого он так и не заметил, – и увидел в ней одного ребёнка, больше ничего. Потом он посмотрел на бугор, где было темно, а потом на Катарину, и на этот раз долго.

– Вы погасили, – проговорил он.

– Не знаю.

– Проклятье, что подняло этого несчастного, теперь освободилось. – Это он сказал уже деревне, которая стояла наверху, в темноте, и молчала. – Я говорил вам: станет хуже. Надо было жечь весь бугор разом.

Проклятье. Стало быть, вот как это у них называется.

Слово ей не понравилось. Проклинают всегда кого-нибудь и за что-нибудь, а эта тварь взяла девочку за ногу просто потому, что девочка оказалась ближе всех, и ушла по дороге, и ей было всё едино, кто попадётся следующим.

Чудовище. Вот что это такое, и звать его красивее, чем оно есть, я не стану.

Деревня наверху молчала, а он всё говорил деревне про бугор.

Он думает, что надо было шире. Сам его и выпустил, чудовище ушло по дороге – а он стоит и думает, что надо было шире.

Катарина вытащила посох из песка. Он вышел легко, и на песке под ним ничего не осталось: ни знака, ни следа, только ямка от окованного конца.

Умбер смотрел не на ямку, а на её левую руку.

Она тоже посмотрела. Рука была как рука, в перчатке, на посохе, только два пальца на ней стояли не так, как стояли всегда: указательный и средний, чуть врозь и чуть назад, как ставят пальцы на клавиши те, кто не умеет играть. Она их не чувствовала. Она не почувствовала, как они встали так.

Не больно. Больно у меня больше не бывает, и страшно даже не то, что они так встали. Страшно, что я не заметила, когда это случилось.

Она убрала руку в складки юбки, как дома прятали пятно на перчатке, и Умбер отвёл глаза, и на этом они договорились.

– Господин жрец. Вы были первым.

Больше она ему в лицо ничего не сказала, а это сказала так, как благодарят за визит, после которого больше не принимают.

Светало над той стороной реки, куда всю жизнь смотрел Йост.

Умбер поднялся на бугор, не дожидаясь, пока ему скажут. Могила была раскопана, чёрная внутри, залитая смолой, и то, что в ней лежало, сгорело наполовину. Он спустился в неё и стал собирать Йоста как положено: с головы, по порядку, на чистую холстину, которую Агнес принесла из дому и держала перед ним обеими руками. Он не торопился, Агнес не плакала, а деревня стояла кругом и смотрела, как гоблин собирает Йоста, и никто не сказал «мертвяк».

Катарина стояла внизу, на песке, потому что наверху ей было нечего делать, а внизу лежали двое.

Сом лежал белым брюхом кверху, огромный, и усы его тянулись по песку, как две верёвки. Утопленник лежал рядом, лицом вниз, в тине. Вода уже не качала его: старик и Тиль вытащили его повыше и отошли.

– Не наш. – Тиль стоял над ним с шапкой в руке, и голос у него был сорван от крика. – Мы всех своих знаем. Не наш это.

Не наш. Ничей. Река принесла, и никто не ждал, и никто не отпускал. Оттого он и встал так легко и сразу схватил, а Йост три недели ждал и никого не тронул.

Старик смотрел на сома, и смотрел долго, и сказать ему было нечего.

Солнце встало над водой как раз там, куда Йост смотрел всю жизнь и после неё, и белое брюхо на песке сделалось розовым. Агнес на бугре не обернулась к воде. Врать ей было уже некому, и не надо было.

Катарина стояла на его месте, где кончалась трава.

Вы дождались, сударь, я это видела. Только уйти по-хорошему вам не дали, а я дала вам слово, и слово моё не исполнилось. Умбер собирает вас там как положено, и это всё, что осталось от моего слова.

Ансель ушёл первым.

Палку ему вынесла река, на песок, шагах в двадцати ниже по течению, и он поднял её, завернул в холстину обгорелый факел, поднял мешок и сказал деревне, не ей: «Проклятье ушло. Я пойду за ним». И он пошёл через поле к дороге, а по дороге дальше. Он сильно хромал и шёл быстро.

– Я его укокошила. – Лотти глядела ему вслед и повторяла это третий раз за утро. – Он даже не посмотрел. Я сома укокошила, а он не посмотрел.

– Лотти. Леди не хвастаются.

– А я не леди!

– Вот и хорошо.

Лотти подумала и решила, что это похвала.

Госпожа Клотильда, я только что сказала вашими словами. При реке, при дохлом соме и при девице с ножом.

