Текст книги "Сказки немецких писателей"

Автор книги: Герман Гессе

Соавторы: Эрнст Теодор Амадей Гофман,Вильгельм Гауф,Густав Майринк,Роберт Музиль,Артур Шницлер,Франц Верфель,Людвиг Тик,Теодор Шторм,Отто Штайгер,Райнер Мария Рильке
сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 35 страниц)

Разумеется, это доставляло юноше величайшее удовольствие, однако нисколько не приближало к заветной цели; наконец он попросил русалку, чтобы она спела что-нибудь и показала свое волшебство; она охотно дала согласие, но присовокупила, что, коли её пение разбудит и привлечет сюда людей, она вынуждена будет скрыться и вовек уже не вернется, а посему юноше поневоле пришлось отказаться от своей просьбы. Но в конце концов юноше представился удобный случай высказать свое задушевное желание. Однажды русалка, радея о собственной выгоде, стала вздыхать о печальной участи своего народа, которому, дескать, хоть и отпущен долгий век, зато не дано вечной жизни, и сокрушалась о том, что ей суждена одна только плотская жизнь, тогда как иное существование – вольный полет души в безграничном пространстве – представляется ей самым восхитительным наслаждением. В ответ на жалобные речи водяницы юноша стал её утешать, говоря, как занимательна должна быть её жизнь среди плещущих волн, в обществе различных рыбок и морских див, не говоря уже о том, что она может тешить себя бесценным искусством песнопения, которое людям со всей их бессмертной душой вовсе неведомо. Русалка выслушала его со вниманием и сказала: «Этому горю помочь нетрудно. Ты мечтаешь о песнопении – изволь, я тебя выучу, только, чур, не задаром, мне нужна услуга за услугу, тебе она станет не слишком дорого». А потребовала она от него ни много ни мало, как по доброй воле вручить ей из любви свое сердце, чтобы она, вкусив сей благостыни, могла обрести бессмертную душу, присущую человеку. Во время этой речи она с нежными лобзаниями обвивала рукой его шею, окутывая его в мерцающие мережи своей влажно блистающей красы; напоследок она сказала, что просит его о сущем пустяке, и напомнила ему, что сама она всю жизнь обходилась без сердца, и это не мешало ей благополучно здравствовать. Тем не менее, юноша призадумался над её предложением, ибо, будучи от рождения наделен сердцем, которое исправно несло полезную службу, он сомневался, сможет ли без ущерба для себя перенести это лишение. И хотя возлюбленная тут же присоветовала ему различные волшебные средства, с помощью которых можно безболезненно удалить сердце из груди, он не слишком доверял её словам, и как ни сладостны были её ласки, он в душе задавался вопросом: так ли уж искренна и глубока её любовь к нему и не станет ли она после его смерти с тою же нежностью обнимать какое-нибудь чудо морское, покрытое чешуей, в то время как его мертвое тело будет гнить на илистом дне морской пучины?

Чем дольше он раздумывал, тем больше крепло его решение не расставаться за здорово живешь с сердцем, без которого он полагал невозможным свое дальнейшее существование, однако же это вовсе не значило, что он оставил всякую надежду овладеть секретом колдовского русалочьего пения. В одну из ночей он даже попросил свою подругу, чтобы она снабдила его или научила бы, где взять необходимое средство, при помощи которого он смог бы без лишних неприятностей извлечь сердце из своей груди, и тогда она в следующую встречу принесла ему прозрачный, остренький ножик и сообщила, что его изготовила из рыбьего зуба её матушка, ножичек войдет в тело без всякого усилия, так легко и ловко, что будет совершенно не больно, а скорее даже приятно. Русалка вызвалась немедленно произвести эту операцию своими руками, но юноша высказал опасение, что она может промахнуться в неверном свете прячущегося за облаками месяца, а зато пообещал, что непременно явится на следующую ночь и тогда сам вручит ей драгоценное приношение. Едва взошел месяц, как русалка уже сидела на своем привычном камне, нежась и потягиваясь переливающимся влажным телом в сладостном предвкушении, и тихонько напевала; на звук её песни издалека потянулись к ней волны и, прихлынув, заплясали вокруг неё хороводом, на радостях то выплескивая вверх, то вновь заглатывая свои белопенные души. Молодой человек не замедлил явиться и протянул ей на ладони превосходное, ещё сочащееся кровью сердце; правда, сердце он принес не свое, а телячье, раздобытое на бойне. Когда любопытная русалка вдоволь нагляделась на сердце, он предложил ей развести костер и приготовить из сердца жаркое, в таком виде оно будет вкуснее всего, но она ответила, что лучше съест его прямо сырым, и тут же откусила острыми, колючими зубками изрядный кусочек. Юноша разглядывал её за едой, наблюдая в особенности за её глазами, в которых, то светлея, то густея, переливались все оттенки зеленого цвета, словно бы это и не глаза, а волны, играющие в тонком кристалле, и юноша совсем загляделся, завороженный таинственным зрелищем. Покончив с сердцем, русалка с нежностью спросила юношу: как, мол, ты, милый друг, себя чувствуешь и сослужил ли ножичек хорошую службу; на что молодой человек, немного зардевшись, поспешно ответил, что ножичек ему очень пригодился, и, кстати, попросил разрешения сохранить его у себя на память.

