Текст книги "Темная сторона неба"

Автор книги: Гейвин Лайелл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

– Проклятая рука.

После этого он ушел в салон и вернулся через несколько минут со свежим кофе, открытой банкой консервированных персиков и ложкой.

– Это все тебе, – сказал он. – Я не хочу есть.

– Спасибо. Как рука?

– Средне.

Лицо его оставалось спокойным, но ему это явно стоило усилий.

– Возьмешь управление, пока я поем?

Он пожал одним плечом и сел в пилотское кресло. Мне подумалось, что лучше ему совсем не браться за ведение самолета, чем вести его вполсилы, однако мне хотелось отвлечь его от боли в руке.

Кен положил правую руку на штурвал.

– Принял управление.

– Передал управление.

Старые летные привычки умирали медленно.

Через некоторое время Кен спросил:

– Какая-нибудь погода была?

– Слышал Мальту. Тебе будет приятно узнать, что мы летим в ясную погоду при западном ветре.

– А о Греции они ничего не сказали?

– Они никогда не говорят. А от Афин мы далековато.

Он кивнул. Сейчас было около 7.00, а прошли мы с полпути. Оставалось ещё миль триста. Я доел персики и пристроил пустую банку на панель управления двигателями.

– Прямо по курсу вижу облако, – объявил Кен.

Я быстро поднял голову. Это ещё не фронт. О нем мы получим предупреждение не от одного облака, пока подойдем к нему с тыла. Но это облако можно было считать за предупреждение.

Это было оторвавшееся кучевое облако, белое и невинное, висящее под нами на высоте примерно в шесть тысяч футов. Мне оно ничего не говорило.

Кен поинтересовался:

– А кроме Афин нам никто не может сказать о погоде в Греции?

– Любой может – если мы свяжемся и попросим. Но регулярный прогноз по Греции никто, кроме неё самой, не делает. Я могу взять управление на себя?

Кен кивнул.

– Управление передал.

Потом он откинулся на спинку кресла, достал сигарету и закурил. Напряжение в основном сошло с его лица. Левая рука покоилась теперь в разъеме молнии его – в действительности моей – куртки.

Мы прошли над ещё одним кучевым облаком – рваным пушистым белым шариком, расположившимся между шестью и восемью тысячами футов. Впереди горизонт был закрыт уже изрядным количеством облаков.

Через некоторое время Кен спросил:

– По твоим оценкам, на острове осталось с миллион?

– Примерно так. Если верно все, что указано в списке наваба ненайденным, и если ты говорил правильно, то все это тянет на полтора миллиона. Но это, если по ценам открытого рынка.

Кен кивнул, соглашаясь с моей мыслью.

– Я не думаю, что мы с тобой стали бы реализовывать это на открытом рынке, Джек. Ты знаешь кого-нибудь, кто мог бы помочь в этом деле?

– Знаю одного типа в Тель-Авиве. Он занимается такими делами.

Я не представлял себе, как бы он занялся этим делом. Он на месте умрет, покажи ему на миллион жадеита ручной обработки. Впрочем, это пока что была не проблема номер один для нас.

Кен с изумлением посмотрел на меня.

– В последний раз, когда я тебя видел, у тебя не было такого рода информации.

– С тех пор я многому научился. – Я достал сигарету. – Одну вещь скажи: как вы вышли на тот первый груз, который я возил в Ливию?

Кен пожал плечами.

– Имя Микиса мы узнали в Бейруте. От одного малого, через которого он стал реализовывать первые несколько штук.

– От того малого, которого Хертер чуть не забил до смерти?

Кен пристально взглянул на меня.

– От кого ты узнал про это?

– От общего друга.

Он нахмурился, затем кивнул.

– Ну да, от нее. Я не могу сказать, что одобрял методы Хертера.

– Кто ж их одобряет. – Я закурил. – Так что навело вас на мой груз?

– Порасспрашивали, посорили долларами. Узнали, что груз лежит у Микиса в аэропорту больше недели и предназначен для Бейрута. В день, когда мы прибыли в Афины, он поменяли адрес на Ливию.

– И его превосходительству ты об этом не сказал.

