Текст книги "Леди не разваливаются (СИ)"
Автор книги: Григорий Павленко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)
Мужик из Вейде ушёл первым.
Он поднял с пола шапку, посмотрел на обгорелый край, надел её и пошёл к двери, и у двери проговорил в прихожую, ни к кому:
– Я, пожалуй, к церкви. Там хоть не так.
И он вышел и перешагнул через пироги.
– Он вернётся, – отозвался Сильвен из комнаты. – Через месяц. И работы будет вдвое больше. Рекомендую вам не ждать церковников.
Енота вынесла Лотти. Она завернула его в полотенце с пирогов, потому что другого не было, и несла перед собой в обеих руках, как несут блюдо, которое уронили и подняли, и лицо у неё было несчастное и очень серьёзное. Умбер шёл за ней с курицей, а курица смотрела на свёрток с большим вниманием.
Катарина шла последней. У двери она обернулась, чтобы поблагодарить хозяина, и хозяин сидел, как сидел: перчатки на подлокотниках, лицо к окну, ковёр в чёрных цветах у ног, перо там, где упало, и ни одной вещи не сдвинуто.
– Благодарю вас, сударь. За дорогу.
– Прекрасно. Идите.
Она вышла в прихожую, и дверь за ней закрылась.
Никто её не закрывал. Умбер был впереди, Лотти на крыльце, в комнате сидел человек, который не вставал, и дверь всё-таки закрылась у неё за спиной, плотно и негромко, как закрывают за гостем, который уже ушёл. Это было единственное, что в этом доме сделалось быстро.
Катарина обернулась и постояла перед ней ровно столько, сколько стоят, когда очень хочется пнуть дверь ногой. Умбер смотрел на неё, и она не пнула.
Глава 10. До рассвета
Глава 10. До рассвета
Рыбу Катарина увидела раньше реки.
Телега шла им навстречу по дороге, и на телеге, под мокрой рогожей, лежала рыба: серебряная, горой, хвостами наружу, и пахла она так, что Лотти ахнула и побежала вперёд. Вторую ночь подряд они провели на обочине, и до Вейде, по словам Лотти, оставалось «вон за теми ивами, ну, за следующими».
Мужик на телеге придержал лошадь сам: барышню с посохом, гоблина с курицей и девицу, которая бежит на рыбу, на этой дороге видели не каждый день. Он был седой, в кожаном фартуке, и пахло от него тем же, чем от телеги.
– Ты, что ль, Сильвенова? – спросил он у Лотти. – Которая с воробьём?
– С енотом! И я при мастере!
Лотти показала на Катарину, и мужик посмотрел на мастера, на посох, на курицу и снял шапку: при мастере так при мастере.
Шапку снял. Мне, а не Лотти.
– Куда рыбу везёте, сударь? – Это Катарина: молчать при знакомстве хуже, чем спрашивать о рыбе.
– В Ольмар, барышня. Куда ж ещё?
Рыба лежала перед ней целиком, с головой, с глазами, и один глаз смотрел прямо на неё. Дома рыбу подавали разобранной, под белым соусом, и никто из неё ни на кого не смотрел. Она смотрела в ответ дольше, чем следовало. Умбер на рыбу не смотрел вовсе и курицу переложил в дальнюю от телеги руку, чтобы курица рыбы не видела.
Так вот вы какие целиком. Надо же.
– А сом? – Лотти уже стояла у самого колеса. – Сом там ещё?
– Куда ж он денется?
– Какой сом?
– У них в Вейде сом! – Лотти обернулась с таким лицом, будто сама его поймала. – С телёнка! Он под кручей живёт, он лодки переворачивает, он недавно козу утащил! С верёвкой!
– С колом, – поправил мужик. – Коза на колу была. Так он с колом ещё проглотил.
Катарина перевела глаза с телеги на дорогу, с дороги на мужика.
– Сударь. Он большой?