Он признался, что испытывает некоторую слабость и с удовольствием полежал бы в постели, если бы не мысль о том, с каким нетерпением она его ожидала; в то же время он без утайки высказал, что жаждет как можно скорее быть посвященным в тайну волшебного песнопения. В ответ на его слова русалка рассмеялась пленительным смехом, который взлетел на воздух журчащей струйкой легких прозрачных звуков и, разметавшись в вышине, опал мелкими брызгами, и спросила: неужели он сам ещё не испробовал свое искусство? Тебе, мол, и учиться у меня нечему, ибо ты ничуть не хуже меня владеешь этим искусством.

Сбитый с толку её словами, юноша в полном недоумении уставился на русалку, разинув рот. А русалка, запечатлев на его губах долгий поцелуй, сказала следующее:

– Знай же, мой миленький, что наше волшебное пение связано с тем, что у нас нет сердца; научить тебя я бы не могла, но в тот миг, когда ты ради любви ко мне вынул из груди свое сердце, у тебя должна была развиться способность к этому искусству; таким образом, награда оказывается естественным следствием самоотверженности. Так что ни о чём не кручинься, а запевай себе песню, тогда мы и посмотрим, какое впечатление она произведет на черепах и на устриц, которые лежат зарывшись в сыром песке.

Такое предложение привело юношу в крайнее смущение, он даже испугался сначала, но быстро справился со смятением и рассудительно отвечал, что он опасается, как бы своим пением не переполошить народ, и боится огласки, из-за которой пришел бы конец их свиданиям. Русалка похвалила его за предусмотрительность и, заключив в пенноструйные объятия, осыпала поцелуями. Однако, обнимая юношу, она почувствовала возле своей прохладной груди биение человеческого сердца; она прислушалась и промолвила:

– Кабы я сама не съела только что твое сердце, то сказала бы, что оно сейчас стучит у тебя в груди.

Юноша ответствовал, что он, дабы не раздражать людей, которые нечаянно могут заметить, как тихо стало в его груди, вставил себе на пустое место крошечный часовой механизм; правда, время от времени его надо будет извлекать для завода; вот почему, дескать, он и попросил разрешения оставить себе ножичек.

Русалка задумчиво поцеловала то место, откуда слышался стук, и с тех пор полюбила его целовать в те ночи, когда они справляли свои любовные празднества. Частенько она при этом приговаривала, что люди благодаря душе и впрямь, оказывается, способны на такую истинную и бескорыстную любовь, что даже согласны лишить себя сердца в пользу любимого существа, а юноша в свой черед говорил, что оттого-то, мол, он так счастлив сознанием, что его возлюбленная обрела душу, благодаря которой она может любить его не языческой плотской любовью, а истинной и глубокой.

– Как это будет прекрасно, – сказала она, – когда мы вместе воспарим в бессмертие!

