444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Григорий Павленко » Леди не разваливаются (СИ) » Текст книги (страница 6)
Леди не разваливаются (СИ)
  • Текст добавлен: 20 ноября 2026, 09:00

Текст книги "Леди не разваливаются (СИ)"


Автор книги: Григорий Павленко



сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)

Глава 7. Вы не помогаете

Глава 7. Вы не помогаете

Дверь открылась снова прежде, чем Катарина успела найти в тетради нужную страницу.

Гретта вышла с хлебом, с целым караваем в полотенце, и держала его перед собой на вытянутых руках, чтобы отдать сразу и потом не торговаться. Она сошла с крыльца, отвела жердь калитки и посторонилась, и всё это сделала быстро, по-хозяйски, не глядя ни на кого из тех, кто стоял на улице.

– Вот. Это вам. Заходите, не на улице же. Только скорее.

Катарина вошла первой: спина, подбородок, посох как трость, будто её позвали в гости, а не спрятали от соседей. Лотти вошла следом и хлеб взяла сразу, в обе руки, и полотенце потянула на себя, чтобы не отобрали. Умбер остался за калиткой с курицей под мышкой. Так Катарина распорядилась ещё на дороге: за плетень и не подходить, что бы она ни чертила. На дороге знак взял его вместо солдата, и второй раз она этого допускать не собиралась.

Матис остался на своей плеши под окном, снаружи, и переминаться не стал. Он простоял там неделю и стоять умел лучше всех.

– Сударь. Вы тоже.

Он посмотрел на Гретту. Гретта смотрела через два двора, на крышу, над которой уже шёл дым, и смотрела туда так внимательно, будто дым был единственным, на что во дворе стоило смотреть. Тогда Матис вошёл в собственный двор через калитку, которую открыли не ему, дошёл до окна, только теперь с этой стороны кольев, встал и снял шапку.

Так. Сначала он. Потом мельник, потом дорога.

– Это у Хансов, – сообщила Гретта дыму. – Хансы рано встают.

Я слышала. Пока соседи не встали. Я не глухая.

Деревня просыпалась так, как дома просыпался только двор при кухне: с вёдрами, с дверью, которую никто не придерживает, с петухом, который кричал уже третий раз и всякий раз с тем же удивлением. Дома в этот час она спала. Дом просыпался без неё, а к тому времени, когда она спускалась, всё уже стояло на местах и делало вид, что так и было. Здесь всё делалось у неё на глазах, и всё, до последнего ведра за тем плетнём, грозило выйти на улицу и посмотреть.

Катарина открыла тетрадь на той странице, где знак был нарисован крупно, со стрелкой, и отдала её Лотти.

– Держите. Вот так, ко мне. Ближе.

Лотти держала ближе, чем нужно, и хлеб при этом никуда не делся. Он торчал у неё под мышкой и мешал держать тетрадь ровно, так что страница лезла Катарине в лицо, а стрелка на ней ходила ходуном. Земля во дворе была утоптана хуже дорожной, с соломой и щепками, и первую линию окованный конец посоха повёл вкривь.

Ничего. Сойдёт.

Четыре следующие линии легли ровнее первой, поперечная закрыла их сверху, и Катарина прочла слова под знаком тем же ровным голосом, что на дороге.

Не случилось ничего. Матис стоял с шапкой и ждал, а за калиткой стоял Умбер, и глаза у него горели как горели.

Ей уже виделось, как это устроено. Знак был вроде карточки, которую кладут гостю у прибора: подано, извольте. Умбер на дороге карточку взял, потому что Умбер брал всё, что ему подавали, и брал так, что хотелось подавать ещё. А этот стоял со своей шапкой и карточки не замечал, вежливо, насмерть вежливо.

– Вы не серчайте, барышня. – Матис переложил шапку. – Только я обратно не лягу.

– Я не собираюсь класть вас обратно, сударь. Я собираюсь вас упокоить.