«Их давно пора было кому-нибудь передать, дитя моё».

О плате Катарина не спросила. Спросить о плате у женщины, которая держит холстину, пока в неё собирают останки её мужа, она не смогла бы, даже если бы госпожа Клотильда велела, – а госпожа Клотильда на этот раз ничего не велела. Вся карета теперь стояла в Кальде. И дом Тэрн понёс убытки, и не в курицах: слово, данное Йосту, не исполнилось. Дома за слово отвечали. Здесь отвечать за него было некому, кроме неё, и она стояла на чужом берегу и отвечала, как умела: прямой спиной.

– Сома извела, – проговорили за спиной, в деревне, негромко. – И отца с ног.

– И огонь. Рукой.

– Я говорил, – отозвался Тиль. – Она же в Хольме две дюжины мертвяков взглядом пожгла.

Вчера у колодца он говорил ровно обратное, и напоминать ему об этом было некому.

Умбер за её спиной выпрямился и посмотрел туда, откуда это сказали.

Она не обернулась. Она пошла к дороге, и они пошли за ней: Умбер с мешком и курицей, мокрой, но живой, Лотти с посохом. На дороге Катарина посмотрела вперёд. Дорога уходила из Вейде на Кальде и дальше, к Керру.

Следов на ней не было, но роса по самой середине была сбита в одну полосу, точно по дороге протащили мокрый подол, и выходила эта полоса из поля, шагах в ста от деревни, а дальше шла всё время по дороге. В лес она не сворачивала.

Чудовище шло той же дорогой, что и они, и в ту же сторону.

Глава 13. Не туда

Глава 13. Не туда

Замуж Катарина выходила сегодня.

Об этом на всей дороге знали двое, и один из них нёс курицу.

Вейде осталось за спиной вместе с песком, сомом и бугром, на котором ещё дымилась чужая могила, и вспоминать об этом не хотелось совершенно. Дорога шла полем, сухая и светлая, роса на ней лежала нетронутая, кроме одного места: посередине тянулась полоса.

– Он тут шёл, – сообщила Лотти, идя по полосе, как по половику. – Прямо тут. Ой, а тут он что делал?

Полоса расширилась. Роса была сбита кругом, шага в три поперёк, будто в этом месте кто-то постоял, потоптался и пошёл дальше. Катарина остановилась над кругом и посмотрела дольше, чем собиралась.

Чудовище стояло. Посреди дороги, ночью, спиной к деревне, и никуда не торопилось. Чего оно ждало? Кого?

– Идёмте, Лотти.

– А может, он устал?

– Он не устаёт.

Дальше полоса шла ровно и ни разу не свернула в поле. Солнце поднялось, роса сошла, и к тому времени, как начало припекать, дорога стала обыкновенной пыльной дорогой, по которой до них прошли телеги, коровы и, между делом, чудовище.

Вот это Катарину и занимало больше всего: оно шло по дороге. Не лесом, не оврагами, не как порядочная нечисть из нянькиных сказок, которая непременно сидит под мостом и ждёт, кто мимо пойдёт, – а по дороге, той самой, где возят сено и гонят гусей, и шло, ни разу не свернув, будто ему тоже куда-то надо и оно опаздывает.

Лотти шла позади и молчала. Она молчала с тех пор, как кончилась роса, что было для неё подвигом, и Катарина знала, чем это кончится.

– А отметить?

– Что отметить?

– Сома. – Лотти догнала её в три прыжка. – Он же был. Он же огромный был! Я его вот так, а он вот так! А в тетрадке про него ничего.

– В тетради, Лотти, пишут про работу.

– Так это ж и была работа!

– Работой был Йост. Сом был… – Катарина поискала слово и нашла то, которое употребил бы папа. – Обстоятельством.

Лотти обдумала это и осталась крайне недовольна, и Катарина её понимала так хорошо, что даже поморщилась. Девочка полночи ныряла к утопленникам, вытащила из-под кручи рыбину с телёнка величиной, сидела на ней верхом, а порадоваться за неё было решительно некому: одни смотрели на огонь, другие тонули, а третья смотрела на тень.

Я бы тоже хотела, чтобы отметили. Я бы вообще хотела, чтобы сегодня кто-нибудь хоть что-нибудь отметил!

Курица у Умбера под мышкой высохла и сделалась вдвое пышнее прежнего. После реки она смотрела на мир взглядом особы, которую окунули без предупреждения и которая этого не забудет.

– Умбер. Курица цела?

Умбер приподнял курицу, показывая, что цела.