– Да! – отвечал он. – И тогда мы вдвоем с тобою так запоем, что даже Дух Святой, который будет присутствовать при этом в обличье голубя, должен будет явить нам свою сокровенную сущность, не говоря уже о тех миллионах людей, которых мы там повстречаем. Познать и полюбить друг друга – вот в чём заключается блаженство!

– А мы обрели его уже в земной жизни! – сказала русалка и поцеловала юношу в очи.

ТОМАС ТЕОДОР ХАЙНЕ

СКАЗКА О ПЛАНОВОМ ХОЗЯЙСТВЕ

Господин государственный советник Герхардт Рвениус, директор земельного статистического ведомства, скончался и, как положено, прибыл в рай. Дежурный ангел взял у него документы и препроводил в гардероб, где надлежало освободиться от земных покровов. Затем ангел справился, не имеет ли господин советник особых пожеланий.

– Собственно говоря, – сказал господин государственный советник, – я хотел бы побеседовать с господином директором этого учреждения.

Ангел в ужасе замахал крыльями и принялся втолковывать вновь прибывшему:

– Здесь у нас не учреждение, а небо, а на небесах не бывает директора. Здесь царит единоличное всевластие божье. Если вы хотите получить аудиенцию, то обязаны пройти по всем инстанциям. Я доложу о вас господину архангелу Гавриилу. Но хочу предупредить заранее: вы будете ждать аудиенции столько же, сколько заставляли ждать своих посетителей в прежние времена.

Государственный советник уселся на облако и провел в ожидании пять месяцев. Какой-то сердобольный ангел одолжил ему арфу, чтобы музыка и пение помогли ему скоротать время. Но господин государственный советник знал лишь несколько патриотических песен, а со студенческих времен осталась в памяти одна только «Милашечка на речке Лан». Так что этого развлечения ему хватило ненадолго. На шестой месяц его спросили, по какому вопросу желает он говорить с Его Всемогуществом.

– По вопросу реорганизации! – так обозначил он цель своего визита – и вскоре предстал перед престолом Господним. Посмотрел Господь на него благосклонно, серьезно и спрашивает:

– Господин государственный советник Рвениус, не так ли? Прошу – чем могу служить?

– Дозволено ли будет мне с нижайшим поклоном представить Вашему Всемогуществу маленькое предложение по поводу плановой реорганизации Вселенной?

– Да-да, разумеется. Правда, надо сказать, сразу после того, как сотворил я мир, увидел я, что это хорошо. Но, с другой стороны, учиться никогда не поздно.

– Тогда извольте взглянуть, здесь у меня статистические таблицы. – И государственный советник извлек из портфеля бумаги. – Средний возраст человека составляет 50 лет. Из них он затрачивает, при пересчете часов на дни: на сон – 5300 дней, на работу – 4560 дней, на спорт и военную подготовку– 1640, на театр и кино– 1400, на болезни – 780, на еду – 760, на любовь – 750, на кабаки и рестораны – 740, на религию, к сожалению, только 420 дней, на путешествия – 400, на учебу – 390, на чтение – 380 дней, и 320 дней он сидит на унитазе. Так вот, организована жизнь из рук вон плохо. Весь жизненный процесс расчленяется на множество нерегламентированных отрезков времени, тогда как, в соответствии с современными рациональными теориями, следует осуществлять эти занятия в строгой очередности, целиком, сначала и до конца, чтобы избежать совершенно бесхозяйственной постоянной смены рода занятий. И достаточно лишь вашего распоряжения, Ваше Всемогущество, чтобы одним махом модернизировать мир в соответствии с моим предложением и положить начало рациональному, плановому ведению мирового хозяйства.

Посмотрел Господь на статистические выкладки – сперва недоверчиво, потом одобрительно – и наконец произнес:

– Что ж! Не возражаю! Но если затея провалится, то я не смогу вас больше у себя задерживать. Придется вам тогда отправиться в ад. А пока что продолжайте свою статистическую деятельность здесь, ведь и в раю организационная сторона тоже не на высоте.

– Прикажете сформулировать мой план в виде параграфов предписания? – спросил государственный советник.

Громовым голосом отвечал ему Господь:

– Вы забыли, видно, что я всемогущ? Стоит мне пожелать чего-то – и всё свершается автоматически.

