Текст книги "Леди не разваливаются (СИ)"
Автор книги: Григорий Павленко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц)
Сударь. Я закончила ваше дело в Хольме. Оно, правда, вышло не совсем так, как вы бы его сделали.
Она закрыла тетрадь и прижала сверху ладонью.
Ни одного из этих названий она не слышала в жизни. Ни одно не было Керром, ни одно не лежало за горами, и ни в одном её не ждали к свадьбе. Зато Эльзен стоял в двух днях пути, а в Эльзене был мельник, который трижды бывал в городе.
Значит, в Эльзен.
Утром её вышла провожать вся деревня.
Солнце стояло низкое и розовое, от колодца шёл пар, коровы у плетней смотрели, и Катарина, которая никогда в жизни не видела деревню в шесть утра, глядела по сторонам гораздо дольше, чем следовало бы даме с прямой спиной.
Пока она шла, к ней успели обратиться трижды.
Женщина с погасшим фонарём спросила, нельзя ли посмотреть корову, а то корова с весны смотрит нехорошо. Мужик в накинутом полушубке спросил, можно ли ставить баню на том месте, где стояла старая, или там теперь нельзя. Девочка лет десяти молча протянула ей сушёное яблоко и убежала.
– Корову посмотрю, – пообещала Катарина, потому что отказывать в такой день было немыслимо. – Баню ставьте. Яблоко благодарю.
Яблоко было ей ни к чему совершенно. Она отдала его Умберу, и Умбер понёс яблоко перед собой, двумя пальцами, в мешок не убрал и на ходу переложил ровнее.
Корову она посмотрела. Корова смотрела в ответ.
– Прекрасная корова, – сказала Катарина женщине с фонарём, потому что коров ей показывали впервые в жизни и ничего другого о корове сказать было нельзя. – Держите её в тепле.
Женщина просияла так, будто ей назначили лекарство.
Гаспар ждал у ворот, в чистой рубахе, со снятой шапкой и с курицей. Курица была рыжая, крупная, обиженная на весь свет, и он держал её за ноги головой вниз.
– От общества, – торжественно объявил Гаспар. – За труды. Чем богаты.
Курица.
Вчера за неё обещали курицу, сегодня за неё дали курицу, и это была, если вдуматься, всё та же самая курица.
– Благодарю вас, господин Гаспар. Вы очень любезны. Умбер, прими.
Умбер принял курицу и взял её на руку так, как берут мокрый плащ.
– Вы уж простите, барышня. – Гаспар помял шапку. – Настоящему-то некроманту мы бы телегу дали, до Эльзена довезли бы. Да мужики не повезут. Они мертвяка вашего боятся.
Настоящему.
Катарина наклонила голову ровно настолько, чтобы никто не заметил, что она это услышала.
– Ничего. Мы пройдёмся.
«Леди не ходят пешком».
Я знаю.
Леди не ходят пешком, леди ездят. Значит, нужна карета, на карету нужны деньги, а деньги в этих местах, судя по всему, ходят в перьях.
Сколько кур может стоить достойная карета, Катарина не знала. Но всякая карета с чего-то начинается, и эта начиналась с рыжей.
Жрец ждал у поворота, пока с прощаниями будет покончено. Мешок у него был за плечами, факел погашен и завёрнут в холстину, а кадило подвязано, чтобы не звякало на ходу. Он уходил той же дорогой, по которой пришёл, – на Эльзен и дальше.
– Барышня. – Гаспар наклонился к ней вполголоса. – Он вам сказать чего-то хочет.
– Господин Гаспар, – вздохнула Катарина, – мы это уже обсуждали.
Староста обречённо повернулся к жрецу.
– Отец Ансель. Она говорит, вы ей сказать хотите.
– Я скажу в Ольмаре. Всё, что здесь видел. Пусть мне объяснят, как поднятый ложится от палки. Я этого не понимаю и в это не верю, а начальство моё умнее меня.
– Он говорит… – начал Гаспар.
– Я слышу.
– Она вас слышит.
