Текст книги "Леди не разваливаются (СИ)"
Автор книги: Григорий Павленко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)
Глава 6. Я домой иду
Глава 6. Я домой иду
Ночевать в лесу Катарина не собиралась ни разу в жизни и потому распорядилась об этом чрезвычайно уверенно.
– Мы останавливаемся здесь.
«Здесь» было обочиной в двадцати шагах от дороги: ельник погуще, земля посуше и ни одной причины предпочесть это место любому другому, кроме той, что солнце уже село.
– Умбер, ты займёшься устройством. Лотти, вы…
Лотти уже сидела на корточках и стучала камнем о камень.
– …вы огнём.
– Ага, – отозвалась Лотти, не оборачиваясь.
Ну вот. Все при деле.
При деле были все, кроме неё. Умбер поставил мешок, отпустил курицу в траву, огляделся и пошёл выбирать место – не то, где ровно, а то, где ровно и не дует, потому что дуло с поля. Выбрав, он обмёл его еловой лапой, как обметают крыльцо, потом наломал лапника и настелил одним слоем, комлями в одну сторону, а поверх вторым, накрест. Мешок он поставил в изголовье и примял ладонью до нужной мягкости.
Катарина смотрела на это с растущим неудовольствием.
Он стелет мне постель. В лесу. Из ёлки.
Неудовольствие было нечестное, и она это знала. Постель выходила отличная.
Огонь занялся с третьего раза. Лотти подула на него снизу, лёжа щекой в траве, и он пошёл вверх сразу весь, рыжий и злой, и Лотти отдёрнула косу.
– Вот. – Лотти отряхнула ладони одна о другую. – У меня всегда с третьего.
– А с первого разве бывает?
– Бывает. У тех, кто носит трут.
Надо будет завести трут.
Она села – на тот самый лапник, потому что сесть больше было некуда, а стоять над людьми, когда они сидят, невежливо. Лапник пружинил и пах смолой. Пахло ещё дымом, и мокрой травой, и почему-то грибами, и всё это доходило до неё в целости, до последней нитки.
Огонь разошёлся быстро. Лотти придвинулась к нему боком, потом спиной, потом опять боком, жмурилась и поворачивала ладони то одной стороной, то другой. Катарина тоже протянула руки – не потому, что от этого выходил какой-нибудь толк, а потому, что у огня все сидят именно так, и сидеть иначе значило бы объясняться. Ладони остались ровно такими, какими были. Она подержала их подольше, честно, и убрала.
Ну и пожалуйста.
Лес за спиной оказался совсем не тот, какой рисуют на картинках. На картинках он стоит стеной и молчит, а этот всё время шевелился: что-то сыпалось с веток, что-то поскрипывало в двух шагах и переставало, стоило прислушаться, а далеко за полем кричала птица, у которой день тоже не задался. В детской ей говорили, что ночью в лесу страшно. В детской много чего говорили, и половина потом оказалась враньём, а вторая половина правдой, только не про неё.
Она вытащила из мешка иголку с нитками и принялась за шов. Юбка разошлась по шву ещё в могиле, и с тех пор Катарина всё собиралась её зашить, но всякий раз что-нибудь мешало: то деревня, то вилы, то девица с посохом. Нитки у старика были дрянные, серые, а платье тёмное, и шов лез в глаза.
В Керре я его чем-нибудь прикрою. Веером.
Веера у неё не было. Но до Керра было ещё далеко, а веер – вещь, которую в приличном городе можно достать даже за курицу.
Лотти ела.
Она ела хлеб из Хольма, отламывая по куску и подгибая под него ладонь, чтобы не сыпалось, и рассказывала с набитым ртом, и хлеба в ней помещалось столько, сколько в Катарину не помещалось никогда, даже в те годы, когда в неё ещё хоть что-то помещалось.
– …а мельник наш он не злой, он просто считает всё. Он даже гусей считает. Их у него одиннадцать, и он их каждый вечер…
– Лотти.
– Ага, я слушаю.
– Вы смотрите на курицу.
Лотти перестала жевать.
– Я не смотрю. Я просто… она же вот. Сидит.
– Сидит.
– И она же всё равно… – Лотти пододвинулась поближе и выговорила быстро, пока не перебили: – А давайте её съедим? Хлеб – он хлеб, а курица – она курица.