В ознаменование великого изменения он ниспослал на землю парочку небольших катаклизмов. На земле забушевали землетрясения, извержения вулканов, бури и наводнения, а по небу заметались, как сумасшедшие, кометы и метеоры.

Затем спокойствие восстановилось, и началась жизнь по новому распорядку. Господину Рвениусу дозволено было смотреть вниз, и он радовался, глядя, как люди претворяют в жизнь его планы.

Поначалу отличия были не так уж заметны, просто всех людей вдруг охватила невероятная жажда знаний. Все учились дни и ночи напролет, без устали, ни на секунду не останавливаясь, 390 дней кряду. Наконец, по-видимому, усвоили всё. Программа по знаниям на всю жизнь была выполнена. Люди вдруг прекратили ученье и принялись за труд. Непрерывно, без единой передышки, стучали молотки и лопаты, крутились станки, шли поезда, и так почти 12 с половиной лет, с утра до вечера и с ночи до утра. Густым облаком потных испарений окуталась земля. Потом совершенно неожиданно, словно по сигналу всеобщей забастовки, работа повсюду прекратилась.

– Вот замечательно, – говорили люди, – теперь уж нам никогда в жизни не придется работать.

Господь тоже возрадовался, заметив, какие они все стали счастливые, и одобрительно похлопал государственного советника Рвениуса по плечу. Реорганизация превосходно себя оправдывала. Но вот в людях проснулась могучая сила любви. Чудесная пора настала на земле, вечный цветущий май. 750 дней подряд люди только и делали, что неутомимо предавались любви, с утра до ночи и с ночи до утра. Но внезапно всё это кончилось. И никогда больше ни о какой любви люди уже не помышляли.

Человечество погрузилось в непробудный сон. Никогда ещё не имела земля такого мирного вида. Как хвалебная песнь господину директору Рвениусу возносился к небесам вселенский храп. 14 лет и ещё несколько месяцев на земле царил сон. Затем все люди враз проснулись.

Преисполненные благодарности, принялись они молиться; они молились, всецело посвящая себя религии, упражнениям духовным. Длилось это, не прерываясь ни на мгновение, ровно 420 дней и ночей. Затем и эта задача была раз и навсегда выполнена, и всё с не меньшей интенсивностью отдались упражнениям физическим – различным видам спорта и военной подготовке. Усталости никто не чувствовал, занятия шли непрерывно, и на 1640 часов мир превратился в грандиозную спортивную площадку. Тут у людей обнаружился голод. Пора физических упражнений внезапно кончилась. Все приступили к еде. Ели без передышки 760 дней, то есть более двух лет подряд, и, надо сказать, с неизменным аппетитом.

Тогда с едой на всё время их существования было покончено, и никогда больше не суждено было им вкушать никаких яств. Пора материальной пищи сменилась порой пищи духовной. Всё человечество принялось за чтение и читало 380 дней кряду. Впоследствии никто уже ни разу не бросил взгляда на книгу или газету. Может быть, именно чтение и породило у людей жажду дальних странствий, хотя и в самой вселенской планомерности могло быть заложено наступление особой поры – поры путешествий.

Всяк и каждый путешествовал и ничем иным не занимался. Ни один человек не сидел дома. Все непрестанно носились по земному шару: в поездах и автомобилях, на машинах и самолетах, пешком. Людей ничто не утомляло. Длилось это 420 дней и ночей, затем время путешествий навсегда миновало. Воротившись домой, все вдруг почувствовали неодолимый интерес к театру и кино. Дни и ночи напролет шли нескончаемые представления. И никто даже на минуту не отвлекался на другие занятия. Почти четыре года длилось это сладостное время, затем и оно миновало. Оно сменилось эпохой кабаков и ресторанов. Человечество провело там безвыходно 2 года.

Этот период сменился куда менее приятным. 320 дней и ночей человечество просидело на унитазе, ни разу не привстав… Все обрадовались, когда этот период наконец-то навсегда кончился. Но что касается гигиены, то он имел весьма опасные последствия. Все люди, без исключения, заболели. 780 дней суждено им было болеть, не вставая с постели.

Это было последнее, что входило в их жизненные задачи. И тогда все умерли.

Государственный советник Рвениус явился к Господу для доклада и проговорил с нижайшим поклоном:

– Смею доложить Вашему Всемогуществу, что всемирная плановость хозяйства полностью внедрена.

Всевышний раскурил свою трубку, глубоко затянулся, а затем спросил:

– Ну а как же нам быть дальше?

– Разумеется, начать всё сначала, – заявил Рвениус.

– Чудненько! Но, господин государственный советник, осел вы мой ненаглядный, в таком случае годы любви надо было приберечь на конец или же отвести специальное время для обзаведения детьми. Ведь теперь всё человечество вымерло, и мне ничего другого не остается, как совершить всё сотворение мира сначала.

Государственный советник Рвениус хотел ещё что-то возразить, но мощный пинок господень уже направил его в ад.

В аду он немедленно сунулся с докладом к Люциферу, чтобы изложить ему свои предложения по реорганизации ада. Никогда прежде Люциферу не приходилось так смеяться.

– Но господин государственный советник, дорогой мой! Неужто вы не знаете? Организованный порядок – это ведь и есть сам ад!

ГУСТАВ МЕЙРИНК

ИСТОРИЯ ЛЬВА АЛОИСА

История льва Алоиса была следующая. Матушка родила его на свет и тут же скончалась. Своими слабыми лапами, мягкими, точно пуховки для пудры, старался он разбудить её, – измученный жаждой, он погибал от палящего полуденного зноя.

– Как выпивает солнце утреннюю росу, так выпьет оно и его жизнь! – вдохновенно восклицали павлины на развалинах древнего храма, с пророческим видом потряхивая радужно-сизым оперением.

Так и случилось бы, если бы не проходили мимо овечьи отары самого эмира.

Колесо Фортуны повернулось.

– Пастухов у нас нет, тьфу-тьфу, не сглазить бы! Пастухи вечно во всё суются. Отчего ж не подобрать этого львенка? – рассудили овцы. – Кстати, и вдова Бовис обрадуется, ведь она обожает воспитывать. С тех пор как её старшенький отбыл в Афганистан после женитьбы на дочери верховного княжеского Барана, ей по временам бывает так одиноко…

И госпожа Бовис радушно приняла львиного детеныша и стала выхаживать его, холить да лелеять вместе с Агнессой, своей родной доченькой.

Против был только господин Смушка Цетерум, сириец родом, кривоногий курчавый брюнет. Склонив голову набок, он молвил певучим голосом:

– Бе-бе, всё это к беде-е!

Но он всегда умничал, и потому никто не придал его словам должного значения.

Львенок подрастал не по дням, а по часам, и скоро его крестили и нарекли Алоисом.

Госпожа Бовис на крестинах не раз смахивала слезу, а служка Баранья Башка записал в книге «Алоис» и поставил три крестика вместо фамилии. А чтобы всякий сразу смекнул, что дитя-то незаконнорожденное, сделал эту запись на отдельном листе.

Детские годы Алоиса текли подобно светлому ручейку. Он был хорошим мальчиком и не мог вызвать нареканий, разве что за какие-нибудь тайные шалости. А уж до чего умилительно было смотреть, как пасется малыш вместе с ягнятками и по-детски беспомощно, однако со здоровым аппетитом старается разжевать жесткие пучки тысячелистника, которые застревают у него между длинных клыков.

Каждый день они с сестричкой, малюткой Агнессой, и её подружками ходили гулять в бамбуковую рощу, и то-то было там веселья да разных игр да утех!

– Алоис, – всякий раз просили девочки, – покажи нам когти, ну, пожалуйста, Алоис!: – А стоило ему выпустить когти, девчушки хихикали, краснея, шушукались и возмущались: – Фи, как неприлично! – Но потом всё равно опять просили показать.

Глубокая сердечная склонность рано зародилась у Алоиса к маленькой тонкорунной Схоластике, любимой дочурке господина Смушки.

Часами сиживал он подле неё, а она плела ему веночки из незабудок. Если они оставались наедине, он читал ей такие прекрасные стихи:

Хочешь ты пасти барашка?