– И вот что ещё. – Жрец поправил лямку мешка и первый раз за всё утро посмотрел ей прямо в лицо. – Здесь я пришёл вторым. В следующей деревне буду первым.
Он поклонился деревне, не ей, и пошёл.
Катарина смотрела ему вслед, и в ней поднималось то самое, очень тихое и очень ровное, от чего в доме Тэрн людям переставали отвечать на письма.
Передайте господину жрецу, что мы не торопимся.
Она этого не сказала. Она пожелала Гаспару доброго урожая, поблагодарила хозяйку за постель, на которой не спала, и вышла на дорогу – с дворецким, курицей и чужой тетрадью, в платье, которое ещё предстояло зашить.
Шагов через сто она всё-таки оглянулась.
– Умбер. Он идёт в Ольмар. – Катарина переложила посох в другую руку. – А Ольмар, если я верно поняла старосту, стоит за Эльзеном. По той же дороге.
Умбер посмотрел на неё поверх курицы.
– Вот именно. Нам с ним по пути, и первым он будет в Эльзене.
Дорога впереди уходила в поле, и на дороге, далеко, ещё виднелась серая спина с мешком.
– Разумеется, я собираюсь его обогнать, – сказала Катарина. – Леди не бегают. Но выходят раньше.
Глава 5. Аааааа
Глава 5. Аааааа
До свадьбы оставалось меньше недели, и Катарина шла так, как леди не ходят.
Широко. Подол она держала в кулаке, посох в другой руке, и от Хольма ни разу не присела. Дорога была сухая, пустая и вела в поле, а поле – в лес, а лес, если верить старосте, в Эльзен, где живёт мельник, который трижды бывал в городе.
Но остановки она всё-таки себе позволяла, иногда и ради одного дела. Она репетировала, как войдёт в залу на собственной свадьбе.
– Умбер. Встань вон там.
Умбер встал вон там, с мешком за плечом, с рыжей курицей под мышкой и с сушёным яблоком в двух пальцах, потому что в мешок он яблоко так и не убрал.
– Ты лорд Аурель. Ты стоишь у колонны, потому что у колонны всегда стоят те, кого должны заметить, и делаешь вид, что беседуешь. Я вхожу.
Она вошла. Зала была шириной в дорогу и длиной до опушки, государь сидел где-то за берёзами, а половину придворных составляла курица. Катарина прошла до Умбера ровно столько шагов, сколько нужно, чтобы её успели разглядеть, и остановилась на полшага ближе, чем одобрили бы приличия.
– Вот здесь я останавливаюсь. И говорю: «Лорд Аурель. Какая радость. Я так боялась, что не успею».
Умбер смотрел.
– Не «боялась пропасть». Это было бы грубо. «Не успею» гораздо хуже, потому что вежливо. Кланяйся.
Умбер поклонился.
Нет. Он поклонится хуже.
– Хуже, Умбер. Он всю ночь не спал и всю ночь думал, что я не приеду. Ещё раз.
Умбер поклонился ещё раз, ничуть не изменившись в лице, и всё-таки теперь кланялся человек, который всю ночь не спал.
Вот.
– Благодарю. Идём.
Она подхватила подол, и настроение у неё сделалось превосходное. Пусть в Керре её уже не ждут. Пусть платье в глине и разошлось по шву, а вместо кареты курица. Войти в залу можно и пешком, было бы вовремя.
Тут дорога вильнула, лес раздался, и впереди, шагах в трёхстах, показалась спина.
Та самая серая спина с мешком шла размеренно и была подпоясана коротко, по-рабочему.
Катарина прибавила шагу.
До Керра не близко, – объяснила она себе. А выезжать из дома полагалось нынче утром. В карете.
Догнали его на прямом куске, где не свернуть и не сделать вида, будто не заметил.
Ничего я ему не скажу. Ни единого слова.
Их не представили, и с утра по этой части ничего не переменилось.
Он извинился. Извинение – не знакомство.