– Так это оно и есть.

Действительно.

Лотти вывернула шею и прочла через верх страницы, вверх ногами.

– Тут сбоку написано «сперва левой».

– Я умею читать, Лотти.

– Я на всякий случай. – Лотти пригляделась. – А тут «врёт».

– Это про того, кто написал «сперва левой».

– Ой. А кто из них прав?

– Оба умерли.

Катарина затёрла знак каблуком и начала сначала, сперва левой. Лотти стояла над душой и шевелила губами вместе с ней, на полслова позже, и хлеб у неё под мышкой ездил в такт. Гретта на крыльце за это время сходила в дом, вернулась с пустым ведром, поставила его на ступеньку и, кажется, забыла, зачем выносила.

Ничего.

– Не хочу я мёртвым быть, барышня. – Матис не жаловался. Так говорят «не хочу я в Ольмар», когда посылают в Ольмар. – Вы же знаете, что там, на той стороне. Не хочу я туда.

Она не знала.

Няня знала про «там» столько же, сколько про всё остальное, то есть всё: там светло, там ждут, там выдают ключи от сада. Ни света, ни сада, ни ключей Катарина не помнила. Она помнила чашку, подушку и доску над самым лицом, и если «там» помещалось между чашкой и доской, то было оно очень короткое и совсем без ключей.

Что там? Ничего. У меня там, во всяком случае, ничего не было.

– Так вот и я не хочу, – заключил Матис, будто она ответила.

Гретта переступила на крыльце и задела ведро.

– Вы говорили, что умеете. – Это она сказала Катарине, а смотрела на Хансов. – В Хольме вон, десятерых, говорят, уложили.

– Десятерых! – обрадовалась Лотти. – При всей деревне!

Десятерых. При всей деревне. А тут одного, при одной Гретте, и никак.

Катарина не поправила, да и поправлять было нечем. Вот он стоял, один, и не ложился, и на это смотрела вся деревня, то есть Гретта и трубы Хансов.

– А тут одного не можете.

Да как вы… Остальное Катарина проглотила вместе с воздухом, который всё равно был ей ни к чему.

– Я работаю, сударыня.

– Работайте.

На дороге, когда у неё не вышло, свидетелей было трое, и двое из них свои. Дома всё, что она делала, делалось при закрытых дверях и подавалось к столу уже готовым: рассадка, салфетки, вечер. Никто не видел, как она перекладывает салфетки в третий раз. А тут она стояла посреди чужого двора с посохом в руках и делала то, чего не умела, на глазах у хозяйки, у ученицы, у собственного дворецкого и у мёртвого, который ждал вежливее всех, да и у Хансов, наверное.

Лотти между тем решила помочь с другой стороны.

– А вы дышите. – Она повернулась к Матису. – Вот так. – И вдохнула широко, напоказ, как учила вчера на дороге. – Тогда никто и не заметит.

Матис поглядел на неё, потом на Гретту и вдохнул, честно, всей грудью, так что подвёрнутый рукав приподнялся на плече.

– Во. Дышу.

– Господи. – Гретта взялась за платок.

– Лотти. – Катарина не обернулась. – Вы не помогаете.

– Я помогаю!

– Вы не помогаете.

Яма нужна была в любом случае, и Катарина распорядилась о яме, потому что хоть что-то в этом дворе должно было делаться по её слову.

– Умбер. Сюда. Копать здесь.

Здесь было под окном. Умбер вошёл, передал курицу Лотти, у которой уже были и хлеб, и тетрадь, и Лотти ухитрилась взять ещё и курицу. Лопату Гретта показала не глядя: у сарая. Умбер взял лопату и стал копать под окном аккуратно, по краю, будто вырезал из земли скатерть, и первые комья ложились у него в ряд, один к одному.