– Превосходно. Значит, дом Тэрн по-прежнему при капитале.

Капитал квохтнул.

Дорога пошла в гору, некрутую и длинную, и с середины её стало видно далеко вперёд, и там, по обочине, двигалась серая спина.

Спина хромала.

Они догнали его скоро, потому что он шёл медленно, а она быстро и нарочно не глядя под ноги, чтобы не выходило, будто она догоняет. Правая нога у него не сгибалась. Он опирался на свою окованную палку, которую река вынесла ему на песок ниже по течению, и палка теперь работала не оружием, а костылём, и работала плохо. Ряса на нём высохла коробом, и волосы тоже высохли и торчали.

Тонул он головой вниз, я помню. Причёсываться после этого всё-таки надо.

Услышав их, Ансель сошёл с колеи в траву и встал боком, опустив палку, глядя перед собой. Он освободил дорогу и ждал, пока пройдут. Катарина шла ровно и смотрела поверх его плеча, на поле за ним.

Пропускает. Как телегу с навозом. А ночью полез в воду за девочкой, которую назвал бы нечистью, если бы разглядел. Телега телегой, а вода водой.

Лотти, разумеется, остановилась.

– Здрасьте. А вы чего хромаете?

– Ногу зашиб.

– Об чего?

– Об дно.

Лотти приняла это как полный и исчерпывающий ответ, а Катарина прошла ещё четыре шага и тоже встала, потому что бросать компаньонку на дороге с посторонним мужчиной было немыслимо.

– Проклятье здесь проходило, – сказал Ансель Лотти. – Ночью, пока не рассвело. Держится дороги.

– Ага! Мы видели, там роса!

– Роса сошла, больше вы по ней ничего не увидите. Смотрите на собак. Где собаки не лают ночью, там оно и было.

Собаки.

Собаки уходили от Умбера под крыльцо в Эльзене, и в Хольме от неё самой, и Лотти сказала тогда: «вот так всегда». Значит, деревня, где ночью не лаяла ни одна собака, – это след, и держится он не до полудня, а куда дольше. И выходит, что такой же след тянется по деревням и за ней, и счастье, что при ней Умбер: на него и подумают.

Ансель говорил это не ей. Он говорил девочке, стоя в траве и глядя в поле, а всякий, кто слышал, мог этим пользоваться.

Благодарить я вас за это не стану, сударь. Вы и не мне говорили.

– Благодарю вас, – сказала Катарина в поле. Вот поле поблагодарить было можно.

Ансель ничего не ответил. Он переложил палку и посмотрел на неё коротко, один раз, тем самым взглядом, которым в Хольме разглядывал её посох, и опять ничего не нашёл.

Он был ей должен жизнь, и оба они это знали, и ни один не знал, что с этим делать. Поблагодарить он не мог: благодарят людей, а не ужасных некромантов. Сказать «не стоит» она тоже не могла – потому что стоило, и ещё как. Она била его по лицу, пока он не задышал, и била, если по чести, не только за этим.

Они обошли его и пошли дальше.

Шагов через пятьдесят Катарина обнаружила, что считает.

В Хольме обещал быть первым. В Вейде и был первым: вся деревня к нему лицом, а ко мне спиной. А сегодня первая я! Сегодня.

Дорога шла в гору, и держать спину на подъёме оказалось неудобно. Катарина держала.

«Леди не опаздывают».

Я и не опаздываю, госпожа Клотильда. Я иду.

Гусей они увидели за поворотом и обогнать не смогли.

Гуси шли широко, занимая дорогу от обочины до обочины, с тем неторопливым нахальством, с каким ходят только они и очень богатые старухи. Позади, с хворостиной, шагала женщина в подоткнутом переднике.

Умбер посторонился. Гусям он уступал дорогу уже второй раз за неделю, первый был в Ольмаре, и Катарина начинала подозревать, что дворецкому дома Тэрн в этом мире уступают только люди.

– Далеко ли вам, сударыня? – спросила Катарина, поравнявшись.

– На ярмарку, – отозвалась женщина, и хворостина указала вперёд. – Вы завтра к вечеру будете. А мы послезавтра, с этими.

Гусь посмотрел на Катарину и сказал что-то неодобрительное.

– Лизбет я, – прибавила женщина. – Гоню на продажу. А вы, барышня, откуда такая?

– Лотти.

– Ага! – Лотти выскочила вперёд, отряхнула ладони о подол и объявила гусям и хворостине: – Госпожа Катарина Тэрн! Дом хороший, очень! А это господин гоблин. Молчит. А в Вейде она упокоила рыбака, который у печи стоял и слов не говорил, а я убила сома!

– Лотти.

– Ну сом же был!

Сом был. А рыбака я не упокоила, рыбак дождался сам. Объяснять это при гусях решительно невозможно.

Лизбет отнеслась к сому со всем возможным уважением и, поскольку в сомах не разбиралась, а гуси уходили, перешла к делу.

– Мертвяков, значит, прибираете.

– Прибираю.

– Ну и слава богу, а то у нас на выселках с самого сенокоса некому. – Лизбет перехватила хворостину. – А идёте куда?

Вот ради этого Катарина и остановилась.

– В Керр, – ответила она. – Скажите, сударыня, верно ли мы идём?

– Куда?

– В Керр.

Лизбет пожевала губами.

– Керрант, что ли?

Керрант.

– Возможно, – осторожно согласилась Катарина. – У нас его называют Керр.

– Ну так это и есть Керрант, барышня. Керр – это по-старому. Так уж давно никто не зовёт. – Лизбет добродушно махнула хворостиной назад, туда, откуда они пришли. – Да только вы не туда идёте. Вам обратно через Ольмар, потом всё лесом, потом рекой. Недели три, если по-хорошему, а по-плохому и все четыре.

Не туда.

Катарина стояла на дороге посреди гусей и очень ровно держала лицо, потому что все, кто был на этой дороге, смотрели на неё, включая гусей.

Как это назад? Я иду не туда с самого Ольмара! Меня венчают сегодня, а приеду я через три недели. Четыре, если по-плохому.

– Благодарю вас, – произнесла она голосом, каким благодарят за любезно указанное направление. – Вы очень помогли.

И вас благодарю, господин Сильвен. От всего сердца. Вы очень помогли мне. Очень.

– Да что помогла-то? Дорога-то одна.

Гуси ушли, и с ними ушёл последний человек, у которого можно было что-нибудь спросить.

Катарина сошла на обочину и села прямо на траву, подобрав юбку, чему она за эту дорогу выучилась не хуже, чем садиться в кресло. Лотти немедленно села рядом. Умбер встал в двух шагах с курицей и мешком, лицом к дороге, и по спине его было понятно, что он о старом названии города думает ровно то же самое, что о салфетках углом к двери.

– Керр – это по-старому, – повторила Катарина. – Слышали?

– Ага.

– И вас это не удивляет?

– Не-е. – Лотти пожала плечами. – У нас вон Эльзен старики Эльзой зовут. А молодые уже нет.

Ну вот. Глушь. Прекрасная, дремучая, любезная моему сердцу глушь: коров зовут по имени, города – как придётся. Приеду и объясню им, как это называется на самом деле.

– Лотти. Нарисуйте мне дорогу.

– Как это?

– Так, как она идёт. Вы её знаете, а я нет.

Лотти обрадовалась чрезвычайно. Она достала из кармана свой уголёк, вытряхнула вместе с ним репей и две крошки, огляделась, не нашла ничего подходящего и решила вопрос по-своему: отломила от сухого дерева плоскую щепу шириной в ладонь, поплевала на неё, вытерла о подол и принялась чертить.

Вышло чудесно.

Дорога у неё получилась толстая и волнистая, вроде ленты, а деревни – домиками с дымом, все одинаковые, кроме Вейде: у Вейде домик был с крестом, потому что бугор, а рядом с домиком лежала рыба. Рыба была больше деревни. У рыбы были усы.

Ольмар вышел тремя домиками и гусём.

– Вот. – Лотти подала щепу обеими руками, как подают блюдо.

Катарина приняла её так же, и держать это следовало серьёзно. Она и держала серьёзно, разглядывая рыбу, которая была больше деревни, и думая о том, что вот, отметили. Никто во всём Вейде не отметил, а она сама и отметила, углём по щепке, и рыбу сделала во всю карту.

– Прекрасная карта, – одобрила Катарина. – А Керрант?

Лотти подумала, взяла щепу обратно и поставила на самом краю крестик. Потом она посмотрела на оставшееся место, прикинула и передвинула крестик на самый-самый край, за границу щепы, на воздух.

– Вот тут примерно.

– На воздухе.

– Ну так дальше щепки нету.

Дальше щепки нету. Умбер, ты слышал? Керр у нас теперь на воздухе.

Катарина взяла карту и посмотрела на неё ещё раз, уже как смотрят на карту, а не как на рисунок: где дорога, где деревни, где они сами.