Расстояние сокращалось. Стал слышен шаг, потом дыхание, потом глухо звякнуло подвязанное кадило. Он оглянулся и приготовился. Он поправил лямку, развернул плечи и сделал лицо человека, которому сейчас предстоит объясняться и который заранее не намерен уступать.
Я этого не видела.
Катарина прошла мимо, как проходят по зале, с поднятым подбородком, ровным шагом и взглядом немного выше того, на что смотришь. Юбку она при этом придержала, чтобы не задеть, потому что задеть было бы невежливо.
– Сударыня.
Нет.
– Я хотел бы…
Нет, сударь. Нас не представили, и я вас не слышу.
Она отошла уже шагов на десять, когда сообразила, что дело так оставлять нельзя. Человек всё-таки поздоровался.
– Умбер.
Умбер поравнялся.
– Пожелай господину жрецу доброго пути.
Умбер повернулся к господину жрецу и молча пожелал ему доброго пути. Сзади стало тихо.
Так молчит гость, который приготовил речь, а все уже перешли в столовую.
Шагов через сорок она обернулась.
Проверить, не отстал ли Умбер.
Умбер шёл рядом. Отставать ему было некуда, курице тем более. Жрец стоял на дороге и смотрел им вслед, и с такого расстояния лицо у него было светлым пятном над рясой.
Превосходно. Катарина пошла ещё быстрее. До Керра не близко.
Лес по левую руку подступил к самой дороге, и в орешнике кто-то был. Умбер остановился. Дома он так вставал в дверях, когда в столовой оказывался человек, которого не звали. Ростом он был ей по пояс, голова в белом платке, и в зелёной ливрее дома Тэрн он смотрелся на этой дороге примерно как супница в стогу.
– Что там?
Куст ответил.
Он сказал «ой» – тихо, придушенно и очень испуганно, и после этого затрещал весь сразу.
Из орешника вылетела девица.
Она вылетела боком, зацепилась подолом, рванула, оставила на ветке половину репьёв и всё-таки выбралась на дорогу, маленькая, растрёпанная, с косой через плечо и с посохом наперевес. Посох был обвязан тремя лентами, красной, синей и одной, которая когда-то была белой.
– Именем! – выкрикнула девица. – Именем и… властью! Ложись обратно!
Дальше пошло быстро и неразборчиво. Она выкрикивала слова, которых Катарина не знала, выкрикивала их подряд, без пауз, будто боялась, что если остановится, то забудет, и при этом шла на Умбера.
Она идёт на Умбера.
Посох поднялся и пошёл сверху вниз. Умбер принял его на предплечье – той рукой, в которой не было курицы, – и остановил в воздухе, и дальше ничего не происходило вовсе. Девица тянула посох к себе. Умбер держал. И что, спрашивается, делают с особой, которая бьёт чужого дворецкого, никому не будучи представлена? Курица у него под мышкой смотрела на девицу с крайним неодобрением.
– Сударыня!
Девица тянула.
– Сударыня, вы бьёте моего дворецкого!
«Леди не вмешиваются в чужую драку».
Какая же она чужая? Это мой дворецкий.
Катарина взяла посох поперёк и потянула на себя, и девица наконец подняла на неё глаза.
– Барышня, – зашептала она, – барышня, отойдите. Он мертвяк.
– Он гоблин.
– Ничего подобного! Гоблинов уже лет сто как извели, а это мертвяк! Я мертвечину чую, у меня на это нос! Отойдите, он вас…
– За тридцать лет, – раздельно проговорила Катарина, – он не позволил себе ничего подобного.
Девица покосилась на Умбера. Умбер ответил ей взглядом, от которого дома переставали шуметь. Посох он всё ещё держал – терпеливо, будто чужую трость в передней, пока не решено, останется гость или нет.
– Так он же мёртвый, – уже жалобнее возразила девица.
– Мёртвый.
– Ну вот.
– И что?
Ответа на это у девицы не нашлось, и она принялась читать сначала, глядя Умберу в лоб.
Умбер стоял.
– Не идёт, – растерянно сообщила она.
– Он и не собирается. Он занят.