– С телёнка, барышня. Я ж говорю.
– И кто же его ест?
– Никто. Он сам ест.
– Кого?
– Козу.
Разумно.
Сом, который сам ест коз, в доме Тэрн не подавался никогда, и она решила его запомнить и рассказать папе: папа любил, когда мир вёл себя странно.
– Йост его всю жизнь ловил, – прибавил мужик и посмотрел мимо неё, на ивы. – Всё говорил: дождусь.
– И что?
– Помер. В сенокос.
Мужик тронул лошадь, телега пошла, и больше он не обернулся, а Катарина осталась на дороге и глядела ему вслед.
Дождусь. Помер.
Про сома Лотти знала всё. Про Йоста она не знала ничего, и это было первое за всё утро, чего Лотти не знала.
А ведь план на Вейде у Катарины был, и хороший! Вейде платит, так сказал Сильвен. Сделать до вечера, взять плату, к ночи выйти на Кальде, и карета станет на целую деревню ближе. Плата ей представлялась не курицей, а чем-нибудь посерьёзнее: в деревне, откуда рыбу возят в Ольмар телегами, должны быть и деньги, хотя бы такие, каких она не знает.
Она проговорила этот план про себя дважды, пока шли вдоль ив, и оба раза он ей нравился. В нём не было жреца. В нём вообще никого не было, кроме неё, Умбера, Лотти и деревни, которая платит.
Река открылась за ивами, за теми самыми, следующими. Она шла под самой дорогой, широкая и тихая, с лодками, вытащенными носами на песок, с сетями на кольях, и пахла тиной и мокрым деревом, и всё это пахло сильнее, чем нужно, потому что реки она до сих пор не видела. Дома был пруд в саду, круглый, с лебедем, которого звали как государя, и обойти его кругом можно было за время одной ссоры с Ирис.
Эту воду нельзя было обойти никак. Она шла себе мимо и не кончалась, и по ней плыли листья, и ей было решительно всё равно, кто стоит на берегу. Лотти уже сунула в неё руку с разбегу и взвизгнула: ледяная.
«Леди не лезут в воду».
Я не лезу. Я проверяю.
Катарина сошла с дороги на песок, присела, будто поправить туфлю, стянула правую перчатку и опустила пальцы в реку. Вода была вода, мокрая, и всё. Лотти вода сказала «ледяная», а ей не сказала ничего.
И вода тоже. Огонь, солнце, печь, теперь река. Скоро проще будет считать, что мне осталось.
Умбер стоял рядом с курицей на руке, и лицо у него говорило за двоих.
Помолчи.
Она надела перчатку, встала и отряхнула юбку. Опыт у неё был.
Сома в реке не было видно нисколько.
Где же он?
Вместо сома здесь, к сожалению, был жрец.
Дорога спускалась к реке, и с неё Вейде было видно всё разом: улица до самой воды, лодки носами на песке, дым от котла у лодок, где смолили днища, и колодец посреди улицы. У колодца стояла вся деревня, спинами к дороге, и стояла с косами на плечах, а над спинами говорил голос. Слов ещё не было слышно, но голос она узнала бы и через реку.
Он. Пришёл первым.
Он обещал ей это в Хольме, у поворота, глядя в лицо: в следующей деревне буду первым. Вот деревня, вот он, и все стоят к нему лицом, а к ней спиной.
Нет, ну вы посмотрите. Обогнал. С мешком, с кадилом, со стёртой ногой, и обогнал. Потому что кое-кто стерёг курицу.
Они пошли вниз по улице, к спинам, и по дороге пахло смолой всё сильнее.
– Тут церковный, – шепнула Лотти. – Дышите через раз.
Катарина вдохнула через раз.
Спины начали оборачиваться на шаги, одна за другой, до самого колодца, и жрец увидел их поверх голов. Он смотрел не так, как в Хольме на посох, а как на телегу, которая всё-таки приехала, и приехала поздно. Рядом с ним стоял мужик в шапке с обгорелым краем, и край этот обгорел позавчера у неё на глазах, в прихожей у Сильвена, когда на лавку посмотрел енот.
– Вот, – сказал жрец не ей, а деревне, и деревня подобралась: сейчас скажут главное. – Вот они и пришли. Смотрите. Палка, книга, девица и мертвяк с курицей. Тиль без малого три недели просидел у них в Ольмаре на лавке. Каждый день, как на службу. Ему говорили: пришлём кого-нибудь. Мимо него носили пироги. А третьего дня у них в доме на людей выпустили поднятую тварь, и вот его шапка.
Тиль снял шапку и показал деревне, и деревня посмотрела на неё как на рану.
Пироги. Пироги там были, у порога, под полотенцами. Я сама через них перешагивала.
– Так они и живут, – продолжал жрец. – С вашей беды. У вас по дворам третью неделю ходит мёртвый, а к ним носят пироги. А когда вы приходите за помощью, к вам посылают девицу с палкой. Девица получит курицу, палкой помашет и уйдёт, а мёртвый ходил по дворам и будет ходить. Церковь пришла к вам сама и не возьмёт с вас ничего. Пусть идёт своей дорогой. Здесь уже есть кому.
Девица с палкой. Курицу я, положим, получила. Но он лёг!
– Ступай, барышня. – Тиль надел шапку. – Мы тут теперь сами.
Деревня зашумела, и косы на плечах качнулись. Люди шумели не как в Хольме, с вилами и страхом, а как ярмарка вокруг торговки, пойманной на весах: с удовольствием и не расходясь. Умбер за плечом сделался прямым, как при Аурелях, а на жреца посмотрел так, как у них дома смотрели на грязь, внесённую в переднюю на сапогах.
Да как вы смеете.
Ей велели уйти. Ей! При дворецком, при курице, при всём этом покосе ей велели уйти с улицы, а он про неё только рассказал, при ней и в третьем лице, как про корову, которая с весны смотрит нехорошо.
«Леди не остаются там, где их не ждут».
Я знаю, госпожа Клотильда. Одну минуту. Я только закончу.
– Лотти. Представьте меня.
– Кому?
– Всем. Особенно вот этому человеку, который говорит обо мне при мне. – Она показала взглядом. Пальцем хотелось сильнее.
Лотти набрала воздуху, вышла на шаг вперёд и объявила улице, косам и жрецу:
– Госпожа Катарина Тэрн! Дом хороший, я его так и не запомнила. Она в Хольме двадцать мертвяков…
– Двоих, – поправила Катарина. – Вместе с Эльзеном.
– Двоих! – согласилась Лотти. – А это господин гоблин. Он сегодня тоже не говорит.
– Двоих, – повторили в деревне. – А отец один пришёл, и к вечеру сделает, и с нас ни курицы.
Ну вот. Представлены. Не его мне, а меня ему, Лотти всё перепутала, но представлены. Теперь я могу с ним говорить.
Ансель не двинулся. Он ждал, когда она уйдёт, и ждал терпеливо, точно она гость, который никак не найдёт перчатки.
Не стану. После представления первое слово за дамой, и дама вправе его придержать. Пусть стоит.
– Разумеется, сами. – Катарина наклонила голову деревне и косам, а не ему. – Мы не навязываемся. Только косы с плеч снимите, господа, пока не разошлись: кто-нибудь заденет соседа. Умбер.
Две косы опустились, остальные нет.
Умбер переложил курицу в другую руку.
Две. В Хольме опустили все. Вейде не платит, Вейде уже заплатило, молитвой, и с этого ни колеса. Остаётся Кальде, и карета отодвинулась ещё на деревню, и…
– Погодите!
Крикнули с последнего двора, где поле уходило от крыльца к самой воде.
Женщина сошла с крыльца и пошла через деревню.
Она шла медленно, с остановкой на каждом шаге, а косы перед ней расступались без охоты. Платок повязан наспех, руки под передником, и по тому, как она держала руки под передником, было видно, что они дрожат и что показывать этого она не намерена.
– Агнес это, – буркнул Тиль в землю. – Её это муж был.
Жена. Платок наспех, руки прячет, и одна на всю деревню не хочет, чтобы это кончилось нынче к вечеру.
Агнес остановилась перед Катариной и на Анселя не посмотрела вовсе, будто у колодца стоял столб.
– Вы от мастера Сильвена?
– От мастера.
– Вы его отпустите как надо? Не сожжёте?
– Отпущу.
– Агнес! – Тиль дёрнул шапку. – Отец Ансель к вечеру сделает. Кости освятит, сожжёт, и всё, и жить будем спокойно наконец.
– Кости. – Агнес не обернулась. – А рядом мать моя лежит. И твой батька. Они одни кости не жгут, Тиль. Они бугор жгут.
– Его. – Это Ансель сказал Тилю и деревне, только не ей, и она отметила это раньше, чем успела себе запретить. – И тех, кто лежал рядом, если понадобится. То, что ходит у вас по дворам, не Йост. Йост лежит, где вы его положили, а это зло надело его лицо и ходит в нём. Кости освятить и сжечь, чтобы ему некуда было возвращаться, и до заката. К утру оно не станет лучше. Оно станет хуже.
Косы примолкли: у каждого на бугре кто-нибудь лежал рядом.
Оно. Зло надело лицо. Его зовут Йост, сударь, и он ловил сома. Вам бы следовало поучиться этикету.
Но то были мысли. Сказать их было некому: ему она их говорить не собиралась, а Тиль с обгорелой шапкой в посредники не годился, он бы всё перепутал.
Агнес взяла её за рукав и отвела в сторону, к своему двору, от кос и от жреца, и сказала коротко, как о болезни в доме:
– Он у меня в доме. С сенокоса. Днём у печи стоит, ночью по деревне ходит. Я к нему, а рука сквозь. Говорит что-то, а я не разберу.
Она посмотрела на Катарину, на посох, на курицу у Умбера и махнула рукой на слова.
– Давайте лучше покажу.
Дом Агнес был последним на улице, и поле от его крыльца уходило к самой воде. Умбер остался у калитки, с курицей, как у дверей гостиной, куда его не звали. Лотти хотела за ней, и Катарина ей не позволила: одним взглядом, как дома.
В доме было темно, потому что ставни стояли закрытые, и закрыли их не сегодня: с сенокоса. Пахло остывшей печью и хлебом, который давно не пекли. При этом дом был прибран, и прибран страшно: лавки вытерты, стол пустой, ведро у двери перевёрнуто, и ни одна вещь не сдвинута, потому что вещи здесь три недели никто не брал в руки. Дома так прибирали комнату, в которой ждали доктора.
У печи никого не было.
Была тень. От двери, где стояла Агнес, по полу шла полоса света, и в полосе, на побелке печи, стояла тень человека: голова, плечи, руки перед собой, так, как стоят у печи, когда греют руки. Тень как тень, будто кто-то стоит между ней и светом из двери. Между ней и светом не стоял никто.
Катарина видела в темноте всё, яснее живой: заслонку, кочергу, трещину в побелке и тень на них, у которой не было хозяина. Он не вылезал, как тот, из ямы в Хольме, и не шёл по счёту, как Матис. Его вообще не было. Была тень.
Ой.
Страшно ей не было: мёртвые её не пугали ни разу в жизни, а этот и мёртвым-то был не целиком. Просто у всякой тени есть хозяин, а у этой не было, как у перчатки на полу, из которой вынули руку.
Катарина присела перед печью, не глубоко: ровно на хозяина дома, в который вошли без доклада.
Тень не ответила. Тень говорила: бормотала, ровно, без начала и конца, как за стеной, когда слов не разобрать, и звук этот был такой, с каким живут в этом доме третью неделю. Катарина вслушалась, как никогда не вслушивалась ни в один разговор за стеной, хотя случалось. И она не разобрала ничего.
– Слышите? – Агнес стояла в дверях, не входя. – Что он говорит?
– Не разберу.
– И я не разберу. Бормочет-бормочет-бормочет. Три недели.
Тень на побелке чуть переступила с ноги на ногу. Печь под ней стояла холодная: Катарина видела золу в поддувале, серую и слежавшуюся, и заслонку, которую давно не трогали.
– Печь не топлю. – Агнес увидела, куда она смотрит. – Он же у неё стоит. Как я при нём растоплю? Он и живой так стоял: вечером у печи, кости греет. Он у меня всегда мёрз. А на реку всё равно ходил, и осенью ходил, в холода. Сома увидеть хотел.
– И не увидел?
– Его же вся деревня видела. Да и не по одному разу: он лодки переворачивает, его хочешь не хочешь увидишь. Козу вон недавно сожрал, окаянный, при людях. А Йосту так за всю жизнь и не показался. Двадцать лет ходил. Невезучий он у меня был.
Всей деревне показался, а ему нет. Двадцать лет. Какая невоспитанная рыба.
– А теперь вот стоит. – Агнес кивнула на побелку. – Он это или не он, я сама не понимаю. Тень его. А самого нет.
Катарина смотрела на тень, которая стояла у печи так, как стоят у своей, а не у чужой.
Греетесь, сударь? У холодной печи? Я к огню руки сую, сколько иду, и хоть бы что, а вам, изволите видеть, тепло.
Тень грелась, и Катарина отвела глаза: чужое окно, в котором горит лампа, и нечего в него смотреть.
– Сударыня. Я вам скажу, что знаю, а знаю я немного. В Эльзене такой же неделю стоял под окном, пока жена не сказала ему: ложись. И он лёг. Мне кажется, они ложатся, когда их отпустят свои. А кого не отпустили, тот стоит. Ваш стоит третью неделю.
– Так я его отпускаю! – Агнес впервые повысила голос, и тень на побелке не шелохнулась. – Каждую ночь говорю: иди, Йост, иди уже. Не слышит.
– Значит, держите не вы.
– Меня он и не видит. – Это Агнес сказала тени, не ей. – Что я есть, что нет, ему всё равно.
– «Всё равно» я бы на вашем месте не говорила, сударыня. Он мог стоять где угодно. Он стоит у вашей печи.
Агнес на это ничего не ответила. Только руки у неё под передником перестали дрожать, и Катарина это заметила, потому что смотрела на руки, а не в лицо: в лицо сейчас было нельзя.
Потом Агнес посмотрела на тень так, как смотрят на мужа, который опять ушёл на реку.
– Сом. – Она не отвела глаз от побелки. – Двадцать лет держал. И теперь не пускает.
– Так я думаю. Проверить мне не на ком.
– Ну как я ему сома дам, если он за всю жизнь его не дождался? – Улыбки в этом не было. – А если сома не будет? Если он так и будет стоять? Вы что тогда?
– Тогда мы попробуем что-то иное.
В конце концов, у меня же посох, а значит, я мастер-некромант. Да, господин Сильвен?
– Я его отпущу, как обещала. – Катарина помолчала. – Я думаю, мы найдём решение.
Решения у неё не было. Было слово, посох и госпожа Клотильда, которая учила: хозяйка не говорит гостям «не знаю», хозяйка говорит «сейчас распоряжусь».
Агнес слушала тень, как слушают часы, и молчала так долго, что Катарина успела подумать: разговор кончен.
– Иное, – сказала Агнес наконец. Она всё смотрела на тень. – Он двадцать лет ничего иного не хотел. Ему не иное надо, ему сома. А кто ж его проверит, что был сом, что не был? Ночью не скажу: ночью воды не видно, он не поверит. И я не поверю. А на рассвете на воде круги, всегда круги, от чего хочешь. Выведу его к воде и скажу: вот он, Йост. Вот твой сом. Дождался. Иди. А вы уж своё.
Соврёт. Из милосердия, при мне, и он ляжет. А знак сверху класть мне, на круги от чего хочешь. О том, что я при этом теряю день, подумаю ночью, на крыльце: времени будет много.
– Так и сделаем, сударыня.
– А он? – Агнес кивнула на дверь, за которой стояла улица. – Он до рассвета дотерпит?
Этого Катарина не знала, зато знала, как делают, чтобы слово нельзя было взять обратно: его дают при людях.
– Идёмте.
У калитки стоял Тиль, и стояли косы, и за косами, в четырёх шагах, стоял Ансель: за ними пришла вся улица. Катарина остановилась на крыльце, где её было видно всем, и сказала Агнес так, как папа говорил тост за столом: не громко, а чтобы слышал каждый.
– На рассвете, сударыня. Даю вам слово.
Тиль помолчал, посмотрел на косы, на Анселя, на Агнес.
– До утра, – сказал он Агнес, не Катарине. – До утра. А утром не взыщи.
Ансель слышал, и на слове «даю» у него что-то дрогнуло в лице, точно ему это слово уже говорили: в Хольме, над её могилой, при факелах.
– До рассвета, – повторил он Тилю. – Я слышал.
– Господин жрец, а вы подождёте? – Лотти глядела на него снизу, из-под косы, как на пирожное, которое ещё не подали. – Она же просит.
– Дитя. – Он повернулся к Лотти, и голос у него сделался тот, каким детям объясняют очевидное. – Послушай меня и запомни. Поднятый, что прикинулся живым и втёрся к людям на ночь, – в огонь первым. И того, кто укрывал, – следом. Так делается. Не я это придумал, и не мне менять.
Он сказал это Лотти. Он сказал это при Тиле, при деревенских с косами, при Агнес, которая укрывала его все эти ночи, и деревня посмотрела на Агнес. И при ней.
Руки у неё были ледяные ещё с кладбища, она это знала, и всё-таки посмотрела на них.
В огонь первым. И следом Гаспар, у которого я ночевала. Гретта, у которой я стояла во дворе. Сильвен, который сказал: только не здесь.
Он знал, что говорит. Его этому учили.
– Я не понимаю, чего вы все ждёте, – прибавил Ансель уже деревне. – Утро ему не поможет.
– Господин жрец.
Это она сказала ему. Первое слово за дамой, она придержала его у колодца и собиралась держать до самого Керра, и вот оно вышло само, потому что он сказал «следом» при Агнес.
Ансель обернулся не сразу. Он тоже считал, что она с ним не разговаривает.
По правде, она и не хотела с ним разговаривать. Единственное, чего ей сейчас хотелось, так это снять перчатку и дать ему заслуженную пощёчину.
«Леди не бьют жрецов по лицу».
Очень жаль, госпожа Клотильда. Очень жаль.
– Вы сказали это ребёнку. – Голос у неё вышел тот, каким дома отвечали гостю, спросившему, отчего не подают вина, когда вино стояло перед ним. – Ребёнку, сударь, при женщине, у которой муж третью неделю стоит у печи, вы объяснили, что её сожгут следом за ним. Вы говорите это в каждой деревне, и в каждой вам кивают. Я не знаю, чему вас учили. Но там, где учили меня, человек, сказавший такое в доме, второй раз в этот дом не входил.
Деревенские молчали, Агнес не подняла головы, а Тиль снял шапку и не нашёл, куда её деть.
– Я говорю это в каждой деревне, сударыня, потому что в каждой это правда. – Ансель не повысил голоса. – Мне жаль эту женщину. Это ничего не меняет.
– Тогда жалейте её молча, сударь.
Он посмотрел на неё так, как в Хольме смотрел на посох: искал, откуда это берётся, и не находил.
Потом он поднял мешок на плечо и поклонился: Агнес, деревне, Лотти, всем, кроме одной.
Ну и пожалуйста. Я вам тоже не кланялась, сударь, и до рассвета не собираюсь.
– Отец. – Тиль не выдержал. – А ты куда?
– Я буду рядом.
И он пошёл по дороге, туда, куда дорога уходила из Вейде дальше, и косы смотрели ему в спину, пока спина не скрылась за ивами.
– Ушёл, – проговорил Тиль с укором, и укор достался ей.
Пусть. Кальде тоже по дороге, пусть будет там первым. Сильвен велел не ждать церковников, я и не жду.
– Он не ушёл. – Лотти смотрела на ивы.
– Лотти. Я смотрела ему в спину до самых ив.
– Так они всегда так! – Лотти дёрнула её за рукав. – Они всегда ночью жгут, чтоб деревня не видела. У нас в школе говорили. Он же не сказал «после рассвета». Он сказал «до». И «рядом».
Катарина посмотрела на неё, потом туда, где скрылась спина.
– Он жрец, Лотти. Он не станет…
Она не договорила, потому что договаривать было нечего: станет. Он сам сказал это при всех, и деревня кивала.
Ночью, пока деревня спит. И назовёт это «рядом». А моё слово на рассвете, и раньше нельзя: ночью Агнес не покажет ему воду. Значит, до утра его надо просто не отдать. Ему.
– А сома? – спросил старик с краю. Косы у него не было, и на Анселя он не смотрел ни разу: он смотрел на реку.
– Что сома?
– Сома-то, барышня, тоже бы… того. Он козу утащил. И людей топил, не одного: кто его изловить брался, тот и тонул. И ни одного нам река назад не отдала.
– Сударь, сом живой.
– А может, вы и живых можете того, упокоить?
Живых не упокаивают, сударь. А утонувших у вас, стало быть, и не хоронят вовсе: река не отдала – и ладно, и говорит он об этом тем же голосом, что о козе. Во всех этих деревнях просто поразительно безалаберно относятся к мертвецам. Неудивительно, что у них тут все воскресают.
– А хотите, – Лотти придвинулась и понизила голос, – я его избавлю от забот? Ненадолго. Только до утра.
– Кого?
– Господина жреца. Не сома же.
Катарина посмотрела на ивы, за которыми скрылась спина, потом на бугор с крестами, потом опять на ивы.
С одной стороны, конечно…
– Вы подумали! – Лотти задохнулась от восторга. – Вы правда подумали!
– Я не думала. Я смотрела на ивы.
– Вы подумали, я видела!
– Нет. – Это она сказала ивам, и вышло на такт позже, чем следовало. – Лотти. Человека, которому нас только что представили, до утра не трогают. Это самое малое, что ему причитается от знакомства.
Лотти вздохнула о несостоявшемся и пошла смотреть на сети.
Катарина осталась стоять, где стояла, и смотрела теперь не на ивы, а на воду. Где-то под кручей в ней лежал сом, которого Йост ждал двадцать лет, а сегодня ночью ждать будет она.
– Сударь. – Она повернулась к старику. – У вас есть лодка?
Старик посмотрел на неё. В первый раз за день он посмотрел не на реку.
– Есть.
– Будьте любезны, к вечеру.
Он ничего не спросил, только кивнул, не ей, а реке, как старой знакомой, и пошёл к лодкам. А Катарина осталась на улице Вейде с посохом, с дворецким и с курицей, и второй раз за день у неё был план, в котором не было жреца.
Йост ждал сома, сом лежал в реке, а река была в конце улицы.
Осталось их познакомить.




