Земля была тяжёлая, ночная, и пахла точно так же, как та, над лицом. Катарина узнала этот запах раньше, чем поняла, что узнаёт, и отвернулась к окну, где было на что смотреть: ставня, щель, ничего.

Ну и пусть пахнет. Земля везде одинаковая.

– Не под окном! – Гретта дёрнулась на крыльце. – Тут соседи ходят. Свежее увидят.

– Тогда под яблоней.

Яблоня стояла в углу двора, старая, с подпёртой веткой, и Катарина показала на неё посохом, потому что дома под яблоней хоронили.

Под яблоней корни. Папа полдня копал.

Умбер под яблоней дошёл до корней быстро. Лопата стукнула, он ковырнул ещё раз, стукнула снова, и он посмотрел на Катарину снизу вверх, из ямы, с лицом гоблина, которого послали в погреб за тем, чего в погребе нет.

– У сарая, – сдалась Гретта. – Копайте у сарая, ради бога.

Пока Умбер копал, Катарина пробовала.

Она прочла слова громче, на случай если Матис не расслышал, и шёпотом, чтобы не расслышали Хансы. Потом она прочла их, стоя слева от знака, и стоя справа, и стоя к Матису спиной, как советовала Лотти, потому что у них в школе говорили, что смотреть нельзя. Знак она начертила сперва вдвое больше, так что он занял полдвора и Гретта переступила через него, идя за вторым ведром, а после вдвое меньше.

Она отослала курицу за калитку, на случай если дело в курице, и вернула курицу. Перчатки она сняла, прочла без них и надела обратно, потому что от голых рук не вышло ничего, кроме неприличия. Матис всякий раз ждал и всякий раз оставался стоять, а под конец стал сам показывать, куда ей лучше встать.

Он мне ещё и помогает.

Яма у сарая тем временем дошла Умберу до колена.

– Не у сарая! – Гретта увидела это с крыльца. – Тут дрова носят, тут в яму кто-нибудь и сядет!

– Тогда у плетня.

– К Хансам?!

Посреди двора Гретта не позволила вовсе, потому что там ходят все. За поленницей позволила, но ненадолго. Умбер копал везде, куда показывали, и везде докапывал до колена раньше, чем ему говорили «не здесь», так что, когда над Хансами задымили обе трубы, а у соседей Хансов одна, ям во дворе было пять, и Гретта считала вслух уже не трубы, а ямы.

Так дома считали удары часов, когда карета уже стояла у крыльца, а Ирис ещё искала шаль. Курица вырвалась у Лотти и пошла по двору как своя, заглядывая в каждую яму по очереди и не находя там ничего для себя. Умбер стоял по колено в пятой и глядел так, как дома глядел на стол, накрытый на гостей, которые не приехали.

– Двор вы мне весь перекопали. – Гретта обвела ямы взглядом.

Помилуйте, сударыня, ямы выкапывались по вашему указанию.

Катарина забрала у Лотти тетрадь и перелистнула назад, туда, где знак был перечёркнут крест-накрест, а под ним рукой Фолька стояло про Тэрнов, и поперёк, чужим тонким почерком, «Не делать никогда».

Лопата за спиной затихла. Страницы Умбер видеть не мог, но Катарина знала, не оборачиваясь, что он выпрямился, что спина у него сейчас прямее, чем над любой другой страницей, как ночью у костра, и что смотрит он ей в затылок.

«Не делать никогда». Имени своего не поставили, а туда же – указывать. Была не была.

Она начертила новый знак, три черты и одну поперёк, и это было легче всего, что она чертила до сих пор. Линий в нём было меньше, а слова под ним короче. Она прочла их ровно, а потом ещё раз, не ровно, потому что первый раз ничего не случилось.

Птица за двором не оборвалась. Курица в какой-то из ям сказала «ко», а Матис стоял, где стоял.

Даже это. Даже то, чего нельзя, у меня не выходит.

В левой перчатке стало как-то свободно, но ей было не до перчаток.