Девица встряхнула посох, будто в нём что-то могло отсыреть. Потом тянуть перестала и посмотрела на Умбера уже иначе.
– Значит, всё-таки гоблин. Я их только на картинке видела. Я думала, их нигде и не осталось.
Извели. Надо же.
В доме Тэрн об этом никто не знал, и Умбер тоже. Катарина решила ему не говорить, иначе расстроится.
Она пыталась упокоить моего дворецкого прямо у меня на глазах. Без представления. На дороге.
Возмущаться следовало немедленно и очень строго, и Катарина для этого даже выпрямилась.
А потом ей стало ужасно смешно.
– Отдай ей посох, – велела она.
Умбер отпустил. Девица вытерла ладони о подол, перехватила посох поудобнее и посмотрела на Умбера ещё раз, уже без посоха между ними.
– Я иду, а навстречу вы. – Она шмыгнула. – Барышня, думаю, а при барышне мертвяк. Ну и решила: сейчас я его сама упокою. А мастер узнает и скажет: вот, Лотти, можешь же, когда захочешь.
– Какой мастер?
– Мастер Фольк!
Тут она спохватилась, что не представилась, и присела – так приседают горничные, которых учили в спешке.
– Лотти. Я его ученица. Ну, буду. Я к нему иду.
Она оглянулась на дорогу, потом снова на Катарину.
– А вы кто?
– Умбер. Представь меня.
Умбер передал курицу из правой руки в левую, шагнул вперёд и поклонился Лотти коротко, ровно настолько, насколько кланяются незнакомым девицам на просёлке.
Лотти испугалась и поклонилась в ответ.
Умбер выпрямился, повёл рукой в сторону хозяйки и поклонился снова, уже иначе, – так, чтобы всякому стало ясно, кто здесь госпожа, даже если госпожа стоит на просёлке в рваном платье.
Лотти поклонилась ещё раз. Ниже.
– Довольно, – сказала Катарина, потому что это могло длиться до вечера. – Меня зовут Катарина Тэрн.
Лотти застыла с открытым ртом.
– Ой. Ой, так это вы?! Мне же про вас мужики на дороге сказали – идёт, мол, из Хольма госпожа некромантка, страшная сила! Ночью на погосте пятерых мертвяков одним махом сложила, а шестого взглядом сожгла!
– Одного, – поправила Катарина. – И не взглядом, а посохом.
– Ага! – Лотти закивала, и пятеро с шестым остались в её голове ровно там, где были. – А чего он молчит?
– Потому что не говорит.
Это её полностью удовлетворило.
– А мастера Фолька вы не встречали?
Лотти спросила это на ходу, уже развернувшись и пристроившись сбоку, будто они шли вместе с самого утра.
– Он же сюда шёл. Он меня в Эльзене посадил: сиди, говорит, учи главу, – а сам на Хольм, на старое кладбище, там кто-то ворочается. Я три дня сидела!
Вот теперь.
Катарина остановилась.
Ну вот. Сейчас.
Увиливать она не умела, а другого способа у неё всё равно не было.
– Мастер Фольк умер. Вчера, до полудня, на старом кладбище за Хольмом. До деревни он не дошёл, и хоронила его я.
Лотти моргнула.
– Как это?
– Сидя. Он говорил со мной и на середине слова перестал.
Лотти стояла на дороге и смотрела мимо неё, куда-то в поле, и лицо у неё поехало сразу всё: брови, рот, подбородок. Катарина успела подумать, что сейчас будет плач, и приготовилась к плачу.
Плача не было.
– А я? – спросила Лотти. – А я тогда чья?
И закричала.
– Ааааа!
Крик пошёл вверх, набрал силу и встал на одной ноте, длинный и без единой щербины.
– Ааааа! Меня же выкинут!
Катарина отступила на шаг.
– Мастер Сильвен сказал: если, Лотти, и Фольк из тебя ничего не сделает, тогда всё! Тогда посох на стол и к тётке, гусей пасти! А он умер! Он же ничего не успел! Он даже не начал!
Тут курица не выдержала. Она выдралась у Умбера из-под локтя, ударила крыльями и пошла с дороги в траву – не бегом, а быстрым деловым шагом, головой вперёд, с видом особы, которая давно собиралась и наконец решилась.
– Умбер!
Умбер опустил мешок в пыль и двинулся за курицей. Он шёл за ней без всякой спешки, как ходят за гостем, который направился не в ту дверь. Курица прибавляла, Умбер прибавлял. Они обогнули куст, и куст на минуту скрыл обоих, и из-за куста донеслось короткое возмущённое «ко».
Лотти прекратила кричать и посмотрела туда.
– Она уйдёт, – сообщила она деловито, сунула свой посох Катарине, как суют зонт в передней, и, продолжая всхлипывать, пошла заходить с другой стороны.
Ловили вдвоём. Умбер гнал, Лотти ловила, курица делала вид, что её тут нет, и Катарина стояла на дороге с двумя посохами и наблюдала, как её дворецкий и совершенно посторонняя девица загоняют её капитал в заросли крапивы.
Нет, вы только посмотрите.
И в эту самую минуту по дороге прошёл жрец.
Он шёл не медленнее и не быстрее прежнего и видел всё: ревущую в крапиве девицу, гоблина, загоняющего курицу, и даму с двумя посохами посреди дороги. У дамы было лицо, с каким принимают гостей в разорённой гостиной.
Он не сказал ни слова и не сбился с шага. Он только посмотрел на неё дольше, чем нужно, чтобы разглядеть, и пошёл дальше, на Эльзен, унося с собой всё, что здесь увидел.
Катарина проводила его до поворота.
Вот и всё. Он ушёл вперёд, пока я стерегла курицу.
Курицу поймала Лотти. Она села в траву, прижала курицу к животу обеими руками и вдруг заревела в неё, в перья, громко и по-детски, и курица это, к общему удивлению, снесла.
Катарина подошла и села рядом.
Садиться на дорогу в платье, которое и без того погибло, было уже не страшно. Она подобрала подол и села, и некоторое время они сидели рядом, девица с курицей и леди с двумя посохами.
А что говорят человеку, у которого умер мастер?
– Он говорил мне «дочка», – Катарина смотрела в поле. – Всё утро. Я думала, из вежливости.
Лотти всхлипнула.
– Он и меня так звал.
– Значит, оно ваше, – ответила Катарина. – Я вам его возвращаю.
Лотти вытерла лицо рукавом, размазав по щеке зелёный след от травы, и посмотрела на неё поверх курицы.
– Он строгий был?
– Он был вежливый. Он и умер на слове «не серчай».
– Ой, – тоненько выговорила Лотти и заревела снова.
Реветь она перестала так же внезапно, как начала.
– А вы его похоронили как положено? – Лотти шмыгнула в последний раз.
– В моей могиле. Она была свободна.
Лотти приняла это за фигуру речи.
– Хорошо, – вздохнула она и посадила курицу себе на колени. – А вы теперь куда?
– В Керр. Меня ждут к свадьбе. Моей.
– Ой! А это где?
– Это, – сказала Катарина после некоторой паузы, – очень хороший вопрос.
Где Керр, не знал никто. Деревенские кончались Эльзеном, тетрадь старика – пятью деревнями, а рядом в траве сидела девица, которая дошла сюда из Эльзена сама и по дороге не потерялась.
Ага.
– Лотти. Как вы смотрите на то, чтобы быть при мне?
– При вас?
– При мне.
Лотти задумалась так, что даже перестала шмыгать.
– А мне же всё равно при ком! – обрадовалась она наконец. – Мне же только чтоб при ком-нибудь. Никто ж не спрашивает, при каком мастере. А вы с посохом, и с господином гоблином, и про вас вон уже на дороге рассказывают…
– Меня в Хольме встречали с вилами.
– Так с вилами и встречают! Значит, признали!
Лотти ссадила курицу, поднялась на колени и вцепилась Катарине в руку обеими своими – крепко, чтобы не успели отказать.
– Возьмите меня, а? Я тихая!
Ладонь у неё была горячая.
Катарина замерла.
Со вчерашнего утра её не касалось ничего тёплого. Она нарочно подносила руку к факелу, и факел не дал ей ничего. А тут снаружи, сквозь перчатку, внутрь вошло тепло, живое, чужое и до того обыкновенное, что у неё перехватило бы горло, будь там чему перехватывать.
Ох.
– Жалованья не будет, – сказала она.
– А мне не надо!
– Разумеется, надо. Компаньонке полагается жалованье. Вашим будет стол.
Лотти оглядела курицу, потом мешок Умбера, и просияла так, будто её взяли ко двору.
– Я согласна!
– Обязанность у вас будет одна, и это главное. Вы меня представляете. Имя, дом, и ничего сверх этого.
– Представляю, – повторила Лотти. – Ага. Это я умею. Это как?
– Это так: «Госпожа Катарина Тэрн». Больше ничего.
Лотти сунула курицу подошедшему Умберу, набрала воздуху и торжественно объявила ему:
– Госпожа Катарина! Тэрн. Дом… – Лотти запнулась. – Дома я не знаю, но хороший. А в Хольме она мертвяка посохом упокоила. А это господин гоблин, он не говорит.
Умбер выслушал.
– Мы это отработаем, – пообещала Катарина. – А пока скажите мне вот что. Долго нам до Эльзена?
– Завтра будем, если не рассиживаться, – ответила Лотти сразу, не думая, как отвечают о том, что знают ногами. – Ночевать в лесу придётся, тут больше негде. А в Эльзене на мельницу идите, не в избы: у мельника и сарай, и солома, и берёт он немного. Полкурицы возьмёт, а если хлеба дать, так и хлебом обойдётся, он жадный, но не очень.
Катарина остановилась. В Хольме ей за целый вечер сказали, что Эльзен «вон там», а мельник «бывалый». Лотти за один ответ назвала ей дорогу, ночлег, цену и мельников характер.
Она знает, где ночевать. Я не знаю, где ночевать. И выходит, что наняла я её вовсе не из жалости.
Думать так было ужасно приятно, и Катарина подумала так ещё раз.
– Прекрасно. Значит, к мельнику.
Полкурицы за солому.
Всё состояние дома Тэрн шло сейчас под мышкой у Умбера, было рыжим и предназначалось на карету. Карету Катарина не обсуждала даже сама с собой.
Ручей был мелкий, шага в три, с брода тянуло холодной водой и мятой, и на том берегу, на камне, сидел жрец. Сидел разувшись, поставив ногу в воду, и ел хлеб, отламывая от краюхи и глядя в воду. При дневном свете он оказался моложе, чем ночью при факелах. Без огня в руке и без деревни за спиной на камне сидел просто светловолосый парень, стёрший ногу.
Рубаха под рясой была у него застирана до белизны, а ряса нет, и это Катарина отметила прежде, чем успела себе запретить. Заодно она отметила плечи. И то, что человек сидит разутый на камне и ест хлеб так, будто вокруг никого нет и быть не может.
Помилуйте. Я разглядываю жреца на броду.
Катарина ступила на брод, глядя перед собой. Она собиралась пройти этот брод так же, как нынче утром прошла мимо него самого, молча и не заметив. Умбер пошёл следом. Лотти пошла следом за Умбером, увидела хлеб и остановилась посреди воды.
Жрец поднял голову. На Катарину он посмотрел коротко, на Лотти дольше и, не говоря ни слова, отломил половину и протянул.
– Ой! Спасибо!
Нет.
Катарина стояла на том берегу с прямой спиной и смотрела, как её собственная компаньонка, нанятая нынче утром, ест из рук человека, которому Катарину никто не представил. Сказать было нечего. На пустой дороге всякое слово слышно всем, и окликнуть Лотти значило заговорить с ним.
– А вы далеко идёте? – спросила Лотти с набитым ртом.
– В Эльзен. Оттуда в Ольмар.
– И мы в Эльзен! Мы вместе, значит, пойдём.
Мы не пойдём вместе.
– Она вон в Хольме, – Лотти показала хлебом на Катарину, – пятерых мертвяков одним махом сложила. А шестого взглядом сожгла.
Ох.
– Лотти.
– Чего?
– Мы это с вами уже обсуждали. – Катарина смотрела на Лотти и только на Лотти. – Не пятерых, а одного. И не махом, а посохом, сверху вниз. И не сожгла, а вернула на место: он поймал меня за щиколотку, чего ему никто не разрешал.
Лотти покивала с полным согласием, и пятеро со взглядом никуда из её головы не делись. Жрец смотрел в воду и жевал, и по лицу его нельзя было понять решительно ничего, а ведь в Хольме он стоял в трёх шагах и считал не хуже неё. Он дожевал, обулся и встал.
– Дитя, – сказал он Лотти. – Ты при ней?
– При ней! Со вчера. Ну, с сегодня.
– Тогда я тебе скажу одно, и ты это запомни. – Он забросил мешок за спину. – Я не знаю, что она делает. Я видел сам и не понял. Но всё, чего я не понимаю, до сих пор кончалось скверно, и кончалось оно не на тех, кто это делает, а на тех, кто рядом.
Он поклонился Лотти, кивнул куда-то мимо Катарины и пошёл. И пошёл быстро, будто и не сидел только что босиком на камне.
Катарина глядела ему вслед, и глядела долго. Потом поймала себя на этом.
Брод стоил мне четверти часа. А четверть часа при моём положении – непозволительная роскошь. Так и есть.
Потом она перешла обратно на два шага, очень аккуратно наступила на след его сапога, вдавила и вернулась.
– Идём.
Часам к полудню облака сошли с неба совсем, и дорога нагрелась.
Катарине это было решительно всё равно. Умберу тоже. А Лотти перебралась на теневую сторону дороги и пошла под самыми кустами, собирая репьи, которых на ней и так хватало на двоих.
Катарина подняла руку и подставила ладонь солнцу.
Она держала её долго, неприлично долго. Солнце стояло в самой силе, перчатка была тёмная, у всякого она нагрелась бы до того, что пришлось бы снять.
Ничего.
И солнце тоже. Огонь не греет, солнце не греет. Интересно, что ещё мне забыли сказать.
А девчонка, которая нынче утром схватила её за руку, грела.
Восхитительно. Придётся возить Лотти с собой повсюду.
– Лотти, – позвала Катарина. – Я хочу знать одну вещь.
– Ага.
– Почему вы решили, что мой дворецкий мёртвый?
– Так он же пахнет.
– Чем?
Вместо ответа Лотти подошла к Умберу сбоку, нагнулась и понюхала его – коротко и по-хозяйски, как нюхают молоко, прежде чем ставить на стол. Умбер перенёс это, не повернув головы.
– Вот. Мёртвое пахнет сухой землёй. Погребом, только пустым, в котором уже год ничего не лежит. Оно не тухлое, вы не думайте, тухлое совсем отдельно.
Мою прислугу нюхают посреди дороги.
– И вы это различаете.
– Ага. У меня нос такой. Я с ним и родилась.
Дальше она шла молча, а потом вдруг остановилась, вернулась на два шага назад и понюхала уже её. Она сделала это точно так же, по-хозяйски, снизу вверх, и Катарина не успела ни отойти, ни возмутиться, ни сообразить, сколько правил при этом нарушено разом, – а Лотти всё не разгибалась.
– Лотти.
– А от вас никак не пахнет.
– Что значит «никак»?
– Ну никак. Ничем. Глиной вот немножко и хлебом чуть-чуть, так это ж на вас, а не от вас. – Лотти отступила и сделала виноватое лицо. – Люди так не умеют. От человека всегда чем-нибудь: печкой, коровой, дитём. А от вас – как от перчатки, которую ещё ни разу не надевали.
Катарина выждала приличную минуту и понюхала собственный рукав. Глина и немного хлеба, а дальше не было ничего.