Дам тебе ручного я:

Щиплет травку белый бяшка

И играет у ручья… ^[25]

И она проливала сладкие слезы умиления.

А потом они играли среди сочной луговой зелени и резвились до упаду.

Когда он, разгоряченный ребяческими забавами, приходил вечером домой, госпожа Бовис, задумчиво поглядывая на его гриву, только и говорила: «Молодо – зелено!» И ещё: «Ах, сыночек, что-то ты нынче опять разлохматился!» Матушка Бовис была сама доброта…

Алоис достиг отроческого возраста, и главной радостью его сделалось ученье. Первый ученик, в школе он всегда отличался образцовым прилежанием и примерным добронравием, а по пению и ритмическим танцам неизменно получал высший балл.

– Правда ведь, маменька, – говорил он каждый раз, принеся домой похвальный отзыв господина учителя. – Правда ведь, когда я вырасту, я смогу стать директором театра?

И всякий раз госпожа Бовис украдкой утирала слезу. Милый мальчик, невдомек ему, что эту должность может занимать лишь самый настоящий баран. Она вздыхала, гладила его по головке, приветливо помаргивая глазами, и с нежностью глядела, как бежит он на лужок делать уроки, – нескладный такой, с тоненькой шейкой и кривоватыми слабыми ножками, какие бывают у подростков.

«Осень наступила…» И тогда было сказано: «Детки, будьте осторожнее, не ходите далеко, особенно в сумерках, когда солнышко садится. В недобрые края пришли мы – кровавый убийца, свирепый персидский лев творит здесь разбой».

И всё более диким становился Пенджаб, всё мрачнее, всё суровее природа.

Скалистые отроги гор близ Кабула вонзаются в зелень долин, бамбуковые заросли встают дыбом от страха, а над болотами лениво витают белоглазые демоны лихорадки, при каждом вздохе исторгая тучи ядовитой мошкары.

Овечье стадо в молчании и страхе шло ущельем. За каждой скалой – смертельная опасность.

И вдруг воздух содрогнулся от жуткого глухого рева – вне себя от ужаса овцы бросились бежать.

Огромная тень метнулась из-за ближней скалы – прямо на господина Смушку, который шел последним.

Могучий старый лев!

Господин Смушка, без всякого сомнения, погиб бы, но в этот миг произошло нечто совершенно непредвиденное. В веночке из маргариток, с букетиком георгинов за ухом, мимо галопом промчался Алоис, заливисто блея: «Бе-е, бе-е!»

Словно молния ударила тут в землю – старый лев застыл на месте и в безмерном изумлении уставился вслед беглецу.

Долго не мог он издать ни звука, а когда наконец свирепо зарычал, Алоис был уже далеко и в ответ снова проблеял: «Бе-е, бе-е!»

Битый час простоял старик, погруженный в глубокое раздумье: всё, что когда-либо доводилось ему слышать или читать о разнообразных обманах чувств, перебирал он в своей памяти.

Но тщетно!

Холодная ночь спускается в Пенджабе на землю во мгновение ока. Зябко поеживаясь, старик застегнулся на все пуговицы и побрел в свое логовище.

Но сон бежал от него, и когда в облаках зеленым огнем разгорелся гигантский кошачий глаз полной луны, лев встал и пустился вдогонку за стадом.

Лишь на рассвете нашел он Алоиса: тот, по-прежнему с цветочками в гриве, сладко спал под кустиком.

Лев положил ему лапу на грудь, и Алоис вскочил с испуганным «бе-е».

– Сударь! Оставьте же наконец это ваше «бе-бе»! С ума вы сошли? Да что ж это делается, господи боже, ведь вы лев!

– Прошу прощенья, мне очень жаль, но вы заблуждаетесь, – несмело отвечал Алоис. – Я барашек.

Старого льва так и затрясло от ярости.

– Вы что, потешаться надо мной вздумали?! Всяких там бяшек – на здоровье, можете морочить, сколько вам угодно…

Алоис прижал лапу к сердцу и, устремив на льва ясный, открытый взор, сказал с подкупающей искренностью:

– Слово чести, я баран!

Тут старик ужаснулся, как низко пал его соплеменник, и велел Алоису рассказать о себе.

– Всё это, – резюмировал он, выслушав историю Алоиса, – весьма загадочно и совершенно непонятно, но то, что вы лев, а никакая не овечка – это точно. Если вы, черт возьми, мне не верите, то извольте сравнить ваше и мое отражения вот здесь, в пруду. И давно уже пора вам научиться рычать подобающим образом, смотрите, вот так: р-р-р-р-р! – Он так зарычал, что вода в пруду подернулась рябью и стала похожа на наждачную бумагу. – Ну-ка попробуем! Смелей, это совсем не трудно!

– Р-р… – робко начал Алоис, но сразу же поперхнулся и закашлялся.

Старый лев нетерпеливо поглядел на небо:

– Ну вот что, учитесь, упражняйтесь теперь самостоятельно, а мне пора домой.

Он посмотрел на часы:

– Ах, черт! Уже полпятого! Ну, мое почтение! – Лев помахал лапой и поспешно скрылся из виду.

Алоис стоял как громом пораженный. Значит, вот оно что! Ведь совсем недавно он окончил гимназию, где ему, можно сказать, как дважды два доказали, что он баран, а теперь!.. Именно теперь, когда он избрал поприще служения Мельпомене! А как же… как же Схоластика? Он даже заплакал: «О, Схоластика!»

Ведь они уже обо всём условились – как он придет к её папеньке и маменьке и прочее…

И матушка Бовис говорила ему на днях: «Смотри, сынок, будь пообходительней со старым Смушкой, ведь у него денег куры не клюют. Такого тестя тебе и надобно, при твоем-то богатырском аппетите!»

События недавнего прошлого проносились перед духовным взором Алоиса. Вот однажды на прогулке он рассыпался в комплиментах перед господином Смушкой, превознося его цветущий вид и богатство:

– Как я слыхал, вы, ваша милость, являетесь владельцем замечательного предприятия по сбыту бараньих голяшек, и оно, как говорят, положило основу вашему состоянию?

– Ну, торговал я этим товаром, – ответил Смушка довольно неохотно и подозрительно покосился на Алоиса.

«Наверное, я глупость тогда сморозил, – подумал Алоис, – но ведь всё же говорят…»

Какой-то шум отвлек его от воспоминаний. Значит, всему, всему теперь конец! Уткнув голову в лапы, Алоис заплакал, и плакал он долго и горько.

День и ночь миновали, и вот наконец ему удалось побороть себя.

Осунувшийся от бессонницы, с глубокими тенями под глазами, предстал он перед овечьим стадом, величественно развернул плечи и издал грозный рык:

– Р-р-р-р-р-р-р-р!

Ответом был гомерический смех.

– Пардон, я хотел сказать, – от смущения Алоис начал заикаться, – я только хотел сказать, что я… понимаете ли, я… я – лев!

Миг изумления, гробовая тишина… И тут же вновь поднялся невообразимый шум и гам, посыпались насмешки, издевательства, выкрики, тонувшие в громком хохоте.

Лишь когда вышел из стада господин Симулянс, пастор, и сурово приказал Алоису следовать за ним, галдеж утих.

Должно быть, между ними произошло обстоятельное, серьезное объяснение, ибо, когда они вернулись из зарослей бамбука, глаза проповедника сверкали огнем ревностного благочестия.

– Помни же, сын мой! Ме-е-е! – Таковы были его заключительные слова. – Потаенно расставлены по земле сети лукавого, м-ме! Денно и нощно искушает он нас, заманивает к колючкам, ибо, м-ме, пребываем мы во плоти нашей! Зри, сыне! М-ме! Всем нам должно, м-ме, неустанно печься об искоренении в нас всяческой львятины и смиренно следовать Новому завету, м-ме, и да будут услышаны молитвы наши ныне, присно и во веки веков, м-ме! А то, что привиделось тебе вчерашним утром на берегу пруда, забудь, ибо то было наваждение бесовское. Анафе-ме-ма! И последнее, сын мой. Женитьба – дело благое, сим исцелишься от темных порывов плоти твоей, что радуют нечистого. Так поспеши же, м-ме, соединиться с девицей Схоластикой Мерлушкой Цетерум, и да будет потомство ваше многочисленно, как песок морской. – Он возвел очи горе. – Сие поможет тебе нести бремя плоти и… – Тут речь его перешла в песнопение:

У-ме-ей страда-а-ть

И не-е роп-та-ать!

С этим он удалился.

В глазах у Алоиса стояли слезы.

Три дня он не говорил ни слова, только без устали очищал нутро свое от скверны. Однажды ночью ему приснилась львица, которая сказала, что она – дух его покойной матушки, и с негодованием трижды плюнула ему под ноги; наутро он с гордо поднятой головой явился к пастору и провозгласил, ликуя, что сатанинское наваждение окончательно покинуло его и что ныне он раз и навсегда отрекается от любых мыслей и готов слепо повиноваться во всём своему пастырю.

Ну а господин Симулянс, пустив в ход всё свое красноречие, замолвил словечко за Алоиса перед родителями девицы Схоластики и попросил их благословения сему браку.

Сначала Смушка Цетерум и слышать о свадьбе не хотел, брыкался, бодался и блеял: «Да он никто! Да он нищий!» Но в конце концов, супруга сумела подобрать ключик к его сердцу.

– Смушка, – сказала она, – послушай, Смушка, ну чем он тебе не угодил? Чего тебе ещё? Ты глянь, ведь он же блондин!

И назавтра сыграли свадьбу.

Бе-е!

ЧИТРАКАРНА^[26], БЛАГОРОДНЫЙ ВЕРБЛЮД

Послушайте, а что это за штука такая – бусидо^[27]? – сказал Леопард и пошел с туза треф.

– Бусидо?… Гм… да… – рассеянно пробурчал Лев. – Бусидо?

– Ага, бусидо! – Лис яростно шлепнул по земле козырем. – Что ещё за бусидо?

Ворон собрал карты и принялся тасовать.

– Бусидо! Это же последний крик моды, последний визг, лучше сказать, последний фасон, стиль такой новый, японский, знаете ли, правила хорошего тона, вроде нашего Книгге^[28], только на японский лад. Вот, скажем, у вас неприятности – значит, надо любезно и приветливо осклабиться. Предположим, оказались вы за одним столом с австрияком, да ещё офицером, а вы тут – улыбочку! Брюхо болит – улыбайся, помирать пришла пора – опять же скаль зубы! Плюнут тебе в душу, а ты всё равно в ответ – улыбочку! И притом особенно обаятельную. В общем, улыбочка, улыбочка и ещё раз улыбочка!

– А, эстеты, как же, слыхал. Оскар Уайльд^[29], ох… – Лев боязливо поджал хвост и перекрестился. – А ещё что?

– А то, что восточное бусидо теперь в большой моде, раз уж славянская волна пошла на убыль. Читракарна, к примеру…

– Какой ещё Читракарна?

– Как, неужели не знаете? Ну и ну! Читракарна, благородный верблюд, который всех сторонится и всегда держится особняком, ведь это же такая знаменитая личность! Понимаете, однажды Читракарна прочитал что-то Оскара Уайльда, и тотчас ему донельзя опротивело общение с собственным семейством, с тех пор он и странствует в долине уединения.

Одно время поговаривали, что он подался на запад, в Австрию, но там и без него такая прорва…

– Тсс! Тихо! Слышите? – шикнул тут Леопард. – Кто-то шуршит!

Звери прижались к земле и притаились, неподвижные, как камни.

Шорох и треск ветвей слышался всё ближе, и вдруг тень от скалы, под которой сидели все четверо, дрогнула, заколыхалась, начала пучиться и расти, расти, расти…

Надвинулась темной горой, и вот… вытянулась вверх длинная шея с набалдашником, похожим на башмак…

Лев, Леопард и Лис словно только того и ждали – одним махом прыгнули на скалу. А Ворон взмыл в воздух, точно лист черной бумаги, подхваченный порывом ветра.

Горбатая тень принадлежала верблюду, который взобрался на скалу с другой стороны. Теперь при виде хищников он затрясся всем телом в смертельном страхе и даже выронил свой шелковый носовой платочек.