– С тех пор у меня началось раздвоение личности. А тебе не захотелось бы стать богатым человеком?

Я молча кивнул, а Кен стал вглядываться в горизонт. Потом спросил:

– А что ты будешь делать с этими – с деньгами?

Я выпустил струю дыма на компас и произнес, взвешивая каждое слово:

– Я подумывал о том, чтобы поехать в Штаты и оплатить учебу на четырехмоторном самолете и получить современную лицензию инженера-механика. Потом я стал думать о Южной Америке. Там такое поле для транспортных перевозок, это дело там расширяется очень быстро. Может, стал бы пилотом, а может – завел бы свое дело.

– Как в старое время: летать через горы в старом "Дугласе".

– Не совсем. Там авиабизнес ставится на широкую ногу. Настоящий бизнес. Это тебе не беженцев возить.

Кен криво улыбнулся.

– И не оружие. Ты же потерял десять лет, Джек. Сможешь ли ты управляться с авиакомпанией?

Я посмотрел ему в глаза.

– Думаю, что смогу. При хорошей помощи.

Кен снова улыбнулся, продолжая задумчиво смотреть вперед, и сказал:

– Интересно, смог бы я одеть по четыре перстня на руку и ходить между кресел и поправлять на дамах ремни?

– Можешь поправлять какие угодно ремни, разрешенные международными законами. Только ты не обманывай себя: им нужны не пилоты по связям с общественностью, а такие, которые помогли бы им встать на ноги. Там до черта плохих аэродромов, коротких полос. Им нужны пилоты, которые могли бы летать в таких условиях.

Он перестал улыбаться.

– И там мы получим лицензию. – Потом Кен внезапно улыбнулся. – Черт, а это идея.

– А у тебя какие были идеи?

– Я практически ещё не думал.

Он загасил сигарету, забрал кофейную посуду и консервную банку и отнес все в буфет. Оттуда он вернулся с маленьким голубым проспектом для туристов.

Времени было 7.22. Я впервые поймал Бенгази и получил ясный пеленг. Кен положил планшет с картой себе на колени и нанес пеленг. Я стал настраиваться на Луку, но Луки в эфире не было.

Кен открыл проспект и стал его перелистывать.

– Саксос, – прочел он, – с населением примерно полторы тысячи человек. Серебряные рудники, теперь бездействуют. Есть производство керамической посуды. Легенда гласит, что на этом острове Одиссей встретил едоков лотоса, после того как его прибило сюда штормом, бушевавшим девять дней и ночей. Хорошо, хорошо. Ну и погодка им выдалась. А ты много встречал людей, которые ели бы лотос?

– Ни одного.

"Одиссей? А он в какой авиакомпании работает?" Забудем об этом. Кстати, половина проблем у этого человека возникала оттого, что другие люди старались втравить его в неверное дело. А, черт с ним, это так, плохая шутка.

– Смотри, ничего не ешь, – сказал Кен, – если тебе там будут предлагать. Нам надо стащить все это добро на борт и скорее мотать оттуда. – Он захлопнул книжечку. – Я надеялся, у них тут карта острова есть. А ты уверен, что мы сможем там сесть?

– Я тогда сажал там "Дак".

Кен кивнул. В наушниках слабо послышалась Лука, лениво двинулась стрелка радиокомпаса.

Пройдено 370 миль, в данный момент мы отклонились от курса примерно на 20 миль к югу. Кен поколдовал над навигационным измерителем и объявил:

– В хвост нам дует приличный ветер: направление – примерно с запада, скорость – более тридцати миль в час. Наша путевая скорость – двести двенадцать узлов. Возьми на десять градусов левее, держи пятьдесят семь, и около семи сорока мы вернемся на курс.

Я лег влево и стал выдерживать курс с точностью до градуса.

Времени было 7.27, облака начали роиться вокруг нас, мягкие и пушистые. Подойдя к ним поближе, мы увидели, что они во внутреннем движении, прямо-таки бурлят. Справа и слева от нас отдельные валы поднимались под двадцать тысяч футов. Где бы ни находился сейчас фронт, это он оставил после себя след.

Не нравилось мне все это. Густота облаков наращивалась слишком быстро, но про то, где находится фронт, это нам ничего не говорило. Он мог быть и слабеньким где-то сразу за горизонтом, а мог идти с прежней силой в полутора сотнях миль впереди нас. Я взглянул на карту и ничего утешительного не увидел. Мы находились милях в двухстах от Афин, слишком далеко для приема по радио.

– А у тебя есть радиотелеграф на борту? – спросил я.

Кен с удивлением посмотрел на меня.

– Есть, а что?

– В половине Афины передают сводку. Хочу попробовать связаться.

– А голосом не услышим?

– Не на таком расстоянии. По тому, как развиваются события, мы можем оказаться внутри фронта, прежде чем нам кто-то что-то успеет сказать. Где у тебя это включается?

Кен изучающе смотрел на облака.

– Ты не прочтешь морзянку на их скорости, они передают для профессионалов-операторов.

– Я читаю двадцать слов в минуту. Так где эта чертова штука включается?

– Под радиостанцией. Раньше, насколько я помню, ты не мог читать двадцать.

– Я же сказал тебе: с тех пор я многому научился.

Однако мы оба прекрасно понимали, что двадцать – это не скорость. Я надеялся, что афинские операторы ещё не как следует проснулись для больших скоростей.

Я включил радиотелеграф и приглушил радиостанцию.

– Пока я буду записывать, лучше веди ты. А скажи мне, зачем тебе телеграф, если ты не умеешь читать?

– Брать пеленг, когда мы вне радиуса слышимости радиостанции. – Кен положил руку на штурвал. – Управление принял.

Наушники радиотелеграфа ожили. Я тихо крутил ручку, пока не попал на частоту, как мне подумалось, Афин. Слышались отдаленное жужжание и потрескивания. Я прибавил звук и стал ждать, когда секундная стрелка на моих часах дойдет до ровно 7.30.

Точки-тире начали забивать треск, они слышны были вполне отчетливо, чтобы я мог разобрать позывные. Потом эти звуки растворились в треске.

Я надвинул наушники поплотнее на уши и стал осторожно подстраивать радиотелеграф. Мы находились не близко от Афин, но не так далеко, чтобы это имело значение для приеме на радиотелеграфе.

Опять появились точки-тире, и я начал записывать. Погода идет в закодированном виде, поэтому слова не доступны непосредственному логическому восприятию. Я уже был вполне опытным в этом отношении и не торопился с ходу пытаться распознать смысл передаваемого.

Через пять минут у меня заболели уши, листок бумаги покрылся знаками, словно я упражнялся в алгебре. Я подумал, что тут хватит материала для нас. Кен заглянул ко мне и поинтересовался:

– Ну и чего там хорошего?

– Чуть-чуть подождать надо.

Я выбрал данные из трех точек, наиболее заинтересовавших меня: это сами Афины, Ханья на Крите и Пилос на Адриатическом побережье Греции. Их я и начал расшифровывать.

Из афинской передачи я многое упустил, но для общего впечатления хватало и того, что было: у них стояла по-прежнему ясная погода, местами облачность. В Ханье было почти то же самое, ветер от юго-восточного до восточного.

Пилос находился гораздо западнее и ближе к нам. Там-то и был фронт. Давление там понизилось до 980 миллибар, дули шквалистые ветры с сильным дождем, видимость составляла один километр, густая облачность опустилась до пятисот футов от земли. Но сообщение о направлении и скорости ветра я упустил.

– И чего там хорошего? – снова спросил Кен.

– Такое впечатление, будто кто-то гонит на нас вал. Дай мне карту.

Он оставил штурвал и передал мне планшет с картой. Я пристроил карту на коленях, и меня стало охватывать беспокойство.

Летя прямым курсом, мы так над морем и дошли бы до Саксоса. Но примерно в

70 милях от него нам надо было пройти между южной частью греческого материка и Критом. Это был хороший, широкий пролив, если не считать, что кто-то как нарочно набросал там островов – это было характерно для всех морей вокруг Греции.

И вот там-то и находился фронт.

Запустив руку в волосы, я сидел и делал карандашом кое-какие вычисления. Если придерживаться своего курса, мы едва разойдемся с южной оконечностью самого северного острова Цериго, высшая точка которого составляла 1660 футов. Между этим островом и следующим крупным островом к югу, Антикифирой, есть пролив расстоянием восемнадцать миль. Только и между ними есть островок – кусок скалы под названием Пори, слишком маленький, чтобы на нем ещё была проставлена отметка высоты, но вполне вероятно, насколько я знаю греческие острова, что он торчит из моря футов на пятьсот.

Таким образом, у нас оставался узкий канал между Цериго и Пори. В хорошую погоду пройти там – никаких проблем, и в плохую на высоте в десять тысяч футов – тоже никаких проблем. Но не когда там идет фронт и мы должны поднырнуть под него на высоте в пятьсот футов при скверной видимости и сильном боковом ветре. К тому же, когда сверху над нами будет плотный слой грозовых туч, у нас будут слабые шансы получить радиопеленги.

Кен спросил:

– И где это будет?

– Вот посмотри. Принял управление.

– Передал управление.

Я положил руку на штурвал и почувствовал тепло и влагу от руки Кена. Другой рукой я передал ему карту. Он поизучал её некоторое время, а затем спросил:

– Но до этого острова, Саксоса, это ведь не дойдет? Мы там сядем?

– Если долетим. А если мы действительно хотим быть богатыми, почему бы нам не вернуться в Ливию и не украсть там нефтяную скважину?

– Самолет измажем. – Он внезапно улыбнулся. – Мы уже богаты. Нам нужна только более или менее точная прокладка и более или менее точное пилотирование, вот и все.

– Вот именно.

Я пытался определить, где же начнется фронт, и не мог. Я не знал, насколько он глубок. Но если он настолько грозен, как сообщал Пилос, то глубина его составляет около полсотни миль.

Кен перевернул правой рукой левую руку на коленях и взглянул на часы.

– Семь сорок. Сейчас мы должны быть снова на курсе. Держи шестьдесят два.

Я медленно переложил штурвал и изменил курс на пять градусов. Кен впервые за этот рейс начертил на карте маленький прямоугольник – знак мертвой зоны при исчислении курса. И рядом проставил время.

Я посмотрел на карту. Последний кружок, зафиксировавший наше уточненное местоположение, относился к 7.25 – за пятнадцать минут, или за полсотни с лишним миль, до этого. Для прохождения под фронтом в районе сужения мы нуждались в чем-то посущественнее, чем этот мертвый прямоугольник.

– А как насчет более или менее точной прокладки, про которую ты тут говорил? – спросил я.

Кен улыбнулся.

– Ищи данные, а я сделаю.

Он достал навигационный измеритель, транспортир и линейку из кармана на двери и начал работать с картой, а я включил радиотелеграф и стал осторожно вращать диск. Афины заглушались страшным шумом и треском. Я посмотрел, как на это реагирует радиокомпас, и стрелка бешено заметалась. В пределах пяти градусов ничего подходящего. Я стал искать дальше.

Лука слышна была чисто, но слабо, радиокомпас не мог взят её пеленг. Бенгази в настоящий момент в эфире не было, Пилоса тоже. Я убавил звук на радиотелеграфе и выключил радиостанцию. Часы показывали 7.44.

– Через сколько, как ты думаешь, мы увидим этот фронт? Через полсотни миль?

Слева, справа и спереди, все ближе и ближе, вырастало огромное, как первый небоскреб огромного города, кучевое облако, закрывая обзор. Но это ещё был не фронт. Фронт, когда мы увидели его, оказался высокой стеной из кучевых и грозовых облаков, раза в четыре выше того, что мы видели сейчас.

– Да, – сказал я. – Через пятьдесят и увидим.

– Хорошо. – Он ткнул карандашом в карту. – Как ты будешь вести себя в зоне фронта?

На это трудно было ответить. Здесь один ветер, там, в Пилосе, я не знаю какой. Он будет крутить: к северу, когда мы подойдем к фронту, а потом повернет резко на юг и на юго-восток в дальней точке фронта.

Этот поворот был важен: нам нужен был или восточный ветер, или западный, или близко к тому или другому, если мы собирались садиться на дорогу, что на острове Саксос, которая идет в направлении с востока на запад.

Но для беспокойства об этом ещё настанет свой черед.

Я медленно произнес:

– Считай ветер сорок узлов и двести восемьдесят градусов на уровне моря.

Это было предположение. А что мне оставалось ещё сказать?

– Понял.

Он стал вращать диск маленького вычислительного устройства, а я снова продолжил поиски в радиоэфире, но ничего не нашел: все близкие станции находились либо в области действия фронта, либо за его дальней стороной. Часы показывали 7.46.

У нас на пути громоздилось высокое кучевое облако. Я повернул на десять градусов влево, чтобы обойти его с краю. Кен приподнял голову, затем сделал пару пометок на карте и опустил вычислительное устройство в кармашек на дверце.

– Значит, будь готов к такому плану, – обратился ко мне Кен. – Мы примерно в семидесяти милях от пролива. Будем держаться своей высоты, пока не получим какой-нибудь радиопеленг, потом снижаемся на том же курсе примерно до пятисот футов или как подскажет ситуация. Под фронтом пойдем на ста двадцати узлах, хорошо?

Я кивнул. Уменьшим скорость – значит нас не будет сильно кидать вверх и вниз в турбулентных потоках и у нас будет больше времени, чтобы разглядеть какие-то препятствия перед собой и не врезаться в них. Но одновременно это означало, что ветер будет сносить нас сильнее, особенно если я его неверно прикинул.

Громада кучевого облака осталась по правому борту. Я совершил поворот, чтобы вернуться на прежний курс.

– За десять миль до пролива я дам тебе поворот вправо, чтобы обойти

Цериго. Если будем держать восемьдесят семь градусов, то этот курс как раз проведет нас на восток через пролив. Будем держаться его, пока не убедимся, что мы прошли все эти острова, а там уже неважно, там не на что наткнуться. О'кей?

– Дай-ка на минутку карту, – попросил я.

Он передал мне её, и я прикинул новый курс, который придумал Кен. Правый поворот – это была идея хорошая и простая, а простая идея – всегда самая хорошая, когда имеешь дело с простыми навигационными приборами. Стоит начать выделывать витиеватый курс – и ты лишь преумножишь свои ошибки. Но всякий способ миновать десятимильный проход предполагал, что мы не можем отклоняться более чем на пять миль от курса. А это, в свою очередь, предполагало, что мы знаем свое первоначальное местоположение в момент отклонения от курса.

Кен тихо произнес:

– Вот оно.

Голова у меня дернулась вверх – и действительно, это было то самое. Оно находилось от нас, как мы и предполагали, милях в пятидесяти, но и с такого расстояния выглядело огромным. Плотная масса белесых грозовых туч доходила до высоты в 40 тысяч футов, их верхушки, срезанные стратосферными ветрами, были плоскими, как наковальни. Столбы молний высотой миль в восемь прорезали облака, восходящие и нисходящие потоки там могли перевернуть стотонный лайнер и оторвать у него крылья, а маленький четырехтонный самолетик типа "Пьяджо" вышел бы оттуда, как из мясорубки.

Но мы не собирались проходить сквозь все это, а пройти под низом если мы найдем это самое "под низом".

Кен сделал быстрые промеры по карте и сообщил:

– Миль пятнадцать от входа в коридор.

Я не спускал глаз с картины впереди. До сих пор я все-таки надеялся, несмотря на сообщение из Пилоса, что вся эта штука как-нибудь окажется где-то повосточнее или в ней появятся разрывы, хорошие прогалины футов этак с десять тысяч. Но нет. Я видел, что это единая масса высотой до 25 тысяч футов, и только на такой высоте она разрывалась на отдельные тучи. А 25 тысяч было для нас слишком высоко без кислорода, если даже "Пьяджо" смог бы вскарабкаться туда.

Кен удовлетворенным голосом произнес:

– До Саксоса он не достает. Там будет чисто. – Он взглянул вперед, потом на часы. – До этой штуки около сорока пяти миль. Через семь минут начинай снижаться. В семь пятьдесят пять.

Семь минут от того места, которое иначе не обозначишь на карте, как прямоугольничком неведения. Я приглушил радио и включил радиотелеграф.

Афины стали слышны посильнее, но и помехи тоже были погромче. Стрелка радиокомпаса нервно дернулась на циферблате, предлагая выбирать любой градус в пределах десятка. Я попробовал поймать Бенгази. Молчание. Потом снова Луку. Чисто, но это уже 350 миль. И до этого-то до Луки уже далеко было. Пытаясь что-то поймать, я только обманывал себя. Я попытался настроиться на Пилос. Там фронт, должно быть, уже прошел. Часы показывали 7.52.

Пилос появился внезапно, громко и отчетливо. Стрелка компаса метнулась и замерла. Но мы получили только один пеленг, и тот плохой, потому что, приведенный к нашему предполагаемому курсу, он показывал, что мы ошибаемся, но в ту сторону или в другую – подсказать не мог. Для этого мне надо было хоть как-то поймать какую-нибудь станцию, впереди или сзади, Афины или Луку. Часы показывали 7.54.

Я спросил:

– Где мы сейчас, по-твоему?

Кен поставил карандаш на карту, на наш предполагаемый курс, милях в тридцати до Цериго.

– Плюс-минус миля-две, – ответил он, – больше сказать нечего.

Да и как тут можно было быть уверенным? Мы не уточняли своего местонахождения уже полчаса, пролетев за это время более сотни миль. Если мы отклонялись лишь на пять процентов, то могли быть сейчас в пяти милях от курса – вот и весь предел уверенности.

А может, и не пять. Ветер мы высчитали наугад, никаких ориентиров внизу не видели.

– Внизу, – сказал я, – видимость должна быть не ахти какая. Как только нырнем под фронт, я сразу за приборы, а ты смотри в оба. – Кен кивнул, а я добавил: – Теперь на обращай внимания на карту. Смотри и смотри.

Кен посмотрел на меня с некоторым удивлением.

– Тебя что-то беспокоит?

– Мы же ни черта не знаем, где находимся, – ответил я. – Мы же снижаемся чуть ли не до уровня моря, а тут эти паршивые острова. Еще бы не беспокоиться.

Но Кен все-таки с удивлением продолжал смотреть на меня. Я обратился к радиовысотомеру.

– Как бы тебе ни казалось, все это не полет, так не летают. В любом другом случае я или отказался бы от полета, или изменил бы курс, или стал бы просить по радио о помощи.

Я и сейчас мог сделать это. Можно было бы взять в руки микрофон и запросить свои координаты. Кто-нибудь услышал бы – какой-нибудь самолет, какой-нибудь корабль. Всего-то и надо – взять в руки микрофон и назвать себя.

Кен покачал головой и сказал:

– Нет. Хватит с нас этих "других случаев".

Я взглянул на него, потом кивнул. Хватит с нас других случаев. Как тот полет десятилетней давности. Тоже особый полет, без радиозапросов, без обходных маневров, без возвращения обратно. И вот сейчас я снова в кабине самолета с тем же человеком.

Времени было 7.55. Фронт вставал над нами в менее чем двадцати милях огромная и прочная стена облаков. И я устремлялся под него, потому что только так можно было преодолеть его. Потому что то, что находилось с по другую сторону фронта, было притягательнее, чем отталкивающая опасность с его стороны. Это был мой свободный выбор. Внезапно мне показалось это очень важным.

– Пристегните ремни, – объявил я. – Самолет идет на снижение.

Кен нанес маленький квадратик на карте по нашему курсу и рядом пометил время.

31

Мы плавно снизились сквозь узкие каньоны между высокими кучевыми облаками, виляя между их бурлящими внутренностями. Пятнадцать градусов правее – держим пятнадцать секунд – тридцать градусов левее – тоже пятнадцать секунд – пятнадцать правее, снова на курс. Солнце над нами словно умерло, тучи сгустились. Я держал скорость 180 узлов, уменьшив газ и снижаясь на две тысячи футов в минуту.

Радиотелеграф у меня по-прежнему стоял на Афинах, и я пытался определить среднее направление по метаниям стрелки радиокомпаса. Надежда на такой пеленг была слабой. Кен встал и прошелся по кабине, закрепляя, чтобы не болтались, ремни, закрывая дверцы шкафчиков, привел в порядок буфет. Он готовился к тряске и броскам.

Каньоны между тучами расширялись, и наши зигзаги становились пошире. Море внизу было серым-серым, пересеченное белыми полосами. Мы продолжали снижение. На шести тысячах футах я прибавил газ, чтобы прожечь свечи, и снова убрал. Кен сел рядом в кресло второго пилота и пристегнул ремни. Мы снизились на пять тысяч, на этой высоте уже вдоволь не попетляешь. Фронта мы ещё не достигли, но какая-то белизна окутывала лобовое стекло, тонкая и прозрачная, но лучше бы её не было.

Машина твердо держалась курса, и я бросил взгляд на приборы, и тут облако разверзлось перед нами. Поначалу было тихо и спокойно, как в кино, когда показывают туман. И тут вначале мы попали под сильный нискодящий поток, "Пьяджо" провалился, прежде чем я успел сообразить, потом нас подбросило кверху, мы зависли и провалились в яму. Тут было бессмысленно бороться, все, что я мог сделать – это как-то смягчить броски и надеяться на то, что в среднем мы будем продолжать снижаться, а то и придерживаться курса. Компас метался во всю.

Потом, как ни странно, шарахание прекратилось. Это напугало меня: в какой-то момент я подумал, что у нас порвался кабель, идущий от штурвала. Но тут выяснилось, что мы опять очутились на открытом месте.

Я пробежал по приборам, поставил самолет на курс, дал прежнюю скорость и продолжил снижение.

– Где мы, черт побери, сейчас? – спросил Кен.

Я взглянул через лобовое стекло. Мы находились как бы в пещере. Сверху и по окружности рваными арками громоздились облака – темные, но с тусклым поверхностным светом, что придавало всему зрелищу сказочно-зловещий вид старинной гравюры.

Двигатели, похоже, вели себя спокойно, атмосфера здесь утихомирилась. Мы шли, куда нас несло, и это был затянувшийся неприятный миг. Я не хотел больше сворачивать и втыкаться в одну из этих стен из туч, как не хотел бы добровольно лететь на скалы. Я замер за штурвалом.

Я пробежал глазами по приборам, и они восстановили во мне равновесие. Циферблаты были реальными и знакомыми. Я был рад, что показания радиокомпаса совпадают с направлением движения в глубь пещеры.

– Ребята из метеослужбы ни за что бы не поверили в такое, – сказал Кен.

Я кивнул в знак согласия. Уже четыре тысячи. Я снова на короткое время прибавил газу, чтобы прожечь свечи. Кен внезапно повернул голову и сказал:

– Смотри, что-то по радио.

Я убавил газ, выключил радиотелеграф и прибавил звук на радиостанции.

Голос с американским акцентом кричал в наушниках:

– ...На высоте четыре тысячи футов, идущий на снижение курсом семьдесят градусов на скорости двести узлов, назовите себя. Повторяю: неизвестный самолет, на высоте четыре тысячи футов, идущий на снижение курсом семьдесят градусов на скорости двести узлов, назовите себя.

Он сделал паузу, чтобы дать нам подумать. Кен с удивлением посмотрел на меня.

– Длинная рука и громкий голос Дяди Сэма, – сказал я. – Американский Шестой флот. Мы, должно быть, очень близко к ним. Нервничают, а?

Я бросил взгляд на радиокомпас: стрелка подрагивала от радиосигнала, идущего с северо-востока.

– А пальнуть по нам не могут? – спросил Кен.

– Средиземное море – пока ещё не частное американское озеро, насколько я слышал.

Снова раздался знакомый американский голос, и я его убавил. Кен внимательно смотрел вниз под нос самолета. Там ничего не было, кроме темных валов облаков и чего-то похожего на море.

– Ты знаешь, – задумчиво произнес Кен, – у них, должно быть, очень хорошие радары, если они так точно засекли нас в этом кошмаре.

– Это ж, наверно, на большом корабле – авианосце или ракетном крейсере.

– А нельзя запросить у них наше местоположение?

Я отрицательно покачал головой.

– Они очень услужливы, эти ребята. Ты их раз спросишь, а они потом прилипнут и будут передавать тебя по всему Средиземноморью. К тому же нам надо будет идентифицировать себя.

Я смотрел на радиокомпас, который почти устойчиво давал один пеленг. У меня это вызвало беспокойство. Но тут голос ушел искать нас на другом канале, и стрелка переменила направление.

Кен криво улыбнулся.

– Ты если увидишь: в нашу сторону идет управляемая ракета – называй себя.

– Есть назвать себя.

Кен взял себе карту.

– Мы примерно в двенадцати милях от Цериго. Приготовься взять вправо.

Мы уже снизились до полутора тысяч футов. В воздухе становилось темнее и словно тяжелее, будто темнота придавала ему дополнительную плотность. Между стенами облаков расстояние уменьшалось, они надвигались на нас. Мы не успеем снизиться, нам придется снова пронизывать облака.

Вдруг в конце пещеры, где сходились стены, внутри их засияло желто-зеленым, в наушниках раздался страшный треск.

Я выключил радио, сбавил газ, бросил нос резко вниз и вошел в нижнюю кромку облака, в мокрое пространство между морем и небом на высоте четырехсот футов.

Я прибавил газу, так как скорость упала до ста двадцати узлов, и осмотрелся вокруг. Собственно, смотреть было и не на что. Горизонта не было, море с небом сходились на неопределенном расстоянии. Сверху тучи нависали в виде огромного клока паутины, иногда там пробегали белые линии. Море внизу представлялось твердой массой, не имеющей глубины, просто поверхностью серого скользкого металла, которая поднималась, образовывала хребет, а затем рассыпалась на кусочки.

Впереди бушевал шквал. Мрачные кружевные занавески свисали с потолка облаков и развевались над морем. "Пьяджо" тяжело покачивался, рыская то в одну, то в другую сторону.

Кен взглянул на часы.

– Сейчас и поворачивай. Курс восемьдесят семь градусов.

Я стал делать поворот. "Пьяджо" прошел заданный курс, потом снова прошел его в другую сторону, затем нехотя принял новое направление, тяжело покачиваясь. При небольшой скорости и порывистом ветре "Пьяджо" требовал оптимального вмешательства, но я слишком вмешивался в его дела, будучи неспособным понять, где им управляю я, а где он подчиняется порывам ветра.

И вот мы попали в шквал. "Пьяджо" задрожал, и тысячи молоточков забарабанили по крыше кабины. Стекла сделались мутными от воды, потом так же быстро очистились. Кен кивнул на стекла.

– И стеклоочистителей никаких не надо. Поток воздуха все-таки сильный, раз стекла чистые. Так оно обычно и бывает.

Шквал был сильный, слишком сильный для арьергардного сектора фронта. То, что мы увидели впереди, показалось водопадом. Я забеспокоился: и без того среди этого ветра и дождя нет никакого горизонта и представления о дистанции, никакого понятия, идем ли мы со снижением или на подъем, что же будет, когда мы столкнемся с этой лавиной?

Барабанные удары дождя прекратились. Взглянув вперед, я понял, что слово "видимость" превратилось в бессмыслицу. Выглядывая воображаемые острова, я мог спокойно влететь в море.

– Иду по приборам, – сказал я, – а ты посматривай.

– Есть посматривать.

Я проверил обороты и температуру двигателей, потом нагнулся и весь сосредоточился на приборах пилотирования вслепую. Их шесть главных: индикатор скорости, искусственный горизонт, вариометр, потом отрываешь взгляд на радиовысотомер, что в стороне от центральной секции приборной панели, опять на панель – на радиокомпас, на прибор крена-поворота. И снова по цепочке: индикатор скорости и пошел дальше... Два круга в секунду. Так и идет. Убрать крен, восстановить высоту, сбавить скорость... И опять. И цифры, цифры, проверка на реакцию. Нужно успеть поставить рычаг вправо и тут же правильно оценить показания на том или другом циферблате. Какое тут искусство полета? Какая борьба не на жизнь а на смерть? Просто решаешь маленький тест на рефлексы. Два круга в секунду. И снова два круга в секунду. Зато живой.