– Я здесь нужен, барышня. – Матис на этот раз повернулся к ней, а не к окну. – Жена. Дети. Как они без отца? Крыша вон…

Про крышу он не договорил, потому что Гретта на крыльце дёрнулась, как от мухи.

Он прав.

Катарина держала посох обеими руками и смотрела в землю, где лежал её короткий знак, ни на что не годный. Жена, дети, крыша. Он говорил это так же, как она говорила «свадьба», «Керр» и «при государе».

Нет. Он мёртвый. Это другое.

Лотти придвинулась к ней вплотную и заговорила шёпотом, который было слышно у Хансов.

– А хотите, я сделаю, чтобы соседи не встали?

– Лотти. Они спят.

– Ну так и не встанут. Я быстро по домам пробегусь, чик-чик и всё. Всех упокоим и можно работать спокойно.

– Это не одно и то же. – Катарина посмотрела на неё. – Соседей не упокаивают. Соседей зовут к столу.

– А если сперва к столу, а потом…

– Лотти.

В окне за спиной у Гретты показались два лица, одно над другим. Девочка смотрела на Матиса и не мигала, а маленький, под ней, смотрел на курицу.

– Кыш. – Гретта не обернулась. – Кыш, я сказала.

Лица пропали, и осталась ставня.

Кыш. Детям. От отца.

Посох стукнул о землю. То есть стукнула им она, только подумала об этом уже потом.

– Довольно.

Вышло негромко, и никто не услышал. Тогда она сказала громко, так громко, как не говорила ни разу в жизни, потому что у них дома громко говорил один папа, и только в подвале, и только с мёртвыми.

– Довольно! – Она ударила посохом о землю, и из-под окованного конца, неожиданно для неё самой, брызнул сноп зеленоватых искр.

Гретта повернулась, а Лотти уронила хлеб. Умбер у сарая опёрся на лопату, и вот у него лицо не изменилось нисколько.

– Ты. – Посох показал на Матиса. – Иди сюда. Ближе. К крыльцу.

Матис пришёл к крыльцу.

– Ты. – Посох показал на Гретту. – Смотри на него.

– Я на…

– На него! Не на Хансов, не на трубы, на него! Он твой супруг, и ни одна приличная дама не смеет делать вид, что её супруга не существует! Он неделю стоял у тебя под окном! Неделю! А теперь говорите. Друг с другом. Искренне. Ну!

– Дышите, – шепнула Лотти ей в локоть.

– Я кричу, Лотти! Значит, дышу!

Стало тихо, так тихо, что было слышно, как у Хансов кто-то поставил ведро.

Катарина стояла с посохом в вытянутой руке и слушала то, что только что сказала. Взять это обратно было нельзя. Хансы наверняка тоже слышали, а если по чести, то и половина деревни.

Я сказала «ты». Крестьянке. И солдату. Я кричала на них во дворе, на рассвете, при детях, и я сказала им «ты».

Она опустила посох и сложила руки перед собой, и безымянный палец левой перчатки не сложился. Он остался торчать в сторону, как у перчатки, в которой никого нет.

Ай. Леди не пересчитывают пальцы при людях.

Она взяла посох обеими руками, и левая оказалась при деле.

Посох она при этом осмотрела. Дерево, трещина у окованного конца, стёртое место, где держат, – та самая палка, про которую она в Хольме сказала мальчику, что палка деревянная, и не соврала ни словом.

Значит, не посох.

«Посмотрите на меня, дитя моё». Так говорила госпожа Клотильда всякий раз, когда Катарина врала про чашку, и врать после этого делалось невозможно. Она не ругала, не ставила к окну, а говорила «посмотрите на меня», и Катарина смотрела, и правда выходила из неё сама, как вода из перевёрнутого кувшина.

Это же её. Я кричала на них её словами. Вы это слышали?

Гувернантка молчала.

Молчите? Ну и молчите. Я всё равно знаю, что вам понравилось.