Дома в кабинете у папы висела карта, настоящая, в раме, с реками и гербами, и Катарина разглядывала её ровно столько раз, сколько заходила в кабинет, то есть очень много, и не запомнила из неё ничего – потому что всё, что там было нарисовано, находилось где-то там, а она находилась дома. Теперь у неё была щепка с рыбой, и на щепке стояло всё, что она видела в жизни своими глазами. Отмеченного оказалось мало.

Дорога была одна. Она шла из Хольма в Эльзен, из Эльзена в Ольмар, из Ольмара вниз к Вейде и дальше, и дальше, за край щепы, на воздух.

И всё это время её тянуло вбок, о чём она до сих пор не считала нужным думать.

Тянуло не сильно, а так, как тянет криво повешенная картина: посмотришь – и уже тянешься поправить. Началось это в первый же день, когда она вылезла из ямы и пошла не туда, куда тянуло, а туда, куда вела тропа. Так было на кладбище, было в Хольме, в лесу, во дворе у Гретты и особенно сильно на этой самой дороге, каждый раз, когда дорога поворачивала.

Тянуло влево, в поле, туда, где не было решительно ничего: жнивьё, копны, полоска леса.

Катарина посмотрела на жнивьё и осталась сидеть.

Там нет дороги, нет людей и нет Керра, там стерня и чья-нибудь корова. У меня в теле теперь много всякого, чего в людях не водится: оно не дышит, не спит, не греется и не плачет. Отчего-то никому не приходит в голову, что оно ещё и глупое.

– Барышня, вы куда смотрите? – Лотти вытянула шею.

– Никуда. – Катарина поднялась и отряхнула юбку. – Лотти, мы идём дальше.

– Так Керрант же назад.

– Керрант назад, а деньги вперёд.

Явиться в залу пешком, через месяц, в зашитом платье и с курицей под мышкой? Обойдутся. Сначала карета. Карету дают деньги, деньги дают деревни, а деревни стоят впереди, а не позади. Свадьба уже пропущена, следовало это принять. Но Аурели всё равно должны меня увидеть и пожалеть о том, что сделали. И предстать перед ними я должна не деревенской оборванкой, а настоящей леди. В карете и желательно без курицы.

Цепочка была совершенно разумная, и Катарина прошла по ней дважды, прежде чем позволила себе двинуться с места. Щепу она не выбросила. Она сунула её в тетрадь, между страниц, где посуше.

Ночевать они встали у дороги, в ольшанике, где сухо и не дует: Умбер нашёл это место так же быстро, как находил в доме сквозняки.

Он расстелил лапник в два слоя, крест-накрест, поставил мешок в изголовье и примял его ладонью. Лотти развела огонь с третьего раза, объявила, что у неё всегда с третьего, и легла к огню животом. А потом Умбер подошёл к госпоже и подал ей гребень.

Гребень был стариковский, роговой, с выломанным зубцом, из мешка Фолька, и лежал он там с того самого утра на кладбище вместе с краюхой, огарком и зеркальцем. Умбер держал его на раскрытой ладони: шаг назад, локоть согнут.

Катарина посмотрела на гребень.

Он помнит. Он раскладывал моё платье на кресле, чтобы я выехала послезавтра, и было это при папе, неделю назад. Он всю дорогу знал, какой сегодня день, и молчал: дворецкие о таком не напоминают.

– Благодарю, – сказала она и села на лапник спиной к нему. – Только волосы у меня в глине.

Умбер снял с неё шпильки и начал.

Он расчёсывал молча и очень ровно, придерживая прядь у корня, чтобы не дёргать, – так, как расчёсывают ту, кого причёсывали в семь лет, когда горничная болела, а барышню было некому. Гребень шёл сверху вниз, огонь трещал, за ольшаником вскрикнула какая-то ночная птица и замолчала.

Пробор у него выходил кривой, шпильки он держал в кулаке, а что с ними делать дальше, соображал вслух лицом. Лучшей причёски у неё не было за всю жизнь.

– А чего это вы? – Лотти подняла голову от огня.

– Волосы должны быть в порядке.

– Так ночь же.

– Тем более.

Лотти согласилась и легла обратно.

Днём, на обочине, Катарина приняла, что свадьба пропущена, и приняла очень разумно. К вечеру всё разумное куда-то делось.

Сегодня в Керре у государя венчание. Зала убрана, платье готово, жених причёсан, а лорд Аурель стоит у колонны и очень, очень доволен. Ну и пусть постоит! Они подождут: мир не может не подождать.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю