Текст книги "Леди не разваливаются (СИ)"
Автор книги: Григорий Павленко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)
Глава 8. Вы не она
Глава 8. Вы не она
Палец пришивался плохо.
Не потому, что было больно: больно не было вовсе, и это оказалось самое обидное. Игла входила в неё, как в перчатку, и выходила, как из перчатки, а она смотрела на это и ждала хоть чего-нибудь, хоть маленького «ай», и не дождалась. Плохо было потому, что шить приходилось правой рукой левую, и потому что тетрадь лежала на коленях раскрытая на нужной странице, а на странице стояло «нитку тянуть от себя», и было непонятно, где у пальца «от себя».
Лотти сидела рядом на краю дороги и не помогала изо всех сил. Она сидела на собственных руках, чтобы не тянуться, и от этого её раскачивало.
– Там дальше написано «и сказать», – сообщила она, вытянув шею.
– Я вижу.
– Я на всякий случай.
– Я знаю, Лотти. Вы всегда на всякий случай.
Слова под «и сказать» были короткие, и она сказала их, прижимая палец большим пальцем той же руки, как держат ленту, пока завязывают бант. Ничего не случилось, а потом случилось: палец перестал быть отдельным. Она согнула его. Он согнулся.
Ну вот. Держится. Не так, как был, но держится.
Умбер стоял над ней с курицей и смотрел на шов так, как смотрел дома на Марту, когда та подшивала скатерть не тем швом. Шов был неровный и ужасный, и она натянула перчатку сверху так быстро, как только могла.
– Мы идём в Ольмар, – объявила Катарина, вставая. – Умбер, тетрадь. Лотти, вы можете встать с рук.
Ночь на дороге прошла так же, как прошлая: Лотти спала, свернувшись вокруг хлеба, Умбер стоял лицом к дороге, а Катарина лежала на спине и ничего так не хотела, как захотеть спать. Дома ночи были короткие: закрыла глаза, открыла, и Марта уже несёт воду. Здесь ночь была одна и вся её, от края до края, и делать в ней было решительно нечего. Палец она за ночь сгибала столько раз, что он, будь живой, обиделся бы.
Хорошо. Ольмар. Там кареты, там человек, который знает, где Керр, там хоть кто-нибудь спросит, из какого я дома.
До свадьбы оставалось три дня, и об этом она подумала один раз, коротко, как смотрят на часы, когда уже опаздывают.
К полудню дорога вышла из поля, обогнула холм, и за холмом стоял город.
Городов Катарина не видела ни разу: из окна кареты мир всякий раз кончался у соседей. Зато она знала, каким должен быть Керр: башни, мостовая, колокола, которые звонят не по покойнику. Ольмар был не такой. Ольмар был кольцом из жердей, воротами, у которых никто не стоял, крышами, среди которых торчала одна высокая, с колоколом, и гусями. Да, гусями. Гуси шли навстречу по дороге, как хозяева, и Умбер посторонился.
– Ну, город, – сказала Лотти. – Я же говорила.
Значит, город…
– Вы говорили, что здесь сидит человек, который не встаёт.
– Ну да. Город и он. Больше тут ничего интересного нет.
Из ворот как раз выезжала карета.
Она была настоящая, на рессорах, пыльная, с кучером в кафтане, и в окне у неё сидела дама в шляпе. Карета проехала мимо них шагом, и дама посмотрела на Катарину, не на гоблина с курицей, не на девицу с посохом в лентах, а на неё и на платье, смотрела долго, пока карета не проехала, да ещё обернулась.
Ага.
Смотрела дама так, как дома смотрели на новое платье соседки: не то чтобы любуясь, а запоминая, чтобы описать. Значит, в Ольмаре таких не шили. Катарина выпрямилась, чтобы её было лучше видно, и решила, что это восхищение: на что-нибудь другое у неё не было времени.
«Леди не ходят пешком».
Я помню. Вот же она, карета. Просто пока что в ней сижу не я.
Далеко карета не уехала: гуси перегородили дорогу и ей, и кучер придержал лошадей. Катарина подошла к козлам так, как подошла бы дома к чужой карете у ворот: не спеша и первой.
– Сударь. Вы возите людей далеко?
Кучер посмотрел на неё сверху, с тем спокойствием, с каким кучера смотрят на всё, что не лошадь.
– Возим, барышня. Куда скажут.