Вторые сутки. И узнаю я об этом на дороге, от девицы, которая утром собиралась отпустить моего дворецкого.
Лотти шла рядом и молчала – непривычно долго для Лотти. Лицо у неё при этом двигалось. Она хмурилась, поднимала брови и опять хмурилась.
– Ой. – Голос у неё сел. – Вы вставшая.
– Со вчерашнего утра. Я была бы очень признательна, если бы вы не кричали.
– А чего кричать-то? – Лотти даже удивилась. – Я мертвяков не боюсь. Я их жалею.
– Благодарю. Это ужасно приятно.
– А кто вас поднял?
– Вот это, – сказала Катарина, – я и намерена выяснить.
Но сначала посмотреть в глаза тому, кто меня в этот гроб положил.
Лотти немедленно посмотрела на неё с восторгом, какого Катарина не видела к себе ни разу в жизни, включая тот вечер, когда ей доверили ужин.
– Так вы ж тогда сама себе и мастер, и работа!
Я, кажется, только что выросла в её глазах на целую голову. Странно, что для этого понадобилось умереть.
– Меня, стало быть, разберёт всякий, у кого есть нос.
– Не-е. – Лотти махнула рукой. – У людей носы никудышные, люди глазами смотрят.
– И что же увидят глаза?
– Да ничего не увидят. Барышня и барышня, платье только рваное…
Тут Лотти всё-таки пригляделась – впервые за всё утро всерьёз, – и лицо у неё вытянулось.
– Ой. А вы не дышите.
– Не дышу.
– Совсем?
– Совсем.
Полдня шла рядом и не заметила. Стало быть, и никто не заметит, пока не станет приглядываться.
– Лгать я не стану. – Катарина смотрела на дорогу. – Я вчера пробовала. Получилось весьма печально.
– Так врать и не надо! Врут словами. – Лотти пожала плечами. – Вы просто дышите.
Катарина обдумала это внимательно, как осматривают шов на свет, и шов держался.
– Дышите, – повторила Лотти, вдохнула и выдохнула широко, чтобы было видно снаружи. – Вот. И через раз можно, никто ж не считает.
Катарина вдохнула. Делать это приходилось нарочно – так же нарочно, как держат спину и улыбаются тётушкам. Первый раз вышел ровно, и второй тоже, а на третьем она подумала про мельника, который трижды бывал в городе, и забыла.
– Опять, – вздохнула Лотти. – Ладно. Я буду напоминать. Вы не обижайтесь.
Дорога пошла под уклон, и стало видно далеко вперёд, до самого поворота у края леса.
Пусто. Ни человека, ни серой спины с мешком.
Он уже там.
Катарина прибавила шагу.
– А чего мы так летим-то? – поинтересовалась Лотти сзади.
– Мы не летим. Мы идём.
– А хотите, я его попрошу больше не вставать?
Катарина остановилась.
– Кого?
– Господина жреца. Он же вам мешает.
– Лотти. Он живой.
– Так это ж поправимо! Мы ведь некроманты, а некроманты…
– Мы не упокаиваем живых. Это невежливо.
– А если очень вежливо?
– Лотти.
– Молчу, – согласилась Лотти и подобрала с дороги палку, потому что палка была хорошая.
Катарина пошла дальше. Она шла и думала о том, как войдёт в залу. И об Аурелях, которые уже, надо полагать, придумали, что говорить в Керре, когда невеста не приедет. И о том лице, которое сделает лорд Аурель, когда невеста приедет.
Ради этого лица стоило идти быстро.
«Леди не бегают».
Я не бегу, госпожа Клотильда. Я спешу на свадьбу.
Подол она всё-таки подхватила повыше.
Позади скакала, сбивалась и снова скакала Лотти, сбоку молча шёл Умбер с курицей, а впереди был поворот, за которым дорога уходила в лес и где никого уже не было.
Так что бежала Катарина совершенно напрасно.




