Гретта смотрела на Матиса.

Она смотрела так, как велели: прямо, руки под передником, и молчала. И Матис молчал, и шапку больше не перекладывал. Искренне у них не получалось. У них получалось стоять, и стояли они долго, дольше, чем Катарина могла бы выдержать сама, если бы ей велели.

Умбер тем временем отошёл к первой яме, той, что под окном и которую Гретта запретила раньше всех, и стал её дорывать. Его об этом никто не просил.

Потом Гретта спросила у его подвёрнутого рукава:

– Больно было?

– Было. – Матис подумал. – Теперь нет. Теперь ничего.

– Крыша течёт. С той стороны.

– Видел. Стропило село. Я ночью смотрел.

– Ты по ночам крышу смотрел?

– А что мне ещё?

Катарина ждала искреннего. Она велела искренне, и она ждала. Что говорят в таких случаях? Дома таких случаев было мало: один раз папа с мамой не разговаривали до обеда, и Умбер до самого обеда ходил по дому так, будто в доме покойник, и не свой, а за обедом всё кончилось само, и никто не узнал, с чего началось.

Ещё были романы Ирис, которые Катарина читала втайне от сестры. Там в таких случаях говорили долго, красиво и со слезами, и всё это Катарина держала наготове, точно носовой платок для гостьи, которая вот-вот расплачется. А эти двое говорили о стропиле! Неделя под окном, и стропило.

Матис переложил шапку.

– Ждала?

Гретта не ответила. Ответить она и не успела, потому что у неё за спиной скрипнула дверь и из двери вылезли дети.

Дети, которым сказали «кыш», вылезают всегда, Катарина и сама вылезала. Эти тоже вылезли: сначала девочка, потом маленький, держась за её подол. Никакого приглашения им не требовалось. Девочка дошла до Матиса, взяла его за рукав, за тот, который был пришит к плечу, и посмотрела снизу на его лицо, на ту сторону, где оно сползло.

– Пап. А ты чего такой?

– Долго шёл, Анке.

– А рука?

– Под Веллером осталась. Ты не помнишь, ты маленькая была.

Маленький ничего не спрашивал. Он обхватил отца за ногу, за сапог, и стоял так, и сопел, и всё.

Катарина смотрела на это и отвернуться догадалась только тогда, когда Умбер отвернулся первым и стал разглядывать поленницу. Она тоже посмотрела на поленницу. Поленница была хорошая.

Гретта смотрела на всех троих. Не на Хансов.

– Не привыкну, Матис, – сказала она наконец. – Не привыкну я. Ложись. Тут, под окном. Хоть с этой стороны.

– Я тут буду, – согласился Матис. – С вами. Спать только буду.

Он снял девочкину руку с рукава, осторожно, будто репей, и маленького снял с ноги, и пошёл к яме под окном. Он шёл всё тем же солдатским счётом, левой, правой, у края остановился и посмотрел на окно с этой стороны, как не смотрел ни разу за неделю.

– Ждала, – сказала Гретта ему в спину.

Ох.

Потом он лёг: сам, на спину, шапку под голову, будто дошёл наконец.

– Барышня. Давайте уж.

Катарина подошла к краю. Тетрадь она открыла на первой странице, самой обыкновенной, со стрелкой, и знак начертила по краю ямы, не торопясь: пять линий и поперечную, и линии на этот раз легли как надо, все шесть. Слова она прочла как в первый раз.

И он закрыл глаза.

Он их не погасил, как Умбер на дороге, а закрыл, как закрывают, когда наконец легли и можно.

– Папка спит, – сообщил маленький.

– Спит, – подтвердила Гретта и взяла его на руки.

Катарина стояла над ямой и не знала, куда девать руки. Всё утро не выходило ничего, и вот вышло сразу, легко, с первого раза, и никакой заслуги в этом не было. Она сделала то же самое, что делала всё утро, и знак был тот же, и слова те же, и земля.