– В Керр. К государю.
– Керр? Такого не знаю. – Он подумал. – А коли далеко, так и деньги большие.
– Какие же?
Кучер назвал цену. Катарина не поняла ни слова: названо было в деньгах, а деньгами в их доме заведовал папа.
– Лотти. Сколько это?
Лотти пошевелила губами, посмотрела на курицу, посмотрела на кучера и сникла.
– Это много кур. Это очень много кур. Это больше, чем в Хольме.
– Умбер. Покажи ему курицу.
Умбер поднял курицу на руке повыше, чтобы кучеру было видно. Кучер посмотрел на курицу. Курица посмотрела на кучера. Обе стороны остались при своём. Потом гуси прошли, и карета уехала, и кучер не обернулся: кучера не оборачиваются, это единственное, что она о кучерах знала твёрдо.
Одна курица. А нужна деревня. Ничего, всякая карета с чего-то начинается, а эта начинается с кучера, который теперь знает, что нам в Керр.
На них не смотрел никто.
В Хольме на неё вышли смотреть тридцать человек с вилами. В Эльзене на неё смотрели из-за плетней и делали вид, что смотрят на погоду. А здесь она шла по улице, где были люди, лавки, лошади, две собаки и церковь с колоколом, шла с гоблином в ливрее и с курицей, и ни одна душа не повернула головы. Лавочник вешал рыбу, баба несла на голове корзину, собаки, правда, ушли под крыльцо, но собаки уходили под крыльцо везде.
Это было спокойно. Это было очень спокойно и отчего-то обидно, и объяснить это она не взялась бы никому.
Лотти ткнула её в локоть.
– Дышите. Тут людей много. Кто-нибудь да поймает.
Так. Дышать.
Катарина вдохнула, через раз, как условились ещё на дороге в Эльзен, и стала смотреть по сторонам по-своему: не вертя головой, но замечая всё.
А замечать было что! Дома тут стояли близко, в два этажа, с крыльцами под навесами, под которыми сидели, и с окнами, из которых высовывались. Пахло рыбой, дымом, хлебом и лошадьми, всем сразу, и это, оказывается, и был запах города. Церковь стояла на площади, выше всех, серая, дверь у неё была открыта, и Катарина прошла мимо этой двери, не поворачивая головы: так дома проезжали мимо соседей, к которым не ездили обедать.
Отсюда и явился тот жрец. Отец Ансель. Из этой двери. Он был здесь вчера и рассказывал, как я бью палкой.
– Лотти! – крикнули с крыльца. – Опять ты?!
На ступеньках соседнего дома стояла женщина в переднике, толстая и румяная, с противнем, полным пирогов, в обеих руках, и над противнем дрожал воздух: пироги были только из печи. На Лотти она смотрела так, как дома Марта смотрела на кошку, которую в третий раз выносили за ворота.
– Тётка Берта! – Лотти просияла и тут же спряталась за Катарину, потому что у тётки Берты, по лицу, было что ей припомнить. – Я не опять! Я при мастере!
– При каком ещё мастере? Тебя мастер Сильвен к старику отправил, чтоб ты тут больше ничего не воскрешала.
– Я один раз! И это был воробей!
Воробей?
– Старик умер, – высунулась Лотти из-за её плеча. – А я теперь при госпоже Катарине Тэрн. Вот она!
Женщина посмотрела на Катарину, на платье, на посох, на тетрадь под мышкой, потом на Умбера с курицей, и на всё это она посмотрела так, как смотрят на почтальона: пришёл, значит, пришёл. В Хольме от Умбера шарахались с вилами. Здесь на него поглядели и не удивились ничему, кроме курицы.
Ну хоть курице.
– К мастеру Сильвену, стало быть, идёте, – сказала женщина, и это был не вопрос. – Тогда нам по пути. Я ему пироги несу.
– Пироги?
– Ему всегда носят. Который день ни возьми, у него под дверью пироги стоят. – Она переложила противень поудобнее. – Болеет он, который год. Сам не ест, а носят. Такой человек.
Такой человек. Не встаёт, не ест, и ему носят пироги. А человеку, который дошёл сюда пешком за три дня, дали курицу.
Женщина между тем взяла с противня один пирог, самый румяный, и сунула Лотти.
– На. Ты всегда голодная была.
Лотти откусила сразу, не сходя с места.
– Лотти. Вы едите на улице.