– Курица мельнику.
– Так полкурицы же! Я ж вам говорила: полкурицы и солома.
Катарина отложила иголку.
– А вторая половина?
– А вторая половина наша, – обрадовалась Лотти.
Курица сидела у огня и смотрела на них одним глазом.
А как это вообще делают?
Дома курицу приносили к столу уже курицей: на блюде, разобранной, под соусом, и с ложкой к соусу. Что с ней происходит между двором и блюдом, при Катарине не обсуждали ни разу, и спросить об этом сейчас, при Лотти, было решительно невозможно.
– Нет. – Катарина воткнула иголку обратно в шов. – Курицу не трогаем.
– Почему?
– Потому что я так распорядилась.
Лотти вздохнула и вернулась к хлебу, а Катарина отвернулась к огню. Хлеб пах горячей коркой, хотя был вчерашний и холодный. Запах доставался ей весь, целиком, а всё, что за запахом, доставалось Лотти.
Пусть. Ей нужнее.
Умбер подошёл и поставил перед Лотти плоский камень, а на камень положил сушёное яблоко – то самое, которое девочка в Хольме отдала молча и убежала и которое он с тех пор нёс в двух пальцах и в мешок так и не убрал. Потом он отступил на шаг.
– Ой. – Лотти привстала на коленях. – Это мне?
Умбер не ответил. Он стоял, как стоят у стола, когда блюдо подано и ждут, чтобы его наконец взяли. Лотти взяла.
Подал на камне. Ему не понравилось, что нет блюда, и он нашёл блюдо.
– Господин гоблин, – объявила Лотти с полным ртом, – вы ужасно воспитанный.
Умбер отступил ещё на шаг, повернулся к лесу и встал к нему лицом. Так он и простоял весь вечер, спиной к огню, потому что о тех, кто придёт со стороны леса, доложить было некому.
– Лотти. Расскажите мне про Ольмар.
– А чего про него рассказывать? Город.
– Вы там были?
– Была. Меня там в школу сдали.
Про школу она сообщила тем же голосом, что про гусей, и потянулась за вторым куском.
– Там мастер Сильвен сидит. Он над всеми главный, он всех по мастерам раздаёт. К нему в дом приходят и стоят в прихожей, а он не встаёт, он в кресле. Красивый ужасно. Он мне говорит: Лотти, я тебя отдаю Фольку, и это последнее, потому что Фольк берёт кого попало.
– Он так и сказал?
– Ага. Он всегда правду говорит, за это его и не любят.
Катарина опустила шитьё на колени. Значит, в Ольмаре есть дом, в который приходят и стоят в прихожей, и человек, который в этом доме не встаёт. И этот человек знает, как всё устроено, и знает, кто есть кто, и уж наверное знает, где Керр.
В Ольмар. После мельника.
– И вы туда вернётесь?
– Не-е. – Лотти замотала головой, сразу и очень быстро. – Мне туда нельзя. Мне туда можно только при мастере. А я без мастера. Я теперь при вас, – прибавила она и посмотрела так, будто ждала, что это отменят.
– При мне, – подтвердила Катарина.
Лотти просияла и откусила.
Костёр прогорел до углей, и Лотти уснула сидя, а потом легла и уснула лёжа, и во сне пробормотала что-то про гусей.
Катарина укрыла её своей юбкой.
Это было довольно нелепо, потому что юбка была на ней и укрыть ею кого-нибудь можно было только наполовину, но вторую половину Лотти подтянула сама, во сне, обеими руками, будто одеяло, и Катарина осталась сидеть с подолом в чужих кулаках.
«Леди не ложатся, не пожелав доброй ночи».
– Доброй ночи, Лотти. – Катарина оглядела темноту. – Доброй ночи, Умбер.
Умбер не обернулся. Курица дремала у огня, распушилась вдвое и стала похожа на подушку с глазом.
– Доброй ночи, сударыня.
Курица открыла глаз и закрыла.
Катарина положила тетрадь под голову, чтобы не отсырела. Подол так и остался у Лотти в кулаках.
Она легла, как учили: на спину, руки вдоль, подбородок не задран. Так она ложилась всю жизнь, и всю жизнь после этого приходило то самое – когда мысли делаются рыхлыми, разъезжаются и перестают быть её.
Она подождала.
Звёзды между верхушками стояли там же, где стояли.
Хорошо. Ещё немного.
Она пересчитала, что нужно сделать в Эльзене и кто где сядет в зале, если Аурели приедут все, а потом придумала, чем прикрыть шов, отбросила веер, взяла шаль и отбросила шаль. Звёзды не двинулись.
Тогда Катарина перевернулась на бок.
«Леди спит на спине, сложив руки».
Я пробовала на спине, госпожа Клотильда. На спине не работает.
На боку тоже не работало, и на другом боку, и носом в лапник, как спала Ирис, когда думала, что её никто не видит. А Лотти рядом дышала ровно, глубоко и совершенно безмятежно, и Катарине ужасно захотелось её разбудить, просто так, чтобы не спала.
Так. Хорошо. Я просто полежу.
Она полежала. Лес шумел, Лотти дышала, и до утра было ещё бог знает сколько. А что делают ночью те, кто не спит?
И вот тут до неё дошло.
Она не уснёт. Не сегодня – вообще. Ни завтра, ни послезавтра, ни в Керре, в хорошей постели, под балдахином, с чашкой липового цвета от Ирис.
Это-то за что?
Сон был лучшее, что вообще бывало в сутках. Подушка, темнота, и тебя нет до самого утра, а утром ты опять есть. Всё остальное у неё отняли с объяснениями – гроб, платье, дом, – а сон отняли просто так, между делом, и даже не сказали.
Нет. Погодите.
Она попробовала ещё раз, честно: зажмурилась крепко, сложила руки и сосчитала до ста. Потом сосчитала до ста ещё раз, помедленнее, потому что в первый раз, наверное, вышло слишком быстро.
Ничего.
Ну и что. У меня будет больше времени, чем у всех.
Она повторила это себе твёрдо. Твёрдость не помогла совершенно.
Дома, когда делать было нечего, всегда находилось что-нибудь: переложить, пересчитать, зайти к Ирис, поругать себя за то, что зашла к Ирис. Здесь был лес, спящая Лотти, спящая курица и гоблин, который стоял к ней спиной и на неё не смотрел.
Тогда она села и вытащила из-под головы тетрадь.
В избе у старосты она пролистала её всю и не поняла почти ничего: наставления по пунктам, чужие руки, чужие споры, и всё написано для того, кто и так умеет. Зато теперь торопиться было некуда. Времени у неё сделалось больше, чем у всех, – она сама только что так решила.
Посмотрим ещё раз. Медленно.
Огарок Катарина жечь пожалела и села к костру, чтобы падал свет, как садилась дома к лампе. Углей на страницу не хватало, а она прочла первую строку, и вторую, и только на третьей сообразила, что читает в темноте.
И это тоже. Что ж. Хоть что-то в мою пользу.
Страницы шли по порядку: сперва знак, потом что сказать, потом куда встать. Знаки были нарисованы крупно, в пять-шесть линий, и от каждого отходила стрелка – с какой линии начинать.
А на полях ругались.
«Не так».
Что не так?
«Сперва левой».
«Врёт».
Кто врёт? Вы хоть раз друг с другом разговаривали?
«Он не врёт, ты руку держишь высоко».
Вот это было написано другой рукой и много позже – чернила другие, посветлее, – а первая рука к тому времени уже лежала в земле и ответить не могла. Дальше по полям спорили те же двое: тот, что «врёт», писал крупно и зло, а второй – мелко и до того вежливо, что злило это гораздо сильнее. И оба тоже давно лежали. Выходило, что тетрадь эту ведут покойники, передавая её из рук в руки, и каждый следующий считает предыдущего дураком.
Как у нас в кухонной книге. Марта писала поверх бабкиных строчек, а бабка поверх ещё чьих-то, и никто ни разу не переписал набело.
На одной странице знак был зачёркнут.
Кто-то зачеркнул его крест-накрест, но не замазал, чтобы никто так не делал, а посмотреть всё-таки мог. Знак был короче всех: три линии и одна поперёк. Под ним крупным старательным почерком Фолька стояло:
«Этот короче. Так Тэрны работали, говорят».
Катарина села прямее.
Она перечитала, потом перечитала ещё раз, потому что с первого раза не поверила, а со второго захотелось в третий.
Папу знают. Папу знают чужие люди, которые спят на кладбищах и берут за работу курицу!
Она обернулась, чтобы сказать, но Лотти спала с её подолом в кулаках, а Умбер стоял лицом к лесу. Курица была курица.
Ну и спите.
Дома папа был просто папой: приходил к ужину с землёй на манжетах, Ирис ему за это выговаривала, он соглашался, а назавтра всё повторялось. И вот где-то по дорогам, в чужой тетради, про него написано – и написано с уважением.
А ниже, поперёк, тонко и зло, третьей рукой:
«Не делать никогда».
Простите. А вы, собственно, кто такой?
За спиной у неё хрустнул лапник. Умбер стоял за плечом и смотрел в тетрадь, а спина у него была прямее, чем когда в доме объявляли гостей.
– Ты видел? – Катарина развернула к нему страницу. – «Так Тэрны работали».
Умбер не пошевелился.
– А вот тут пишут – никогда.
Судя по спине, это ему нравилось необычайно.
Запрещают только то, что работает. Умбер это знает лучше меня.
Катарина закрыла тетрадь.
Огонь сел, Умбер вернулся к своему лесу, и до утра было по-прежнему далеко. Курица лежала на боку у тёплой золы, и Катарина взяла её на колени и обхватила обеими руками, как муфту.
Курица оказалась тёплая, не так, как ладонь Лотти днём, а по-другому, ровно, изнутри, всем телом сразу, и под перьями у неё что-то быстро-быстро билось.
Катарина просидела так дольше, чем собиралась.
Потом она посмотрела, спит ли Лотти, посмотрела, стоит ли Умбер спиной, и поставила курицу обратно к золе.
– Мы никому не скажем, – предупредила она.
Курица не возражала.
Шаги на дороге она услышала перед самым рассветом, когда небо над полем ещё не побледнело, а уже собиралось. Шаги были ровные, не крестьянские, вразвалку, а такие, какими ходят долго и по счёту, левой, правой, левой, не сбиваясь ни на корне, ни на выбоине.
Умбер повернулся от леса к дороге, а Катарина встала и взяла посох.
Всю ночь караулили лес, а пришли по дороге.
Он вышел из-за поворота и шёл мимо – не к костру, а именно мимо, и даже головы не повернул бы, если бы Лотти не села в траве и не объявила на весь лес громко и совершенно ясно:
– Ой, мамочки.
Тогда он остановился – там, куда доставал свет от углей.
Он был большой, в шинели не по росту, и левой руки у него не было вовсе. Рукав был подвёрнут и пришит к плечу крупными стежками, и пришит давно. А лицо у него с одной стороны сошло – не мясом, а краской с рассохшейся двери. Оно сползло полосой от виска к подбородку, под полосой было гладко и темно, и глаз с той стороны смотрел от этого слишком открыто.
Катарина поймала себя на том, что таращится.
Не таращиться.
Она перестала и тут же начала снова, потому что рукав был пришит криво, в три стежка на палец, и это она различала на любом расстоянии.
Кто ж ему так пришивал?
Страшно не было ни капли, и от этого она слегка растерялась. У няни в сказках на этом самом месте полагалось холодеть.
Он снял шапку единственной рукой, прижал к груди и наклонил голову.
– Не бойтесь, барышня, – сказал он. – Я домой иду.
Лотти сидела в траве, держалась за свой посох двумя руками и не вставала. Умбер стоял между солдатом и госпожой и держал это место так, будто ему за него платили.
А Катарина смотрела на шапку в единственной руке и злилась.
Она злилась на тех, кто его закапывал. Они, изволите видеть, торопились, а потому человека не собрали, сунули как есть, землёй прихлопнули и поехали дальше – и вот он стоит на дороге в чужой шинели и просит не бояться.
Меня тоже. Сунули и поехали.
– Лотти. – Катарина расправила плечи. – Представьте меня.
– Ага. – Лотти встала, отряхнула колени и набрала воздуху. – Госпожа Катарина Тэрн! Она из хорошего дома, а дом я не помню. Это господин гоблин, он не говорит. А это я.
– Матис я, – отозвался он. – Из Эльзена.
– Очень приятно.
И ведь правда приятно. Меня представили. На дороге. Мертвецу. Госпожа Клотильда, вы это видите?
Работать следовало здесь.
Это она сообразила сразу, потому что перед глазами у неё стоял Хольм: дорога, огни, вилы, фонарь в лицо. Войти в деревню на рассвете с гоблином, ученицей и вставшим солдатом означало получить всё то же самое, только без старосты, который снимает шапку.
Здесь. Сейчас. И в Эльзен мы войдём как люди.
Посох она держала обеими руками, и в Хольме этот же посох в этих же руках решил дело с одного удара, сверху вниз и от плеча. Она это очень хорошо помнила. Она помнила даже, как приятно он тогда дёрнулся.
«Леди не поднимают руку на того, кто с ними поздоровался».
Госпожа Клотильда, он снял шапку.
«Тем более».
– Сударь. Будьте любезны, встаньте вот сюда.
Матис посмотрел, куда она показала, и встал. Катарина открыла тетрадь на нужной странице, придержала её коленом и провела окованным концом посоха по земле, утоптанной и хорошей, так что линия вышла чистая.
Сперва левой.
Она провела вторую, третью, четвёртую и пятую, закрыла их поперечной, свела, как было нарисовано, выпрямилась и прочла то, что стояло под знаком. Слова были некрасивые и короткие, и говорить их надо было ровно, без выражения, будто читаешь список гостей. Она прочла их ровно.
Ничего не случилось. Матис стоял, где поставили, и вежливо ждал.
Так.
За всю свою жизнь Катарина ни разу не делала при людях того, чего не умеет. Её учили ровно обратному: не браться, не садиться, не выходить, пока не выйдет наверняка. А теперь она торчала на дороге с посохом покойника, чертила по пыли чужие закорючки и вслух говорила слова, которых не понимала.
Стрелка на полях была нарисована дважды и оба раза по-разному. Значит, одна из двух врала, а который из двоих покойников соврал, спросить было уже не у кого.
Умбер шагнул ближе и тронул когтем страницу, один раз, по верхней строчке.
– Умбер. Я читаю.
Умбер убрал коготь.
Катарина стёрла знак подошвой и начертила заново – крупнее, старательнее, и линию, с которой начинать, повела в другую сторону.
Она прочла.
Сначала ничего не случилось и тут. Потом стало тихо: птица за полем оборвалась на середине, а Лотти, набравшая воздуху, чтобы что-нибудь сказать, так ничего и не сказала.
А потом Умбер сел.
Он сделал это медленно и аккуратно, как делал всё: подобрал под себя ноги и сел в пыль посреди дороги. Глаза у него погасли – не закрылись, а погасли, как гаснет окно, когда в комнате задули свечу и никто не вышел.
За тридцать лет дворецкий дома Тэрн ни разу не сел при госпоже. Теперь он сидел на дороге.
Знак. Он взял Умбера. Не солдата, которому я чертила, а Умбера.
Как она оказалась на коленях, Катарина не запомнила. Знак она стёрла ладонью, всей ладонью, размазав его по пыли до последней царапины.
– Умбер.
Пыль под рукой была холодная и совершенно обыкновенная.
– Умбер. Встань.
Он встал не сразу. Сперва у него зажглись глаза, потом он оглядел свои колени в пыли и сделался от этого несчастнее, чем за всю дорогу от Хольма, и только потом поднялся и обдёрнул ливрею.
Он не сопротивлялся. Он мне никогда не сопротивляется.
Лотти подобрала курицу от костра и держала её обеими руками, прижав к животу.
– А вы так и со мной можете?
– Вы живая. – Катарина поднялась с колен. – Вам нельзя.
Лотти подумала и прижала курицу крепче.
– Барышня, – подал голос Матис. – Это вы меня сейчас упокоить хотите?
– Хотела.
– А. – Он подумал. – Так вы уж меня после, ладно? Я почти дошёл.
– После, – согласилась Катарина. – Идёмте, сударь, я вас провожу.
И войдём мы в Эльзен на рассвете, все вчетвером. Чудесно.
Умбер разворошил костёр, притоптал его и обошёл кругом, проверяя. Потом он поднял мешок, забрал у Лотти курицу и встал ждать.
Дальше они шли странно.
Впереди, сбоку от колеи, шёл Матис, и шёл всё тем же счётом, от которого Катарина под конец начала попадать ему в ногу и сердиться на себя за это. Справа от неё шла Лотти с посохом наперевес и не сводила с солдата глаз. А между Матисом и госпожой, посередине, всю дорогу шёл Умбер, и когда Матис забирал влево, Умбер тоже забирал влево.
Ночью дорога оказалась не той дорогой, по которой они шли днём. Днём она была пыльная и скучная, а теперь по обе стороны стояло поле, и поле шуршало, и пахло от него сыростью, травой и чем-то сладким, чего в доме не бывает и что к утру наверняка кончится. Идти было легко, ноги не уставали вовсе, и один раз Катарина поймала себя на том, что ей это нравится.
На всякий случай она перестала.
– Далеко идёте, сударь?
– Да я, барышня, уже пришёл почти. Я вон с той стороны, – он кивнул подбородком назад, – от большой дороги. Нас там у дороги и положили. Обозные закопали, им спешить надо было.
– Вас закопали у дороги?
– Ну а где ж. Земля мягкая, копать легко. Нас там целый ряд лежал. – Он помолчал, считая шаг. – Лежал. Теперь-то, поди, поразошлись.
Обиды у него в этом не было никакой. Сделали как могли, земля мягкая, спешить надо было.
А у меня есть. За двоих.
– И давно вы ходите?
– С неделю. – Матис поглядел на свои сапоги. – Хожу и хожу. Днём-то нельзя, днём люди. А ночью прихожу, у плетня постою и обратно. Нынче вот припозднился.
– Почему у плетня?
– Так не пускает же.
Лотти запела, внезапно, ни с того ни с сего и довольно громко. Песня была про то, как пять братьев поехали на ярмарку и ни один не доехал, и куплетов в ней было чрезвычайно много.
– Лотти, вы поёте.
– Я не боюсь! – откликнулась Лотти, хотя в этом её никто и не обвинял. – Я просто пою.
– Пойте, барышня, пойте, – одобрил Матис. – Хорошо идём, весело.
– Меня зовут Лотти!
– Пойте, Лотти.
Лотти запела громче. Катарина шла между песней и солдатом и думала о том, что ей следует бояться, а она не боится, и что бояться надо было позавчера, когда в лицо совали фонарь, а сегодня ей просто хочется знать. Ей всегда хотелось знать, и за это её в детстве не пускали в подвал.
– Сударь. А вы при ком служили?
– При государе Теобальде, барышня. При ком же ещё.
При ком же ещё.
– Разумеется.
Нет, ну это уже слишком.
Государя звали не так. Государя звали не так ни в одном разговоре, который она слышала за столом у папы, а за столом у папы говорили о государе часто и с осторожностью.
Глушь. Здесь не знают ни Керра, ни гор, а про Тэрнов – понаслышке. Своего государя они себе тоже завели.
Объяснение вышло хорошее, и она за него взялась обеими руками.
– Барышня.
– Да, сударь?
– А вы же из наших.
Он выговорил это просто, не поворачивая головы, между делом. Лотти перестала петь на середине куплета.
– Я иду на свадьбу, – ответила Катарина. – На свою.
– Ну, дело хорошее.
– Через несколько дней. В Керре, при государе.
– Дело хорошее, – повторил Матис.
И больше ничего.
И всё? «Дело хорошее»?
Она шла и ждала, что он спросит про Керр, про государя, про платье, про то, как это – выходить замуж при государе, когда до тебя в твоём доме никто этого не делал. Он не спросил. Он считал шаг.
Я иду на собственную свадьбу, а ему всё равно.
Умбер посмотрел на неё – всего один раз, снизу, через плечо, и сразу отвернулся обратно к дороге.
– Умбер. – Катарина переложила посох. – Не смотри так.
Эльзен открылся сразу за поворотом и оказался больше Хольма: плетни, крыши, мельница где-то в стороне, за ивами. В сером предрассветном свете видно было всё и не разобрать ничего. Деревня спала плотно, с запертыми ставнями, и только над одной трубой уже поднимался дым, а над остальными нет. Катарина, проходя, успела подумать, что хозяйка, которая встаёт первой, наверняка всю жизнь уверена, что в деревне работает она одна. Дома такая была, Марта.
Собаки не залаяли.
Первая вышла было из-под крыльца, встала, посмотрела и ушла обратно задом, не разворачиваясь. За ней ушли остальные – тихо, не оглядываясь.
– Вот, – шепнула Лотти. – Вот так всегда.
– Что всегда?
– Ну, при мертвяках. Собаки уходят. – Лотти подумала и прибавила ещё тише: – Они и при вас уходили. В Хольме.
Ещё и собаки.
Матис свернул к третьему двору от края и остановился у плетня. К калитке он не пошёл, хотя калитка была в двух шагах и даже не заперта. Трава под плетнём была вытоптана до земли, и он встал на эту плешь против окна, с шапкой в руке.
И стал стоять.
Двор был хороший. Катарина разглядела это прежде, чем сообразила, что разглядывать чужие дворы на рассвете невежливо. Поленница была сложена ровно и под навесом, вёдра перевёрнуты, у крыльца выметено, а на плетне донцами вверх сохли горшки, и было их много, и ни одного щербатого. В таком доме встают рано и ложатся поздно.
– Сударь, – не выдержала Катарина. – Постучите.
– Так я стучал.
– Когда?
– В первый вечер.
Он переложил шапку и больше ничего не прибавил. В щели ставни показался и пропал свет.
– Гретта, – позвал Матис негромко, окну. – Это я.
Свет пропал совсем.
Откройте ему.
– Гретта. Я тут постою.
Откройте ему немедленно.
Дверь открылась, когда небо над крышами сделалось белым по краю. Женщина вышла на крыльцо в наброшенном платке, босая, и остановилась на верхней ступени, с которой ей открывались сразу и он, и они, и пустая улица. На Матиса она посмотрела ровно столько времени, сколько нужно, чтобы увидеть, что он тут.
А потом повернулась к Катарине.
– Вы от мастера?
Лотти шагнула вперёд и набрала воздуху.
– Дышите, – успела шепнуть она в сторону.
Катарина вдохнула.
– Госпожа Катарина Тэрн, – объявила Лотти. – Из хорошего дома. Мастер Фольк умер, а она теперь вместо, и она в Хольме пятерых…
– Одного.
– Одного! – не смутилась Лотти. – Но одним махом. При всей деревне.
– Слава богу.
Так говорят о телеге, которая наконец приехала за навозом.
– Уберите его. Пока соседи не встали.
– Гретта, – повторил Матис от плетня.
Она не повернулась.
Ваш супруг стоит у вашего плетня, сударыня, и вы с ним не здороваетесь.
– Он у меня неделю под окном стоит, – объяснила она Катарине. – Я не сплю. Дети не спят. Соседи слышат – думают, я с ума схожу, разговариваю сама с собой ночами. А вчера церковный приходил.
– Церковный?
– Молодой такой, в рясе, с сумкой. Обходил дворы и спрашивал, не встаёт ли у нас кто. – Гретта подтянула платок. – Я сказала – нет.
Вчера.
Значит, он был здесь до них, обошёл каждый двор, и в каждом дворе спросил, и в каждом дворе ему сказали «нет». Катарина стояла посреди чужой улицы в платье с непрошитым швом и складывала одно с другим. Целая деревня в один голос соврала церкви – а ей, первой встречной с посохом, на рассвете выложили всё.
Его они боятся больше, чем меня.
– Почему вы сказали «нет»?
Гретта посмотрела на неё сверху, с крыльца, как смотрят на человека, который спросил, почему воду носят вёдрами.
– Так они ж кладбище выпалят. Они всегда так. Придут и всё выпалят, и наших всех, и свёкра, и мать мою. – Она поправила платок ещё раз. – А вы упокоите, и всё тихо будет. Вам за это чего? Хлеба?
– Мы обсудим это позже.
– Ну, позже так позже.
Гретта сошла с крыльца, дошла до плетня и остановилась с внутренней стороны, так что между ней и мужем остались колья.
– Она из наших, Гретта. – Матис шагнул к плетню. – Она сделает как надо.
– Каких ещё наших? Наши по домам сидят, ждут, пока ты уйдёшь, – ответила Гретта в сторону. – А ты иди ложись, Матис. Тебе в земле быть надо.
И она ушла в дом и закрыла дверь. Матис постоял, глядя на закрытую дверь, и надел шапку.
– Вы её не вините, барышня, – сказал он. – Ей привыкнуть надо.




