Сначала они. Потом я.

Умбер подошёл с лопатой, спустился, поправил ему шапку под головой, сложил единственную руку на груди, туда, где лежали бы обе, и вылез. Первую землю бросила Гретта: наклонилась, взяла с края и бросила, не глядя, и ушла в дом с маленьким на руках, и девочку увела за руку. Девочка оглядывалась до самой двери. Остальную землю бросал Умбер, и она ложилась гладко. К тому времени, как яма сравнялась с двором, солнце уже стояло на поленнице.

Остальные четыре ямы он закапывал и ровнял так же старательно, как копал, а Катарина сидела на нижней ступеньке чужого крыльца рядом с забытым ведром и смотрела. Ступеньки в этом доме были такие же, как дома, а на такие садятся, когда всё кончилось. Лотти сидела рядом и ела хлеб. Поднятый с земли, отряхнутый об колено, он был ничем не хуже прежнего, и Лотти ела его сосредоточенно, в обе руки, и хлебом была довольна.

Гретта вышла на крыльцо, увидела хлеб и ничего не сказала.

– Вы ей скажите, – она кивнула на Лотти, – чтоб про десятерых у нас не рассказывала. Церковный вернётся. Не надо ему возвращаться.

– От нас он не узнает.

– От вас нет. – Гретта посмотрела на Лотти. – От неё узнает.

Соседи встали.

Они встали давно, ещё на «довольно», и теперь стояли за своими плетнями, кто с ведром, кто так, и смотрели через дворы, как на чужую ссору: молча и не пропуская ни слова. Во двор к Гретте не вошёл никто. Вчера они все до одного сказали жрецу «нет», и на гостей их сегодня не хватало.

Вот они, наши. Которые по домам сидят.

В Хольме её встретили вилами, и вилы, по крайней мере, были честные: вот мы, вот наша скотина, а вот ты. А эти делали вид, что смотрят на погоду. Вилы, если подумать, нравились Катарине больше.

Один всё-таки подошёл, но к плетню, не во двор. Он был большой, в муке по локти, с лицом человека, который всё утро что-то считал и сбился. Через улицу он шёл не спеша, потому что не спешил с самого рождения, и по дороге пересчитал, кажется, все чужие вёдра.

– Пять ям, – сказал он вместо здравствуйте. – Четыре пустые.

– Дядька Хенрик! – Лотти сунула хлеб под мышку и побежала к плетню. – Это госпожа Катарина Тэрн! Из хорошего дома! Она в Хольме десятерых упокоила, а тут одного, зато он сам лёг! И посох у неё искры пускает! А это дядька Хенрик, он мельник, у него гуси.

Одного, зато сам. И гуси.

Про десятерых Гретта просила не рассказывать, и с тех пор не прошло и четверти часа. А про искры Катарина и поправить не могла. Искры были.

– Опять ты. – Мельник оглядел Лотти. – Ты когда за постой заплатишь? Три медяка за три дня! На моей соломе сидела, старика своего ждала.

– Я помогу! По хозяйству!

– Помню я, как ты помогаешь. Чуть гусей моих со свету не сжила.

Так вот где она сидела и учила главу. И не заплатила ни медяка.

Он пересчитал их всех, шевеля губами: курица одна, Лотти и Катарина двое, а на Умбере, который ровнял яму у сарая, задержался, смерил его от платка до земли и прибавил: «с половиной». Умбер не повернул головы. Он ровнял.

С половиной. Тридцать лет дому Тэрн, и с половиной.

Катарина подошла к плетню сама. Их представили, не так, не в том порядке и с гусями, но представили, и спрашивать дорогу через Лотти больше не требовалось. Через Лотти вышло бы ещё десятерых.

– Сударь. Мне сказали, вы трижды бывали в городе.

– Бывал.

– В каком?