– Я при мастере-некроманте. Мне можно.
– На улице едят только лошади.
– И я, – сказала Лотти с полным ртом и была совершенно счастлива.
Женщина пошла вперёд с противнем, и они пошли за ней: прямо, потом налево, мимо лавки, где вешали рыбу, мимо колодца, у которого две бабы замолчали и посмотрели, только не на неё, а на пироги. Катарина шла за противнем, как ходила дома за Бертольдом с супницей, и думала, что вот так, за чужими пирогами, входить в дом главного некроманта она не собиралась.
«Леди не ходят за прислугой».
Она не прислуга. Она с пирогами. Это другое.
Лотти догнала её и зашептала сбоку, косясь на противень впереди.
– Вы только не пугайтесь, когда увидите. Тут все думают, что он болеет. Чем-то страшным. Одни говорят, спина, другие говорят, сердце, а тётка Берта говорит, что его в молодости мертвец проклял и с тех пор у него ноги не ходят. Потому и пироги носят: больному. И на улицу он не выходит, и из кресла не встаёт, его один раз на солнце вынесли, прямо в кресле, так весь город стоял и смотрел, как на крестный ход. Доктор к нему ходит. Приходит, посидит и уходит, и лицо у него такое, будто он тоже ничего не понял.
– А на самом деле?
– А на самом деле, – Лотти оглянулась на Берту и понизила голос до совсем невозможного, – ему просто лень. Ужасно. Ему лень встать, лень выйти, лень сказать спасибо за пироги. Он к нам в школу один раз пришёл, и то его принесли. Только вы ему этого не говорите. Он не обидится, ему и обижаться лень, но всё-таки.
Лень.
Дома лень была не болезнь, а порок, и лечила её госпожа Клотильда, быстро и без доктора. Катарина посмотрела на противень, который несли человеку, которому лень сказать спасибо, и ей вдруг ужасно захотелось увидеть этого лентяя своими глазами.
Дом был как дом.
Два этажа, крыльцо, дверь открыта настежь, и открыта так с самого утра: на пороге сидел кот, и никто его не гнал. Женщина поставила противень на пол у порога, к трём другим, накрытым полотенцами, и к горшку, вытерла руки о передник и ушла, не заглянув внутрь. Никто пирогов не брал, и все, кто входил, через них перешагивали. Кот посмотрел на Умбера, посмотрел на курицу и залез под полотенце, к пирогам. Собаки от Умбера уходили под крыльцо, коты, как выяснилось, под полотенце.
Это прихожая. Это, надо понимать, прихожая.
Прихожая была большая, тёмная, с лавками вдоль стен, и на лавках сидели мужики с шапками в руках, женщина с корзиной, мальчик, старик, ещё мужики. Они сидели тихо, каждый со своим, глядя на дверь, из которой никто не выходил. Дверь была в глубине, закрытая, и перед ней не стояло никого.
Дома перед такой дверью стоял Бертольд. Гость входил в переднюю, Бертольд шёл к дверям гостиной и говорил хозяину, кто пришёл, и только после этого гостя звали. Так было устроено везде, где она бывала: о госте докладывают, гостя приглашают, гость входит. Здесь докладывать было некому и звать некому, и люди на лавках сидели и ждали неизвестно чего.
«Леди не входят без приглашения».
Я и не вхожу. Я стою. Пусть кто-нибудь доложит.
Она встала так, как дома в передней стояли гости, о которых вот-вот доложат: спина, посох как трость, тетрадь к груди. Лотти дожевала пирог, Умбер встал сзади. Мужики посмотрели на неё, на Умбера, на курицу и отвернулись обратно к двери: у них было своё.
– Давно сидите? – спросила Катарина у ближайшего, потому что молчать в прихожей при людях было ещё хуже, чем говорить.
– С утра, госпожа. – Мужик помял шапку. – Я из Вейде. Он говорит: пришлём. Третью неделю пришлём.
– Кого пришлём?
– Мастера. Некроманта. Он говорит, пришлём кого-нибудь. И всё.
Пришлём кого-нибудь. И всё. Так сказал Клем в Хольме. Так, выходит, здесь говорят всем.
Вейде она помнила: это название стояло в тетради, в конце списка, и против него не стояло ничего. Фольк должен был дойти до Вейде после Хольма, Эльзена и Брекка, а остался в первой же деревне. Мужик из Вейде ждал некроманта, который лежал в её могиле.
– Вам ещё долго, – тихо предупредила Катарина, и мужик посмотрел на неё с уважением, как на человека, который знает.
– Лотти. Кто здесь докладывает о гостях?
– Чего?
– Кто говорит хозяину, что к нему пришли? Как Бертольд.
– Какой Бертольд?
– Неважно. Кто?
– Никто. – Лотти пожала плечами. – Тут так: сидишь, пока не позовут.
– А если не позовут?
– Тогда сидишь.
Мужик из Вейде кивнул: он сидел.
– Тогда я подожду, пока этот Никто обо мне доложит.
Лотти посмотрела на неё, посмотрела на дверь и решила по-своему. Она подошла к двери, постучала кулаком и крикнула так, что мужики на лавках подобрали ноги:
– Мастер Сильвен! Это я!
Из-за двери ответили не сразу. Голос был мужской, негромкий, и звучал так, будто человек говорит, не поднимая головы от чего-то, от чего голову поднимать не стоит.
– Лотти. Рраг меня укуси… Я же тебе говорил, что если опять сюда!..
– Я при мастере!
– При каком? Фольк? Это ты?
– При госпоже Катарине Тэрн! Из хорошего дома! Она в Хольме пятнадцать мертвяков упокоила взглядом, а в Эльзене один сам лёг, а посох у неё…
Вместо ответа донёсся тяжёлый вздох.
Умбер у неё за плечом выпрямился.
Пятнадцать? С каждой деревней меня становится больше.
– Пусть войдёт. Остальные могут идти домой. Или сидеть. Мне всё равно.
Первое, что она увидела, были перчатки.
Ни комнаты, ни кресла, ни человека в кресле она ещё не заметила, а перчатки были серые, тонкие, до запястья, застёгнутые на одну пуговицу, такие, каких у неё не было даже к ужину с Аурелями, и лежали на подлокотниках так, будто им там и место. Она посмотрела на перчатки дважды и только потом выше.
Выше был человек, который не встал.
Он сидел в кресле у окна, длинный, ухоженный, в домашнем сюртуке цвета пыли, с лицом, которое было бы красивым, если бы ему позволили хоть иногда появляться на солнце. Он смотрел в окно, а в окне был двор и куст.
Вокруг кресла на полу лежали вещи: перо, книга, раскрытая корешком вверх, ещё перо, перчатка, одна, левая, ложка, надкушенное яблоко, ножик для писем. Всё это лежало вокруг, как листья под деревом, и пол был чисто выметен до самых вещей, и ни одна не сдвинута, будто кто-то подметал вокруг них, как вокруг клумбы.
Умбер увидел это раньше неё. За плечом у неё стало тихо совсем по-другому.
– Лотти, – ровно распорядилась Катарина. – Представьте меня.
– Я уже!
– Как следует.
– Мастер Сильвен! – Лотти сделала два шага и присела. – Госпожа Катарина Тэрн. Дом хороший. Она в Хольме… я уже говорила. А это господин гоблин. Он молчит!
– Одного, – поправила Катарина. – В Хольме одного. Как ваше здоровье, сударь?
К больному входят с этого. А к больному ли, она собиралась посмотреть сама.
Человек в кресле повернул голову не сразу и не до конца: ровно настолько, чтобы она попала в тот угол глаза, куда ему было удобно смотреть. Взгляд был короткий, как у портного, который берёт мерку глазами, чтобы не вставать за лентой, и в нём не было ничего, ни удивления, ни любопытства, ни того, что она привыкла видеть в глазах людей, которым её представляли.
– Прекрасно, – ответил Сильвен. – Было бы ещё лучше, если бы меня не донимали по всяким пустякам.
– Вот! – шепнула Лотти. – Я же говорила!
Он посмотрел на Катарину ещё раз, короче прежнего.
– Вы не она, – сказал мастер Сильвен. – Вы то, что в ней поселилось. Она умерла, а вы встали и ходите. Обычно такое не уходит далеко от места воскрешения, а вы ходите который день и разговариваете. Ошибка. Редкая, удачная. Зачем пришли?
Он сказал это тем голосом, каким говорят «дверь налево», и повернулся обратно к окну.
Руки у неё сделались ледяными. Они были ледяными и раньше, с самого того утра, но она заметила их только сейчас, все десять пальцев, и один из них был пришит. Она сложила руки перед собой, одну на другую, как складывала в зале, когда при всех говорили то, чего в зале не говорят, и подождала, пока пройдёт.
Не прошло.
Я – это я.
Она выпрямила спину, как учили.
– Меня зовут Катарина Тэрн, сударь.
Голос вышел безупречный, такой безупречный, что Умбер сзади одобрил бы, если бы умел.
– Её звали Катарина Тэрн.
Глава 9. Прекрасно
Глава 9. Прекрасно
Ему было всё равно.
Она стояла посреди комнаты, где всё, что когда-либо уронили, так и лежало на полу, с посохом Фолька в руке и с пришитым пальцем в перчатке, и человек в кресле смотрел в окно так, будто её уже вывели. Лотти сопела рядом.
– Он всегда правду говорит, – зашептала Лотти сбоку, очень довольная. – За это его и не любят.
Вы говорили, Лотти. Вы много чего говорили.
Катарина посмотрела на человека в кресле ещё раз, теперь как на человека, а не как на перчатки. Он не смеялся над ней и не жалел её, он даже не смотрел: он сказал, что видел, и ему надоело раньше, чем он договорил. Из всего, что ей говорили за эти дни, это было самое ужасное, потому что с этим нельзя было ничего сделать. С вилами можно, со жрецом можно, а с человеком, которому всё равно, нельзя ничего, и она знала это по себе: она сама так делала с Аурелями.
– Я пришла спросить дорогу, сударь.
– Спрашивайте.
– Мне нужно в Керр.
– Знаю.
Он не спросил, где это. Он не спросил ничего, и это было хуже, чем «не слыхал»: «не слыхал» хотя бы означало, что человек хотел бы слыхать.
– И далеко ли это отсюда?
– Далеко.
– Насколько далеко, сударь?
– Не помню. Я не выхожу.
Он знает, где Керр, и не помнит, насколько, потому что не выходит. Зачем тогда знать?
– Мастер Сильвен, а это по дороге? – спросила Лотти.
– Всё по дороге. – Сильвен посмотрел на куст. – Где Фольк?
Она знала, что спросят, и всё равно оказалась не готова, как не готовы к вопросу «вы плакали?», который задают в зале при всех. Лотти вцепилась ей в рукав и ничего не сказала. Умбер не двинулся.
– Он умер, сударь.
– Когда?
– В то утро… – Она поправилась: – Три дня назад. На старом кладбище у Хольма. У него не стояли ноги. Я его похоронила.
Сильвен помолчал, и куст за окном не шевелился.
– Прекрасно.
Прекрасно?!
Ей захотелось сказать ему то, чего не говорят в чужом доме, а потом второе, хуже первого. Старик умер на слове «не серчай», и на него она не серчала ни минуты, а на этого…
– Мастер Сильвен! – Лотти чуть не подпрыгнула.
– Что? Он был стар. Он был мне должен пять деревень, и он умер на первой. – Сильвен повернул голову к ней целиком, и это стоило ему усилия. – Теперь их должны вы.
– Я ничего вам не должна, сударь. Он шёл к вашим пяти деревням пешком, и за первую ему обещали курицу. А у вас в прихожей стынут под полотенцами четыре противня пирогов, которых вы не едите, и я через них перешагнула, когда входила.
– Вы держите его посох.
Она посмотрела на посох. Она взяла его на кладбище, потому что он оказался по руке, и с тех пор ни разу не подумала, чей он.
– Кто держит посох, тот и должен. Так это устроено. Не я это устроил. – Он отвернулся к окну. – Хольм вы сделали. Эльзен?
– Один. Он сам лёг.
– Осталось три.
– Я иду в Керр, сударь. На свадьбу. Через три дня.
– Пешком не дойдёте. – Он сказал это окну, как говорят «дождь будет». – Сколько до Керра, я не помню. Помню, что не три дня.
Не три.
Она это знала сама, знала с той минуты, как мельник сказал «по прямой», и всё-таки услышать это от человека, который всегда говорит правду, было всё равно что получить письмо: написано, значит, так.
– Тогда мне нужна карета.
– У меня нет кареты. В этом городе их две, и обе не мои. – Он подумал. – Карета стоит денег. Деньги платят деревни, за работу. Вейде платит, это где сом. Кальде платит, Кальде не помню. Брекк не платит, Брекк пропустите. Значит, вам две. Обе по дороге.
По дороге.
Она стояла и думала об этом, и мысль была неприятная, как чужая перчатка: Керр по дороге, и Вейде по дороге, и Кальде, всё по дороге, потому что другой дороги здесь нет, и он это знает, и потому ему не надо ничего решать. Он ничего не решал. Он сидел, и всё решалось само и шло к нему в прихожую с пирогами. Ей на секунду ужасно захотелось так же.
– Выходит, чтобы доехать на собственную свадьбу, мне надо работать по дороге.
– Мне всё равно, куда вы доедете, – отозвался Сильвен. – Мне нужно, чтобы из Вейде ко мне больше не ходили. И из Кальде. Кальде дальше Вейде, а чем дальше деревня, тем лучше.
– Для кого?
– Для вас, разумеется.
Хорошо. Я иду в Керр. По дороге две деревни, где кто-то встал, и в обеих платят. В карете и с опозданием – это всё-таки в карете.
Умбер за её плечом сдвинулся с места.
Она услышала это раньше, чем увидела, и обернулась: Умбер шёл через комнату. Он шёл так, как ходил по столовой, когда гости уже сидели, не спеша и не задевая, остановился у кресла, наклонился и поднял с пола перо, то, что лежало ближе всех, у самой ножки. Он поднял его двумя пальцами, отряхнул и подал: шаг назад, локоть согнут, перо на ладони.
В комнате стало тихо, как за столом, где гость только что взял не ту вилку и все это видели.
Сильвен посмотрел на перо. Он посмотрел на него дольше, чем на неё. Потом он взял перо серой перчаткой за самый кончик, подержал и разжал пальцы.
Перо упало туда же, где лежало.
– Всё, что упало, – упало, – объяснил Сильвен, ни к кому в отдельности.
Умбер посмотрел на перо, потом на хозяина кресла. Такого лица у него не было даже на Аурелей, а на Аурелей у него имелось лицо на все случаи.
– Умбер. Не смотри так. Встань сюда.
Он встал сюда, позади, и стоял прямее, чем стоял когда-либо в жизни, и от него шло такое ровное, такое непроницаемое неодобрение, что его чувствовал даже куст за окном.
Я знаю. Я тоже это видела. Ему подали, а он разжал пальцы. Единственное, на что он при нас не поленился. Мы об этом не будем говорить.
– Молодой жрец был здесь вчера, – сообщил Сильвен окну.
Катарина не переспросила. Она знала, кто это, и Лотти знала, и у Лотти сделалось такое лицо, будто ей пообещали пирожное.
– Он рассказал мне про вас. Хольм, палка, гоблин. Поднятый лёг от палки, он это видел сам, а ученица ваша говорит, что пятнадцать и взглядом. Он спросил, как поднятый ложится от палки, и просил объяснить.
– И что вы сказали?
– Прекрасно.
– Что «прекрасно»?
– Всё, что он рассказал. – Сильвен пошевелил пальцем на подлокотнике, и это было первое движение за всё время, которое он сделал без надобности. – Объяснять, сударыня, это работать. Он ушёл утром, дальше по дороге, впереди вас. Думаю, он тоже пойдёт по деревням. Церковь любит ходить по деревням и устраивать бедламы на кладбищах. После них у меня всегда больше работы, и мне это не нравится.
– Почему больше?
– Они жгут восставших, думая, что огонь что-то там очищает. Огонь, может, и очищает, но не от того, что нужно. Некромант отпускает мертвеца и делает это правильно. Мёртвый возвращается в землю и более не беспокоит живых. Жрецы… после их, с позволения сказать, «работы» то, что занимает тела воскресших, более не считает нужным прикидываться человеком. Если поспешите, то не позволите этому просветлённому дураку сотворить нечто подобное.
Он сказал это так же, как «дверь налево», и так же, как то, первое, и ей понадобилась секунда, чтобы понять: человек в кресле только что объяснил ей, как устроен мир, не поворачивая головы. Это было всё, что она узнала об этом мире от людей за эти дни, не считая того, что мёртвые лежат, и она стояла с этим посреди чужой комнаты, будто с чашкой, которую некуда поставить.
Не считает нужным прикидываться человеком. Бертольда бы сожгли. И привратника у ворот. И то, что в них, перешло бы в соседнее тело и вышло бы… Не думать. Не здесь.
– То есть после них становится хуже. Вы это знаете и сидите.
– Разумеется.
– А хотите, – Лотти придвинулась к Сильвену, и глаза у неё сделались круглые и услужливые, – я его… ну, в далёкое путешествие? Отправлю? Чтобы он не жёг больше? Я тихонько.
– Лотти.
– Я в хорошем смысле!
– Лотти, то, что у тебя есть пара капель вампирской крови, не даёт тебе права убивать всех подряд. Выйди, – распорядился Сильвен. – Ты меня утомляешь.
– Я не всех! Я только тех, кто мешает!
Лотти вышла медленно, оглядываясь, как ребёнок, которого отослали при гостях, и дверь за ней не закрылась, потому что закрывать двери в этом доме было некому.
Вампирской. Пара капель. Вот откуда нос.
– Вам он ничего не сделает, – продолжал Сильвен. – Пока не приглядится. Церковники считают, и не без оснований, что поднятый – это тень. Отголосок живого человека, которого зловредная магия сунула обратно в его же тело. Тень не думает. Тень не хочет. Своего у тени нет, она доигрывает чужое: что человек делал при жизни, то и она, потому и идёт домой, и стоит под окном, и твердит одно. А вы, сударыня, торгуетесь о карете, поправляете «пятнадцать» на «одного» и обижаетесь на меня третий раз за четверть часа. Тени так не умеют. Для него вы живая, только с дурными привычками ремесла. – Он подумал. – Вы выделяетесь. Выделяйтесь дальше.
Своего у тени нет. А я хочу карету. Тени не хотят карет.
– А если приглядится?
– Сожгут. – Он смотрел на куст. – Не как покойницу, а как ту, что ночевала у людей под видом живой, и людей, у которых ночевала, следом. Так у них устроено. Только не здесь, будьте любезны. Здесь мой дом.
Руки она держала сложенными, и они были ледяные, и она это знала, и он это знал, и никто из них об этом не сказал.
– Я больше не ночую у людей, сударь.
– Тем лучше.
– Я не сплю.
– Тем лучше для тех, у кого вы не ночуете.
«Леди не боятся».
Я не боюсь, госпожа Клотильда. Я стою и слушаю. Это другое.
Она стояла и слушала. Он единственный из всех говорил про неё, а не про мёртвых вообще, и ничего при этом не хотел: ни сжечь, ни спасти, ни выгнать. В этом «всё равно» она стояла целиком, как в чужом гробу, и руки у неё были такие же.
– Благодарю вас, сударь. Вы очень подробно объяснили.
– Я не объяснял. Я сказал. – Он помолчал. – Она бы поняла разницу. Та, в которой вы.
Она – это я.
– Она бы поняла. – Катарина подняла подбородок. – И, полагаю, она бы заметила, что вы перед ней не встали.
– Не встал, – согласился Сильвен окну.
И в эту минуту в прихожей закричал мальчик.
Крик был короткий, высокий, а за ним что-то упало, и Катарина обернулась к двери раньше, чем подумала, что в чужом доме оборачиваются к хозяину.
– Лотти, – произнёс Сильвен, не оборачиваясь вовсе.
В открытую дверь была видна прихожая. Мужики вжались в стены, будто по прихожей несли горячее, женщина держала корзину над головой, а посреди прихожей, на полу, стояла Лотти с посохом в лентах и смотрела вниз, и лицо у неё было детское: ваза уже разбилась, а звон ещё не кончился.
У её ног было что-то серое, сухое, величиной с муфту, с полосатым хвостом.
Оно встало.
Оно встало не так, как вставал Матис, и не так, как то, из ямы, в Хольме. Оно поднялось разом, всё, будто перчатку с пола дёрнули за нитку, и глаза у него зажглись.
Угли.
Катарина знала эти глаза. Она смотрела в них всю первую ночь, в темноте, в ногах, и они моргали ей медленно и с укором. У этого они не моргали. У этого они горели ровно, зелёным, как горят угли, если дунуть, и смотрели не на неё, и не на Лотти, и ни на кого. Они просто горели, и там, куда они смотрели, на половике задымилось.
– Ой, – выдохнула Лотти.
Половик занялся полосой, узкой и ровной, от порога до лавки, будто по нему провели утюгом, который Марта однажды забыла на скатерти, только быстрее. Мужик из Вейде схватил с лавки шапку, по ней прошёл огонь, и он её уронил. Мальчик закричал второй раз. Женщина с корзиной побежала к двери, и корзина побежала с ней.
А оно побежало в комнату.
Оно бежало не по-звериному, а так, будто не знало, что оно зверь: боком, царапая когтями пол, стукаясь о косяк, и глаза его чертили по полу две зелёные полосы, и полосы дымились. Оно вбежало в дверь, обогнуло Умбера, который не двинулся, обогнуло Катарину, которая двинулась, и пошло вокруг кресла по ковру. Ковёр был хороший, старый, с цветами, и цветы на нём чернели, куда бы оно ни посмотрело.
Это же енот. Это дохлый енот. Я видела енота на картинке, он был милый!
Ничего милого в нём не было. Оно бегало по кругу вокруг кресла, всё быстрее, и чертило, и вокруг кресла дымились вещи: книга корешком вверх, вторая перчатка, яблоко. Перо вспыхнуло и погасло. Запах был такой, какой бывает, когда в камине сгорает не то, что положено: шерсть, и палёная кость, и что-то съестное.
Умбер закрыл дверь в прихожую и встал к ней спиной.
Он сделал это без спешки, как делал всё: закрыл, чтобы оно не убежало на улицу, где были люди и лавки, и встал, и что происходило по эту сторону двери, его больше не касалось.
Посох. Посохом можно. В тетради не сказано, что нельзя.
Катарина перехватила посох обеими руками и ударила сверху вниз, от плеча, как в Хольме.
Она попала в ножку кресла.
– Не посохом, сударыня, – попросил Сильвен. – У меня ковёр.
Оно пробежало вплотную, обогнув её юбку, будто столб, и полоса легла по подолу, и подол задымился, и ей было не больно и не горячо, и это ей совершенно не нравилось. Она ударила ещё раз. Она попала в ковёр. Оно бежало по кругу, и внутри у неё поднималось то же, что во дворе у Гретты, и посох уже шёл вверх, чтобы стукнуть о пол, потому что «довольно» у неё в этот раз было готово заранее.
Сильвен сказал одно слово.
Она не разобрала какое. Он не повысил голоса, не повернул головы и не снял с подлокотника даже пальца. Он сказал это слово в окно, кусту, негромко, будто ребёнку, который бегает вокруг стола, и енот упал.
Он упал на бегу, не докружив, посреди ковра, и лапы у него ещё двинулись раз, будто у брошенной перчатки, и глаза погасли. Они не закрылись, как у Матиса, а погасли, как угли, на которые плеснули.
Стало тихо, и в тишине потрескивал половик за дверью.
Катарина стояла с поднятым посохом, с дымящимся подолом, с пришитым пальцем, который она, оказывается, всё это время держала на посохе, и смотрела на человека в кресле.
Одно слово. Из кресла, не посмотрев, куда. Он и меня так может, одним словом, в окно, кусту, и ему всё равно.
Она опустила посох медленно, как в зале, когда всё уже случилось и остаётся только держать спину. Потом она поправила перчатки, обе, сначала левую, и заметила, что поправляет, и не остановилась.
– Мне всё равно, – сказал Сильвен. – Только не разваливайтесь у меня в доме.
Он сказал это ей. Он не повернул головы, но сказал он это ей.
– Я не разваливаюсь, сударь.
– Вот и не надо.
Дверь в прихожую открылась, потому что Умбер отступил от неё на шаг, и в дверях стояла Лотти. Она стояла на пороге, не зная, войти или бежать, и посох в лентах держала обеими руками, у груди, будто его сейчас отберут.
– Я хотела показать. Мальчику. Что я могу хоть что-нибудь. Он под крыльцом лежал, сухой совсем, я думала, он только встанет и всё…
– Ты можешь поднять, – ответил Сильвен кусту. – Это может любой дурак. Фольк был должен научить тебя упокаивать. Фольк умер. Теперь это должна она.
– Я?
– Вы держите его посох.
Опять посох.
– Забирайте её, сударыня. Она ваша. Это последнее, что я делаю, а я, как вы видели, ничего не делаю. – Он посмотрел на ковёр, на чёрные цветы, на то, что лежало посреди них с погасшими глазами. – Енота унесите. Он упал, но он не мой.




