– В Ольмаре. – Он посмотрел на неё так, будто она спросила, в какой реке вода. – Другого нет.

– Есть. Керр. Там государь.

– Не слыхал. – Мельник подумал. – Три раза был, и всякий раз Ольмар. Стало быть, ваш Керр в другую сторону.

Превосходно. Три раза был в городе, и город у него один.

К свадьбе она всё ещё успевала, если в Ольмаре есть кареты и если человек, который не встаёт из кресла, знает, где Керр. Про мельника ей говорили в Хольме как про надежду, «бывалый, в городе был три раза», и надежда стояла теперь перед ней в муке по локти и считала её курицу.

– А жрец, – прибавил мельник, потому что считал и это, – вчера к вечеру туда и ушёл. Спрашивал, не встаёт ли кто. Я говорю: у меня одиннадцать гусей, все на месте. Он и пошёл.

– В Ольмар?

– Куда ж ещё?

Куда ж ещё. Первым.

– А до Ольмара как дойти, сударь?

– Как дойти, спрашиваете? – Мельник подумал и над этим. – Дорога одна. Идите по прямой, не прогадаете.

– Благодарю вас. Это очень подробно.

По прямой. Сутки шли к человеку, который трижды был в городе.

Хлеб они взяли, а курицу не отдали. Ещё на дороге Лотти обещала, что мельник возьмёт за ночлег полкурицы, а мельник, как выяснилось, брал медяками, и хорошо, что ночевать здесь было не надо.

Курица цела. Дом Тэрн не понёс убытков.

Она подумала так, посмотрела на окно, под которым Умбер сровнял землю, и больше так не думала.

Из Эльзена они вышли, когда солнце поднялось над крышами. Провожать их никто не стал. За плетнями ещё стояли, но уже спиной, и только девочка в окне у Гретты смотрела им вслед, и Катарина ей кивнула по всей форме. Они теперь были знакомы.

Дорога за деревней шла полем, сухим и убранным, и по ней можно было идти не глядя под ноги. Государь у них свой, и война своя, и ни того ни другого Катарина не знала. Глушь, только глушь с историей, и в этой истории её нет.

– А отметить? – Лотти догнала её и показала на тетрадь. – Ну, что Эльзен всё. Мастер Фольк отмечал.

– Чем?

– Не знаю чем. Чем-нибудь.

Пера не было ни у кого, а уголёк у Лотти был. Она вытащила его из кармана вместе с репьём и половиной сушёного яблока и держала на ладони, пока Катарина смотрела на уголёк, на тетрадь и на Лотти.

– Вы его ученица. – Катарина протянула тетрадь. – Вам можно.

Лотти взяла тетрадь двумя руками, будто чужое блюдо, и против «Эльзен. Один, тихий» нарисовала окно, а под окном холмик. Вышло похоже, до того похоже, что Катарина посмотрела и отвернулась.

Фольк ставил бы крестик. Пусть.

Дальше она шла, пока Эльзен не скрылся за поворотом, и только тогда остановилась и села на край дороги. Садиться на дорогу она теперь умела. Левую перчатку она стянула не спеша, за кончики, по-домашнему, после гостей.

Безымянный палец остался в перчатке.

Он лежал внутри, в своём чехольчике, целый и чистый, как ложка в футляре, а на руке, где ему полагалось быть, было гладко, будто его там никогда и не держали.

Ой. Безымянный. На него надевают кольцо. Ну уж нет.

Палец она вытряхнула из перчатки на ладонь и зажала в кулаке, чтобы не потерялся.

«Леди не разваливаются».

Я и не разваливаюсь, госпожа Клотильда. У меня всё с собой.

Умбер уже стоял рядом. В одной руке у него была курица, в другой – моток стариковских ниток с воткнутой иголкой. Слова «потом» он не признавал так же, как «послезавтра».

– Благодарю. – Катарина взяла иголку. – Лотти. Сядьте и не помогайте.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю